Как будто все еще можно быть "семьей"

Утро потянулось лениво, как одеяло — чуть тяжеловатое, чуть влажное от сна. За окном — редкий майский дождь, не настоящий, а как будто тренировочный: небо просто капало, без злобы. Скарамучча проснулся от тишины. Странно — не от шума, не от боли, не от тревоги. А именно от того, что было… спокойно. Он лежал, разглядывая потолок. Серый, с мелкими трещинами. Слушал, как в кухне скрипит старый пол, как шуршит ткань, как тихо гудит чайник. Пахло тостами и кофе. В ушах ещё звучал голос женщины из опеки: «Результаты проверки мы сообщим в течение недели». Её вежливая улыбка. Её идеальные ногти. Её взгляд, когда она смотрела на игрушки Яэ, аккуратно разложенные по коробкам. Было ощущение, что его только что отпустили на условно-досрочное. Он встал, накинул худи поверх майки, прошёл на кухню. Там уже сидела Яэ — волосы растрёпаны, но заколка на месте. Она пила какао с маршмеллоу, расставив ноги на табурете, как всегда. А Кадзуха стоял у плиты и клал на тарелку яичницу, аккуратно, как будто у него был диплом по этому делу. — Ты рано, — хрипло сказал Скарамучча. Кадзуха обернулся. — Ты — тоже. Садись. — А Яэ? — Сегодня дома. В садике трубу прорвало. Горячей воды нет, воспитатели в панике. Позвонили утром. Сказали: если есть с кем оставить — лучше оставить. Яэ кивнула, как маленький профессор: — У нас вода есть, потому что у нас волшебная труба! И ещё Кадзуха всё умеет чинить. Скарамучча опёрся о спинку стула и чуть усмехнулся: — Ну да, Кадзуха у нас теперь сантехник. — Я вообще-то разнорабочий, — фыркнул тот. — А сегодня — повар. Он подал тарелки: тосты, омлет с сыром, пара ломтиков помидора. Всё было нарезано аккуратно, красиво. Скарамучча понял, что сам так не умеет. И вряд ли научится. Они ели молча. Слышно было, как дождь царапает подоконник. — Ты вернёшься на работу? — вдруг спросил Кадзуха, не глядя. Скарамучча отложил вилку. Медленно. Как будто вопрос был опасен. — Не знаю. Наверное. Мне нужна зарплата. — А справка? Тебе же нельзя поднимать тяжести. — Не собираюсь штангу тягать. Просто буду осторожней. — Просто? — переспросил Кадзуха спокойно. — А если опять в больницу? Скарамучча сжал пальцы. — А что ты предлагаешь? — Найти работу полегче. Может, удалёнку. Или помощником в чём-то. Главное — быть дома. Быть с ней. С собой. А не загоняться, что если ты не вкалываешь до срыва — то ничего не стоишь. Скарамучча опустил взгляд. Он не знал, что ответить. — Это сложно, — наконец сказал он. — Я всю жизнь только и делал, что выживал. Не знаю, как просто… жить. Кадзуха кивнул. Понимающе. — Но можно попробовать. Вместе. Яэ в это время принялась рисовать на салфетке. Яркий маркер скользил по бумаге. Она вскинула голову: — Брааатик? — М? — А ты Кадзуху любишь? Скарамучча замер, вилка повисла в воздухе. Кадзуха тоже застыл, потом отвернулся к мойке, будто там что-то срочно требовало его внимания. — Это ты к чему? — тихо спросил Скарамучча. — Просто, — сказала Яэ серьёзно. — Потому что он тебя всегда гладит взглядом. И ты не ругаешься, когда он тебя будит. Даже когда бурчишь — всё равно не злишься. — Это не значит «люблю», — пробормотал Скарамучча, чувствуя, как щеки начинают гореть. — А ты краснеешь, значит — да, — сказала она и довольно кивнула. — Я так в мультике видела. Кадзуха хрипло рассмеялся. — Учёный нашёлся. — Я художница! — поправила она и снова уткнулась в свой рисунок. Скарамучча опёрся лбом о руку. — Ты мне жизнь сломаешь, коротышка. — Нет, я тебя спасаю! — бодро отозвалась она. И в какой-то момент Скарамучча вдруг понял: она права. Вечером квартира будто выдохнула. Тишина не давила, как раньше — она просто была. Уютная, мягкая. Дождь закончился, но капли всё ещё стекали по стеклу. Яэ уже спала, свернувшись в кокон из одеяла, с её любимым кроликом в обнимку. Лампочка, которую принёс Кадзуха, светила тёпло-жёлтым, почти как закат. Скарамучча сидел на полу, прислонившись к дивану. В руках — чашка чая. Кадзуха рядом, тоже с чашкой. Молчали. Не от неловкости — просто слов не требовалось. — Она тебя правда спасает, — вдруг сказал Кадзуха. — Яэ. Скарамучча чуть усмехнулся, не отрывая взгляда от стены. — Не уверен, что я того стою. — А я уверен, — тихо ответил Кадзуха. Пауза. Скарамучча перевёл взгляд на него. Впервые за весь день — по-настоящему. — Ты почему вообще так… держишься за нас? За меня? Кадзуха опустил глаза. Поставил чашку. Провёл пальцами по ободу. — Знаешь, в