Дикий райский сад

      Красный.       Красный давно стал нашим цветом. Цвет крови, боли, одиночества. Цвет разочарования, скорби и моих так некстати проснувшихся чувств. Цвет, окрасивший мое безразличие ко всему сущему. Цвет наших встреч — будь то мелководье или атласные простыни.       — Не хочется тебя отпускать, Лэйн. — Борис говорит негромко, дотрагиваясь длинными пальцами до волос у моего виска, и светлые пряди иногда цепляются за его холодный перстень. — Жалею, что не смог прикоснуться к тебе, когда еще был живым.       Молчим — секунду или целую вечность. Я захлебываюсь в океанских глубинах его глаз и не хочу спасаться. Борис стоит, прислонившись бедром к ребру стола, укрытого кровавой скатертью, я — сижу на столешнице, опираясь на руки.       — Ты можешь сделать это сейчас, — произношу наконец и облизываю вмиг пересохшие губы.       Меня заполняет новым чувством. Желания. Жажды. Голода. Голода до человека, его тепла, понимания; голода до нормальных чувств.       Прикоснись. Дотронься до меня, Борис. Не так — невесомо и ласково; дотронься по-настоящему, выпуская на волю всю суть нашей связи. Поглоти, посели за своими ребрами, разорви в клочья, уничтожь, но дай тебя попробовать.       Однако он только качает головой:       — В этом мире я не знаю наверняка, что является правдой. Если когда-нибудь и позволю себе подобное, то только в реальности.       Он наклоняется ниже, смотрит в меня глубже, будто бы разглядывает саму душу. Она отвратительна, верно? Она как острый осколок кривого зеркала — и им можно перерезать горло.       Борис — слишком. Слишком правильный со мной, слишком трепетный, слишком осторожный и бережный. Слиш-ком.       — Для чего эти рамки? — спрашиваю почти беззвучно, подаюсь к нему ближе.       Мечтаю в него вцепиться — руками, губами, зубами, — вжаться так, чтобы срастись, стать статуей, залитой бетоном, которую уже не смогут разъединить.       — Чтобы ты никогда не сказала, что все это было лишь выдумкой. — Его голос становится вкрадчивее, теперь Борис почти касается моих губ своими, наши дыхания смешиваются, воздух достигает точки кипения. — Чтобы не смогла отречься от меня. Чтобы помнила прикосновения…       И он прикасается — ведет по моей нижней губе, затаив дыхание, несильно нажимает, заставляя меня приоткрыть рот; я дотрагиваюсь до его пальца языком, рисуя на чуть шершавой подушечке круг, потом прикусываю. Сколько раз эти пальцы нажимали гашетку ружья и холоднокровно всаживали в еще теплую плоть острое лезвие ножа? И ни разу не проникали в меня.       Играть так я не хочу. И не намерена. Наши встречи слишком редки, мы по разные стороны миров — при этом оба ни живые, ни мертвые — и во мне нет никакой уверенности, что однажды окажемся за одной линией. И мне недостаточно этих мимолетных встреч: не то снов, не то видений — я хочу сразу все.       Во мне вспыхивает неожиданная мысль. Она неправильная, лишенная морали, она ничем не лучше амитала, который вкачивают в вены, чтобы залезть в черепную коробку и копошиться там грязными липкими пальцами. Так нельзя. Но и я сама — не образец чего-то верного, я — словно неудачный эксперимент, нечто девиантное, не вписывающиеся в каноны и рамки. Я — изломанное, бракованный образец.       Но это сильнее меня — внутри вспыхивает алый огонь, он разливается по венам, проникает в кости, впитывается в мышцы. Перед глазами появляется пелена того же алого цвета — она походит на слезы, что застилают взгляд, — но не исчезает, если моргнуть, пролегает где-то гораздо глубже, чем просто под веками.       Перед самой гибелью Борис смешал свою кровью с кровью отродий, он стал зараженным — правда, оказался сильнее и смог частично это сдержать; но суть не меняется: он — отродье, и я могу этим управлять. Либо хотя бы попытаться.       — На колени, — не произношу это, а яркой сигнальной лампой заставляю вспыхнуть в сознании. — На колени, Борис Романов, прямо сейчас.       И он опускается. Смиренно и преданно, положив ладони на мои бедра, которые разводит в стороны. Смотрит на меня снизу вверх, будто бы пораженный, поверженный, но точно не проигравший. Его порочным взглядом можно поджечь преисподнюю и заставить возликовать грешников, славящих бога, давно покинувшего наш разлагающийся и покрытый мерзкими струпьями мир.       — Дотронься, — вновь приказываю.       Борис ведет кончиком носа по внутренней стороне бедра, пальцами повторяет путь по внешней, чертя неведомые узоры. Без новых указов цепляет пуговицу на джинсах, а затем молнию, сдвигает одежду вниз, роняя при этом обувь куда-то в красную воду, — избавляется от лишнего. Скользит руками по выступающим ребрам вверх, задирая топ, пробирается под тонкий лиф, оглаживает грудь, заключая в плен длинных пальцев, обжигает кожу металлом кольца.       Он рисует по ареолам, сжимает затвердевшие соски. Его ласки осторожные и одновременно уверенные, они аккуратные, но граничат с грубостью — линия слишком тонка, а я готова вкусить боль, если потребуется. Готова болью стать и вспороть все артерии.       Превращаюсь в ком оголенных нервов — каждое его прикосновение, каждое дыхание походит на яркие вспышки, рассылающие импульсы тока по всему телу. Они, кажется, могут лишить меня разума и даже воли — дирижером буду не я.       — Дотронься, — повторяю про себя и, направляя, сжимаю золотистые пряди на затылке Бориса; они мягкие, гладкие, напоминают мне шелк, какой не трогала уже много-много лет. — Дотронься, Борис.       Буквально дрожу от желания, что завладело всем моим естеством. Я не проснусь, пусть меня даже потащат на смерть или будут резать на части, не покину чертоги места, которое хочется называть не иначе как Ничто и Нигде. Но название не имеет значения, если здесь есть Борис — такой же аморальный в своем желании что-то почувствовать.       Чувствуй меня.       Борис впивается пальцами в мои бедра — жми сильнее, оставь на мне свои знаки. Но он аккуратен и не причинит мне боль — больше не причинит; ничто не сравнится с его смертью, которую именно я ему даровала.       Языком Борис издевательски-медленно и мучительно-сладко скользит по влажным складкам, лаская каждый миллиметр разгоряченной кожи, выбивая из меня низкий протяжный стон. Он проходится по всей промежности, обводит клитор, затем нажимает на него кончиком — и повторяет.       Выгибаюсь, упираясь ступнями в его плечи, стону громче, запрокинув голову, готовая отдаться без остатка и исчезнуть. Не знаю — не помню — ощущала ли я нечто подобное хотя бы раз в жизни. Но это, в общем-то, значения не имеет — значимы лишь мы, застрявшие между жизнью и смертью.       Борис не торопится, он будто бы наслаждается сам, продолжая впиваться пальцами в кожу, — пусть останутся синяки, глубокие, темные, чтобы я наверняка знала, кому отныне принадлежу. Я — добыча, поверженная еще в зимнем лесу близ Роткова, трофей, сдавшийся в плен добровольно. Я — его.       Борис, продолжая трахать меня и вылизывать, смотрит вверх из-под длинных ресниц, и во взгляде его пляшет сам Сатана. Готова прямо сейчас продать ему душу, подписать расписку кровью, лишь бы продолжал, не отпускал меня ни на миг. Плевать, правда это или мои больные фантазии, извращенная реальность или игры уставшего подсознания, явь, доступная не всем, или сладкий сон, в котором хочется остаться вовеки.       Борис становится для меня всем: прошлым, настоящим и даже призрачным будущим. Он заполняет пустоты беспамятства, он позволяет то, за что порицают. Он отражает меня — я отражаю его. Мы двое — сломанные игрушки в большом магазине, забытые где-то под прилавком, брошенные в пыль, списанные как брак или утеря. Мы оба мертвы — буквально и метафорически. Мы похожи. Нет, мы — одинаковы.       Борис толкается глубже, быстрее, добавляет пальцы — и я теряю свой мнимый контроль, нити управления рвутся. Стону громче, отчего звук гулким эхом скользит по воде — та идет мелкой рябью. Откидываюсь назад, опираясь на локоть, второй рукой сильнее сжимаю волосы, пытаясь задать нужный ритм, — и через секунду разлетаюсь на части звездой, что сорвалась с неба. Дрожу и скулю, не в силах совладать с чувствами, кусаю губы, задыхаюсь от экстаза, что наполняет вены.       Я — все.       Борис с довольной ухмылкой встает с колен. Место это парадоксально — его одежда не промокла в бесконечной мелководной реке цвета свежей крови. Он большим пальцем вытирает уголок своего рта, комментирует:       — Про деликатес я не шутил. Ты — изумительное лакомство, Лэйн.       Чувствую, что от подобного мои щеки пылают, походя на цвет окружающей нас обстановки.       — Прости, — уцепившись пальцами за его рубашку, сажусь прямо, обвиваю ногами торс, прижимая к себе; Борис обнимает мои плечи и гладит по волосам. — Я… я тобой управляла. Как отродьями. Все это было… не по-настоящему.       Мне стыдно. Но ощущение удовлетворения сильнее совести — еще одно неопровержимое доказательство моей убогой сущности.       Борис мягко смеется, и я немного отодвигаюсь, непонимающе глядя на него, вопросительно выгибаю бровь.       — Я сделал это, потому что хотел, — отвечает, сжав пальцами мой подбородок, и снова смотрит в глаза. — Но остальное отложим до нашей реальной встречи.       Вместо правильной и нужной рефлексии о собственной неполноценности в плане обычных человеческих реакций и эмоций подаюсь ближе, трусь о шершавую ткань брюк, натянутую в районе твердого члена. В ответ Борис одной рукой сжимает мне горло, заставляя запрокинуть голову, и впивается в губы жадным, изголодавшимся поцелуем, немедленно проникая языком в мой широко открытый рот. Влажно. Грязно. Глубоко.       После нужна минута передышки, и я утыкаюсь Борису в плечо и искренне верю — мы еще обязательно встретимся. Мы сделаем все по-настоящему, правильно — для нас; и, возможно, — абсолютно неверно для других. Хорошо, что на других мне давно плевать, как и на себя.       А на Бориса — нет. Он — чертов парадокс моей проклятой жизни.       Я поглощу его ад, позволю на мне выместить, высечь, оставив пылающие болью полосы; он примет мою боль, которую всажу между ребрами острым осколком и проверну. Мы почувствуем, каково это — жить с постоянно ноющей раной; не на плоти, а глубже — на том склизком органе, что называют сердцем.       Мы — оба разбитые и искалеченные собственной жизнью, образуем одно целое — красную планету с глубокими ранами-кратерами, наполненными горечью до краев. И там, среди пепелища и зловонных утрат, среди неживого и покрытого песками забвения, наконец-то высадим наш дикий райский сад.