Персиковый шарф и леденцы злоточения любви

Скрежетом отбивали ложки по посуде. Ножи скользили по стеклянным доскам, шинкуя сельдерей к скворчащему мясу для вкуснейшего из-за домашней рецептуры бульгоги. - Омма… Сельдерей?.. Мм… Неважно. Я там, завтра пойду с друзьями моими… Дашь 50 000 вон? - Чонин, - Женщина обтирает мокрые ладошки о боковины цветочного фартука – У тебя завтра повторный осмотр у врача. Конечно, можешь идти, милый. Но к половине четвёртого ты будешь дома, хорошо? Иди пока сделай свою домашнюю работу по английскому. Если будет сложно, скажи Хёнджину, чтобы он тебе помог. Это конечно происходило на кухне. А в другой, гораздо менее рутинной комнате, расплёстывался мечтатель. Выскабливая ногтем по подоконнику «ЛюблюЛюблюЛюблюЛюблюЛюблю». Он мечтательно потягивал проводок наушников между кончиками пальцев. Солнце стучало по полу храбрыми лезвиями золотых кинжалов, динамики скрипели затуманившим от мыслей звуком. Его любимая, никому неизвестная и для других «Скучная» Lana Del Rey разрезала лисью тишину. «Нудная» и смешная, лишь одному ему она нравилась. С её сладкими буквами текстов. Невинными, совсем детскими затеями стихов.

«My pussy tastes like Pepsi Cola…»

Его считали буржуем. Неспособным на доброе понимание цветости прибывания в не торжественном мире. Но они даже не знали, что всё время с магического 4:15 по 6:12, он проводил на гуашевом берегу, растаскивая хлебушек по клювикам голодных милашек. Птичек в его необычном понимании. Набросок смертным порохом выцветал лёжа сжатым на подоконнике. Резкий эксперимент с сигаретным пеплом не увенчался успехом. Нагая девушка на картинке постепенно развенчалась от солнца, а убрать её с палящей звезды почти смелый Хёнджин отказывался глупой отговоркой. Она, нецензурно говоря, воняет. Брат за стеклянной рамой двери шагал и тараторил с жалким корейским насловием, позоря такой заговорочный язык. Английский. Пятнадцать книг расходились в согнувшейся полке и стыдились брата своего хозяина. Лишь ради своей обожаемой Ланочки посвятился кроме рисования в изучение иностранного говорения. Он был английским аристократом, отдельный в своем увлечении от своей патриотической семьи. Хёнджин учился, писал стихи и поэмы, говорил с носителями в Omegle и мечтал улететь в светский кусок мира, поблагодарить её за дарение своей индивидуальности. Брат будто пытался голосит негромко, но был не отличим от орущей собаки. - Why, man, he do’th best..raide the narrow wordl. Like a Colossus, an’d we pet’ty men. Wal’k under his huge leg’s and peep about. To find our’selves dis’honourab’le graves. Men at some time are mas’ters of their fates: the fault, dear Brutus, is not in our s’tars. But in our’selves, that we are under’lings… голос брата - звук пенопласта по стеклу. Характерная черта корейского акцента – обрывание связи между согласными. К этому мгновению ползунок громкости перевалил за отметку «Этот уровень громкости может повредить ваш слух.» А Хёнджин впадался в мечтания, пачкая по мнению других свою руку, с его стороны раскрывая красоту кожи. По костяшкам плыли звёздочки и бабочки, разлетались и по комнате с сладкой покои. Виноградовым ароматом отдавал пахнущий фломик. Хорошо, что в супермаркете рядом с домом продаются хоть какие-то полезные вещи. Бесполезной еды было много и не нужно. Хёнджин никогда не понимал смысла такого разнообразия еды. Ресторанов, дорогих блюд, дегустаторов. Еда на то и еда – чтобы съесть её и забыть, когда она отправится в небытие. Хёнджин потреблял еду только для поддержания носящей его душу оболочки. Никогда не солил и не перчил ничего. Если бы было можно, он бы просто ел калории и полезные