Опустите оружие и поднимите руки

У Лололошки едва ли нашлось бы нужное количество верёвки, дабы точно достать до высоких потолков бункера, да и зацепить ее там совсем не за что. Едва ли бы у него нашлось достаточно лекарств для смертельной передозировки, и, наверное, резать себе руки было бы слишком долго и мучительно. Скафандр отлично защищает от многих повреждений, особенно его шлем, потому высокие здания тоже откидывались. Так каким же образом Лололошка захотел убить себя? Револьвер. Кацпер переместился в его бункер в момент вскрика и громкого выстрела, в тот момент, когда раздался влажный звук и глухой стук чего-то о металлический пол. Лололошка издавал странные, хрипящие звуки, и в панике дрожал, пока кровь стекала на пол. Малецки застыл. Только вот, Лололошка не попал себе в голову. Он снёс себе часть челюсти, но промахнулся. — Лоло...лошка? Ноги Лололошку не держат. Мерзкий влажный звук и всхлипы. Сколько раз Кацпер слышал это за всю свою карьеру? Лололошка невнятно что-то бормочет, но даже слабые гласные перекрываются всхлипами. Он пытается что-то сказать, отчаянно закрывает лицо руками и отползает, стоит Малецки в несколько шагов подойти к нему и упасть рядом. Лололошка правда пытается, но связать слова в предложения, когда у тебя снесло половину челюсти и язык держится на верном слове — не самое простое занятие. Колени пачкаются в крови. Куртка пачкается в крови. Кажется, кровь везде. Конечно, Малецки наблюдал это всё совсем не раз. Он смотрел и смотрел на то, как полубоги, боги и мироходцы выносят себе мозги раз за разом. В конце концов, насколько передовыми не были бы технологии Организации, самые неприятные детали им никак не скрыть и не убрать. Он слышал мерзкий влажный звук и эхо выстрела у себя в голове не раз. Он лично подкидывал своё оружие страдающим, и под их всхлипы и жалкий скулёж смотрел на то, как их головы разлетаются на ошмётки. Да и, честно говоря, процент суицида среди штурмовиков не такой уж и низкий, и Малецки как руководитель навидался многого. У Кацпера безумно дрожат руки и, кажется, сглотнуть просто невозможно. Слабыми пальцами он нащупывает брошенный рядом планшет и думает запросить разрешение на использование протокола номер- номер он не вспоминает. Какие, к чёрту, протоколы, какая бюрократия! Перед ним хрипит Лололошка и сгибается пополам, бессмысленно царапает себе щёки и не может унять тряску! Малецки потряхивает, пока негнущимися пальцами тянется в карман куртки. У каждого уважающего себя штурмовика это есть, и он кидал себе это куда-то во внутренний карман, но руки не слушаются и не могут найти устройство. Искра Лололошки едва ли что в нём регенерирует — кожа розовеет и затягивается, но челюсть на место она не вернёт. А маленькая штучка, совершенно секретный секрет «на всякий случай» для штурмовиков его опыта и его ранга — конечно. Малецки стоило бы потратить её на себя. Лололошка мотает головой, смотря на странный предмет у него в руке. Он пытается отползти. Впрочем, плевать. Руки Малецки трясутся, трясутся ужасно, но в голове не роются мысли в панике. Он хватает Ло аккуратно за щёки и кривится, смотря на кровавое месиво на чужом лице. Его пальцы слабо давят на устройство до щелчка, и Кацпер сосредотачивается: он появился как раз в тот момент, когда Лололошка выстрелил, значит, лишь немного раннее временного отрезка куда ткнул он... Расколотые ошмётки зубов, порванная в клочья кожа, мясо и осколки кости в обратном порядке стали разворачиваться и вставать на свои