Тепло зимнего ветра

Илья Виногорский никогда не носил перчаток. Даже в январе. Его пальцы всегда были красными от холода, но он говорил, что так он чувствует жизнь лучше. Он сидел у окна кафе на Литейном, где пахло старым деревом, чернилами и чуть-чуть — корицей. Напротив него стоял пустой стул. И чашка, которую он заказал «на всякий случай». — Вы действительно думаете, что он придёт? — спросила официантка, ставя перед ним горячий чай. Илья пожал плечами. — Он ведь сказал: «Может быть». А это уже не «нет». Он ждал. Шарф — синий, с белыми нитями — сползал с плеча. Он поправлял его нервно, как будто этот жест был для него впервые. И в какой-то момент — он не услышал, как дверь отворилась, как зазвенел колокольчик — перед ним сел человек с глазами, как дубовый ствол. Евгений Шварц. — Извиняюсь за опоздание. На Литейном опять пробки — будто сама реальность не хочет, чтобы мы встречались. Илья усмехнулся, но взгляд его стал мягким. — А может, наоборот. Задерживает, чтобы мы больше ждали. Сильнее хотели. Шварц молча смотрел на него. Потом протянул руку и, на мгновение поколебавшись, коснулся его обмороженных пальцев. Они были холодные, но в этом прикосновении было что-то тёплое, словно их обволокла сказка. Илья поправлял шарф в который раз — тот всё сползал с плеча, как назло. И когда он в очередной раз потянулся за ним, чужая рука перехватила его запястье. — Ты с ума сошёл? — голос Шварца был резкий, но не грубый. — У тебя пальцы ледяные. Что ты вообще творишь? Неужели так трудно надеть чёртовы перчатки? Виногорский пожал плечами, как всегда с лёгкой полуулыбкой: — Так я чувствую, что зима настоящая. — Ага. А потом чувствуешь температуру под сорок и лежишь с воспалением лёгких, — Шварц не отпускал его руку. — Если ты не найдёшь перчатки до конца недели, я лично куплю тебе их. И ты будешь их носить. Хоть на шнурке, как ребёнок. Илья тихо рассмеялся: — Это угроза? — Это забота, — ответил Евгений. — Привыкай. Он наконец отпустил его руку, но тепло от прикосновения осталось. За окном всё так же шёл снег. Но теперь в этом было что-то по-настоящему живое.