вещества из банок с цветастыми таблетками. Единственное что он мог потреблять с удовольствием, это леденцы на палочках «Chupa-Chups». Эта едкая сладость, питала его энергетически. А свой возлюбленный выбор отдавал кокакольному. По той же причине он пил Pepsi cola. Ну в общем, напитки на корне солодки питали его любовь. Вот и сейчас он развёртывал тугую обёртку своего внутреннего счастья. Брат всё же решил «спуститься» до просьбы о помощи и бесцеремонно распахнул наостежь дверь, махнув на бедную смысловую бумажку с нежным требованием. «Не входите не постучав. Если не хотите быть съеденным подкроватным монстром.» - С английским мне помо-.. А, ну ты тут как обычно? Сосёшь. У тебя зубы сгниют все скоро. -  Да? – Хёнджин будто неспециально, но назойливо вырвал конфету из губ, издав чпок. - Ты куришь у себя же в спальне. Воняет ужасно. Не устал дышать нагорью? И этот несуразный кореец ждёт, что ему помогут? Пусть будет чистосердечно просить своего «Хёна», а не называть его выблядком. Так его может здесь позвать лишь сам Хёнджин, ведь на это есть свои причины. Этот мальчик треснул его детство своим рождением и проживанием в семье Хван. Но Хёнджин… он добрый и не будет так называть никого. Ведь все, даже с гнилой оболочкой имеют разноцветастую душу. У Хёнджина, например, она была голубой. Как небо, для других не досягаемое и скрытное. Со своими облаками и звёздами. А самой его заметной звездой была родинка под глазом. Это был очень сложный знак судьбы. В китайской мифологии, видная точка под глазом признак божественной красоты. А в японской же эта отметина – клеймо страданий. - Я не собираюсь опускаться до помощи тебе, особенно, в моём любимом языке. – парировал милашка Хёнджин, снова впуская между губ мокрый леденец. Он на секунду прикрыл свой гнев, успокаиваясь от сладости вкуса «Coca-Cola» на языке. Но всё также продолжил, но теперь тихим свищением шёпота. – И о сигаретах. К твоему сведению...дымлю я твоими сигаретами, Нини. Брат от повержения смолк, яро кроясь руками в дверном проёме. Хёнджин тайно надеялся, что не обидел брата, но и скрепочно надеялся, что он решит уйти. К сожалению, не учёл деталь. Именно из его комнаты всё ветрено точно доходило в кухню, где мисс Хван отчётливо услышала первую из частей пасмурного разговора. Невовремя она решила вмешаться. Снова вытирая руки с нюдовым маникюром о фартук, она встала на защиту Чонина, укладывая руку на его плечо. Она всегда хотела мирного взаимоотношения в семье, но всё же, иногда становилась «суровой», убеждая Хёнджина послушаться его просьбы. - Джинни, ну помоги ты своему братику, что сложного? Ты просто так занимаешься английским всё время, что будет плохого если ты поможешь? – Эхо в коридоре повторяло это проклятое предложение как мантру, словно это оглашение срока за преступление. Но Хёнджин не был виноват. Хёнджин, прыскнув, цокнул розовым языком. Теперь он точно не отвяжется и не сбежит, через входную дверь, как обычно делал. Надзиратель-омма сразу бы схватила за лисий хвост, удерживая словно зверушку - Ну хорошо. Иди… в гостиную. – Хёнджин слез с нагретого места, чтобы залезть в издавна украшенный дюжиной наклеек шкафчик, выдвинув полный любви и плотных часов учёбы ящик. Пока он поочерёдно складывал на разрисованную ладонь энное количество тетрадей, в голове летали божьи коровки, нервно придумывая как бы хозяину своей теплой берлоги сбежать. На руке в мгновение всплыла стопка блокнотов, каждая на обложке именуемая «Hwan Hyunjin №1, №2, №3…» Одна из самых пышных тетрадей, она была недостойной просто покоиться в стопке, поэтому он взял её в свободную руку, любуясь своими воспоминаниями. Вся обложка