места. Мгновение, и идеальное маленькое лекарство для штурмовиков работает на высший класс: челюсть у Лололошки как новенькая. Ни шрама, ни единого напоминания о произошедшем. Лололошка потерянно хватает ртом воздух. Его глаза широко раскрыты, смотрят сквозь Малецки. Лицо у Кацпера даже не дрогнуло. Его руки всё ещё трясутся, и с усилием он проглатывает тошноту, а Лололошка хватает его за плечи и невнятно что-то бурчит. Кацпер хлопает его по предплечьям. Всё это — наверное, нереально, вот как быстро всё развивается. Сон или странные галлюцинации от неправильного перемещения, но никак не реальность. Чтобы его друг попытался убить себя на его же глазах? Детское тело и подводит слабостью, и дрожью, и тошнотой, разум же... Нет, стоп. — Лололошка? Лололошка моргает и кое-как фокусирует взгляд на Малецки. Ему, вроде как, больше не должно быть больно, так чего же он всё ещё плачет? — Я-а-а... Я, я... – потерянно всхлипывает тот, и окончательно наваливается на Кацпера обессилено. Буквально в паре метров от них лежит револьвер. Запятнанный кровью, с полным барабаном (одной пули нет), так, протянуть рукой — и можно хоть ещё стрелять. Кацпер аккуратно давит Лололошке на макушку и отводит его взгляд в совершенно другую сторону. — Ну... ну ладно, всё, всё, чего ты... Лололошка хватается за его куртку и плачет, плачет, плачет. Спереди вся куртка пропитана кровью. Сзади — слезами и соплями. Всхлипы, рваные вдохи и выдохи, неразборчивое бормотание. Лололошка не может дышать и путается во вдохах и выдохах, и Малецки поглаживает ему спину. Слегка постукивает, когда Ло не может выдохнуть. С каждым новым вздорогом от всхлипа привкус во рту всё омерзительнее и кислее. Ни в одном протоколе не написано, что говорить, если перед тобой рыдает твой друг, что так и не смог убить себя. Кацпер смотрел на трупы без половины головы и равнодушно писал отчёты о их смерти. Он открывал двери и находил лишь бессознательные тела коллег. И Аса, конечно же, никогда не говорила ему о таких ситуациях. — Дыши, дыши, – хлопает снова Ло по спине, – всё закончилось, ты больше не... умираешь? Что нужно говорить? Что нужно сказать, чтобы Лололошка снова не потянулся к пистолету, стоит Кацперу отвернуться? — Да, да, сейчас всё хорошо. Всё хорошо. Второй рукой Малецки тянется к макушке Ло и гладит жёсткие волосы, даже если и приходится неудобно вывернуть ладонь. И не даёт даже периферийно увидеть оружие совсем рядом. Его рукав пропитывается слезами быстро. — Н-н... – язык Ло спотыкается о согласную, и он громко сглатывает, – н-ничего не... хорошо-о. — Всё, э-э, будет хорошо. Всё будет хорошо. — Из-звини, извини, извини- Малецки зарывается пальцами в макушку. Нет, его правда сейчас, видимо, вывернет. — Всё хорошо. Всё хорошо, Ло. — Я не знаю почему, – Лололошка закашливается, и его голос безумно дрожит и ломается – почему я-я это сделал... Я, я просто увидел револьвер и, и, и следующее что я делаю это... эт-то... В желудке всё холодеет. Одна импульсивная мысль — вот, что граница между жизнью и смертью для Лололошки. Один порыв, и он решает умереть. Один момент забвения, и он тычет дулом себе в челюсть. — Прости меня, прости, пожалуйста, извини, извини, я не знаю почему, я-я не знаю... Лололошка захлебывается в своих извинениях и слезах. А Малецки, кажется, уже до самого нутра пропитан ими. — Извини, я ошибся, я-я сделал гл, глупость, я не знаю почему, я, я, я надеялся что всё это п-прошло... Он теряется в своих же извинениях, крупно дрожит, мямлит что-то без единой цельной мысли, истерически рыдает. На языке скапливается горечь. Что Малецки стоит сказать? Что надо сделать, чтобы эта ситуация закончилась? — ... Всё хорошо, Ло. Всё хорошо. Я... э-э.... не злюсь...? Лололошка всхлипывает громче. — Я, я думал это от оди... одиночества. Что-то влажное утыкается Малецки в шею. Лололошка некрасиво сгибается и горбится, сжимает в руках пропитанную слезами куртку и обнимает Малецки так крепко, как только может. — Но эти мысли... вернулись. Прости меня, пожалуйста, прости, прости, я, мне жаль, мне так жаль, я сделал глупость, я не знаю по, почему... Малецки тихо вторит ему «Всё хорошо», и Лололошка плачет от этого сильнее. Ком в горле никак не исчезает. Всё это. Совершенно нереально. Просто невозможно, немыслимо, чтобы Лололошка прямо сейчас рыдал Малецки в плечо и бормотал извинения, совсем невероятно, чтобы он — из всех, всех! людей, – попытался наложить на себя руки лишь из-за одного порыва. Чтобы Лололошка, тот Лололошка который направлял револьвер на Пита, пытаясь выбить ответы, который уворачивался и выбивал себе побольше времени, который делал всё, лишь бы не погибнуть ни на отвязке, ни отказав Организации, выдумывая новые условия и правила... чтобы он? Нет, нет, никак нет. Исключено. Чтобы он думал об этом ещё в те моменты, когда был совершенно один? Чтобы он думал об этом сейчас? — Мне было т-так плохо... Я думал, мне л-лучше... Всхлипы становятся всё реже, и больше горячих слёз у себя на рукаве Малецки не чувствует. То, что сейчас происходит это, наверное, и правда сон. Через время и дрожь Лололошки унимается. Тот лишь шмыгает носом и всё так же обнимает Кацпера. — Моя челюсть. Что ты... сделал? Малецки понимает не сразу, что Лололошка задаёт не риторический вопрос. Голос выходит слабо, а мысли идут неохотно, вспоминая что за штучку он там использовал. — Это устройство, что через некоторые километры выдают всем штурмовикам. Так, на всякий случай. Организация учитывает все вероятности будущего. Если бы я, например, раздавил себе ногу на задании, или случайно выстрелил из оружия и попал себе в руку, я смог бы использовать его и восстановиться, не отвлекаясь от задания. ... Оно одноразовое, если что. — А-а... извини, что потратил на меня. — Всё нормально. ... —...Расскажи ещё что-нибудь. Я... не хочу тишины. Да, Малецки тоже теперь как-то безумно неловко сидеть в молчании, хотя в бункере не так уж и тихо. Но что сейчас можно рассказать вообще? Разве сейчас можно просто начать беззаботно говорить о том, что Малецки делал и куда сходил и что выпил, как он иногда болтает с коллегами? Это вообще уместно? Неловко. Мгновения назад Лололошка всхлипывал и захлебывался в крови, а сейчас предлагает Малецки свесткую беседу ни о чём. Штаны, куртка — всё отдаёт неприятным холодом и мерзкой липкостью от мешанины всего на свете. Лололошка всё ещё обнимает его. И Кацпер, конечно же, никуда не девается. — Кхм, ну... ладно. Этот цикл должен был быть моим выходным и я хотел в боулинг сходить, но с утра... Малецки должен был заскочить сюда едва ли на сантиметр но, ладно. Ладно. Если Лололошке будет так легче, если поможет ему успокоиться — и не даст снова взяться за револьвер — Малецки, конечно, поболтает ни о чём. Ло мычит понятливо и немного сбивчиво, не в такт его словам, однако, видимо, и правда слушает. А значит — всё хорошо. Всё же, наверное, надо будет обсудить этот момент и следующие действия с Асой. А пока что, пока Кацпер рядом и отворачивает его от револьвера и Лололошка не один, всё хорошо.