кроме строчек для подписания была уклеена разного рода «Мусором.» Красивые засушенные веточки под прозрачным скотчем, наклейки, более ценные чтобы вешать их на шкаф, и полные-полные стараний страницы. Сколько часов он проводил в метаморфозе с этой склейкой бумаги… И сейчас от неё исходил желтый солнечный свет, запах побережья, и блеск утренней росы. Он отвлекся, возвращая её на законное место, прощаясь взглядом с подоконником и лезвиями кинжалов. - Тетрадки не тереби так долго. Я в гостиной буду ждать. Неси. – Будто потеплевший, Нини вышел, как и Мисс Хван, уверенная в том, что утихомирила конфликт, она оставила проём пустующим. Но не оставалась пустующей голова Хёнджина. Божья коровка вдруг засветилась, когда Хёнджин ласково оставил на столе стопку, словно фурия щёлкнул свою дверь с замком. Он скользнул по коленям к нижней полке большого шкафа. Отворив её, Хёнджин подтянул пальцами за задние язычки затёртые кеды, которые он 3 месяца назад вытащил из свёрнутой оммой мусорки, стоящей около выходной двери. Она всегда парировала тем, что они «деформируют стопу, и надо бы уже выкинуть эти старые и грязные кроссовки, и купить что-то нормальное». Но он не мог так просто отпустить столько прогулок и изведаний на «новую обувь». Поэтому он забрал их из вагона посмертного поезда, и спрятал далеко в шкафу. Сейчас они, просунутые звёздочкой шнурками, больше, чем пригодились. Такие родные и готовые на приключения. Это была одежда, которая ему нравилась. Ещё ему нравилась футболка, надетая сейчас на торс. Омме также очень не понравилось, когда на молочной ткани, он посадил пару ягодных пятен, цвета массака. Ему же приглянулось, нечаянные кривые кружки, которые он преобразовал рисованными веточками, в две спелые вишни. Хёнджин отворил белое окно, высвобождая стрекотание за ним, и свою скорую свободу. Перекинув ногу на выступ бетона, опираясь чтобы спрыгнуть, он вытянулся в жаркий свет и тепло, отличающееся от белых морозящих стен. Но квартира ответственно не хотела выпускать его из оков злостных слов матери и требующего взгляда младшего брата. И остро-отчаянно выпирающим гвоздём, она ухватилась за угол любимой футболки. Теперь мама снова вздохнёт, из-за ещё одного несовершенства в его одеждах. А для него это будет новая отметина воспоминаний. Коснувшись пальцами в обуви земли, он вдохнул полной грудью чистый запах освобождение. Хёнджин уже знал куда направляться. Туда, где его не заклеймят. И это только потому, что там никого нет. Обычно подростки его возраста проводят времена в сомнительных частях района за бутылками дешевого соджу, скидываясь на них группами. Хёнджина алкоголь противил. Его быстро и противно брало, и больше пробоваться не решился, просветлел. А эти дети пили, чтобы чувствовать своё господство и похожесть на взрослых. Минуты спортивного бега привели его в шелест бриза, заполненным апельсиновым сиянием вечернего солнца об воду. Из надежд его вырвал смех. Знакомый и едкий. Чужой смех катился по ушным перепонкам, отчего божьи коровки запаниковали и стали биться о стенки черепа. Хёнджин онемел. Он совершил ошибку – обернулся, даже зная, кто это стоит. Этим его шпионский план и рассекретился, когда раздался оклик. - ХВАН ХЁНДЖИН? – слова звучали утверждающе, когда вслед за потоком голоса, все пятеро устремили свой богомольный взор на него, – Жесть у тебя патлы. Не повернулся – не узнали бы вообще. Волосы у него вовсе не отросли, просто последние пару лет в школе, Хёнджин для вида закалывал их, создавая видимость не очень длинных волос. Сейчас они струились по загривку, и он сам не понял, как по случайности открыл свою истинную сущность им. Другой из одноклассников продолжил издёвки, цепляясь на новый субъект осмотра. - Хёнджин-а, что у тебя на руках? –  Всё тело Хёнджина жало стыдом, когда он начал прикрывать руки. Не для них это был вид. И они не имели права просить показывать. - А футболка почему с дыркой? Упал что-ли? Реально? – Прикрываясь сильнее, Хёнджин не осознавал, что сам оказывает им услугу. Бабочки расплывались, показывая с торжеством себя чужим глазам. Они всё никак не улетали от чужих глаз. Но вид на эти прекрасные крылья был не для этих хищников, готовых вцепиться ради забавы. Хёнджин силой оторвался от нитей взглядов. Разнервничатый, он рванул прочь по-английски – не попрощавшись. «И что они там вообще забыли?» - как обычно, сам с собой говорил Хёнджин. Сейчас стоило бежать, а куда? Ноги тянули его вдоль берега, и сам он не заметил, как разменявшийся пейзаж перед глазами зазеленел. Он регулярно приходил на берег, но его путь всегда ограничивался краем воды. Песочные плески от ног сменились тяжестью земли. Ветки мохнатых кустов кротко и мягко гладили пробегающего мимо. Солнце ложилось на покой. Хёнджин затормозил, когда вид однотипных деревьев оборвался раскидным полем. Ноги сковало нытьём от бега. Он спустился к коленям, давая отдых бедным костям. Он крылся за кустами и глядел, словно преступник, на интересующий деревянный объект вдалеке. Скорее всего телега. Восстанавливая дыхание, Хёнджин на выдохе встал. Но его движение что-то цепко оборвало. Он опустил взгляд на хватку — это шарик репейника схватил край футболки. Отцепив кружок, футболка хлопнула по телу, и Хёнджин увидел свои кеды. Только уже полностью облепленные. Лесные круглишки увесили скрученные звёзды на кедах. Сев на корточки, он принялся чистить их. Маленькие крючки всё не получалось выкрутить из плетёных шнурков. Когда наконец выдирает последний, его больно цепляет за палец. Он сразу дёргает руку и растирает подушечкой раненый боковой валик. Это место не хотело его отпускать, как и квартира. Но сейчас он сам хотел остаться здесь. Хёнджин встаёт, но видит уже темнеющее небо. Этот романтик думал совсем не про время, когда сегодня сбегал. Ночь его всегда привлекала, ему хотелось когда-нибудь проникнуть в её мрачность. Ощутить ночной холод по хребту. Но одному, ему такому открытому, было просто опасно находиться в тайной темени. Так что сейчас он не сможет изведать новое место. Он разворачивается, к сожалению, идя домой. Хёнджин машинально пришёл к двери и надавил на ручку. Хотя, омма наверняка закрыла дверь. Придётся лезть обратно в окн… А. Она открыта? Ручка резко и легко прогнулась под ладонью и с холодным скрипом открыла дверь. Все лампочки в доме были выключены. Он максимально осторожно закрыл за собой. Но всё равно, даже его шаги были слышны в полной тишине. Все спали. Хёнджин снял обувь для беззвучности. И мельком прошёл до своей комнаты. Но теперь уже дверь не поддалась. Он ведь сам её и закрыл. Видимо придётся выйти и реально залезать через окно. Но решение проблемы нашлось само, когда носком стопы раздался теребящийся звон. Хёнджин съежился до бесшумного жгутика. Но он вернулся в прежнее состояние, разглядев связку ключей. Зацепив пальцем связывающее колечко, выхватывает нужный, помеченный лаком для ногтей, ключик. И наконец-то попадает в родную, вечно пропитанную солнцем, комнату. Хёнджин закрывает дверь и валиться на кровать. И практически сразу засыпает под приятный от лунного света ветерок.

«-Раз он через окно убежал, то пусть через окно и возвращается. Я дверь закрываю.

Мисс Хван захлопнула дверь до двух щелчков. Не смилостивившись, она пошагала в направлении общей с мужем спальни.

Чонин раздражённо выдохнул…»