детдоме было одно место — под лестницей. Узкий угол, где никто не доставал. Там была тряпка, грязный мячик, и пахло пылью. Я туда прятался, когда приходили взрослые. Те, что выбирают. Пары, семьи. Скарамучча молчал. Он слушал. — Я всегда думал, что если буду хорошим — меня возьмут. Мыл посуду, убирался, читал сказки младшим. Но никто не брал. Или брали других. Или просто… смотрели мимо. Он усмехнулся — криво. — Когда мне исполнилось восемнадцать, мне дали ключ от квартиры и сказали: «Теперь ты сам по себе». И всё. Ни семьи, ни дома. Ни «доброе утро». Он посмотрел на Скарамуччу. Не прячась. — Ты не идеален. И Яэ не идеальна. Но когда я захожу к вам — я знаю, что это дом. Даже если грязно, даже если ругаемся, даже если тяжело. Это — место, где меня ждут. Где я нужен. А ты спрашиваешь, почему я держусь? Да потому что я впервые живу. Скарамучча сжал чашку так, что она чуть не треснула. — Прости, — сказал он вдруг. — За всё. За то, как выгонял. За то, что был груб. Я просто… — …не умел по-другому, — договорил Кадзуха. — Я знаю. Я тоже не сразу научился. Они замолчали. Но теперь — это было другое молчание. Спокойное. Тёплое. Потом Скарамучча заговорил первым: — Ты ведь всё ещё живёшь один, да? Кадзуха кивнул. — Хочешь… остаться? Ненадолго. Или… дольше. Он сказал это тихо. Почти шёпотом. Но Кадзуха услышал. Тот не ответил сразу. Но улыбнулся. Честно. — Хочу. И в этот момент в коридоре раздался голос Яэ — сонный, шепчущий: — Я знала, что вы влюблены… Они оба обернулись. — Я не сплю, просто у меня глаза отдыхают, — продолжила она серьёзно. — А вы всё равно шепчетесь, как в мультике. Скарамучча прижал ладонь к лицу. — Спи, мелкая. — Угу, — зевнула она и свернулась обратно. — Только не забудьте сказать друг другу, что любите. А то не считается… Они переглянулись. Кадзуха пожал плечами: — Ну, теперь у нас нет выбора. И впервые за долгое время Скарамучча засмеялся. Настояще. Утро было странно спокойным. Не настораживающе — просто… по-настоящему тихим. Скарамучча проснулся не от криков, не от того, что Яэ прыгнула ему на грудь, а от шуршания на кухне и приглушённого голоса Кадзухи. Он лежал, не двигаясь, прислушиваясь к знакомым звукам — глухому гулу чайника, лёгкому топоту босых ног. Что-то в этом утре было по-домашнему тёплым. Таким, каким утро в его жизни не было очень давно — может, никогда. — Яэ, давай быстрее, или опоздаем, — услышал он голос Кадзухи. — Я иду-у, я же не робот! — пробурчала девочка. Скоро она заглянула в комнату — только чтобы убедиться, что он проснулся. Подбежала, обняла за шею. — Пока, братик! Я расскажу, что ты скоро вылечишься! — Лучше молчи, — буркнул он, но она уже выскочила за порог, смеясь. Дверь закрылась. Снова наступила тишина. Но не пустота. Он медленно выбрался из постели, спина ныла, но терпимо. Сделал себе кофе, сел у окна. В голове — ничего. Ни мыслей, ни тревоги. Просто утро. Серое, спокойное. Когда часы показали ближе к полудню, дверь снова щёлкнула. Голоса в коридоре — радостный голос Яэ и усталый, но довольный — Кадзухи. Она тут же побежала переодеваться, а Кадзуха зашёл в кухню, оставив сумку у двери. — У нас новости, — сказал он, улыбаясь. — Что она натворила? — сразу насторожился Скарамучча. Кадзуха хмыкнул, налил себе воды. — Она громко и с гордостью сообщила всему саду, что у неё две папы. Один строгий и ворчит, а другой приносит булочки. И всё это при воспитателях. Скарамучча едва не подавился воздухом. — Она что?? — Ну, как есть. Потом ещё добавила, что любит обоих, даже когда они спорят, кто будет мыть посуду. Он прижал ладонь к лицу. — Меня завтра вызовут. Или тебя. — Возможно, но… дети, знаешь ли, впечатлительные. Один мальчик спросил, может ли у него тоже быть два папы, если один будет приносить мороженое. Скарамучча тяжело выдохнул, но в глубине души ощущал нечто странное. Не страх, не злость — тепло. Смех Кадзухи не раздражал. А история с садиком… она не была унизительной. Наоборот — будто что-то стало на место. Яэ вернулась в комнату, уже в домашней одежде, и сразу полезла к нему на колени. — Братик, а ты любишь Кадзуху? Он замер. Она смотрела серьёзно, без тени шутки. Кадзуха тоже застыл, не делая ни жеста, ни звука. Скарамучча отвёл глаза, словно на него направили прожектор. — Любопытная ты, — пробормотал он, пряча смущение в кружке. — Просто если любишь — скажи. А если нет, всё равно скажи. Чтобы он не грустил. И с этими словами она зевнула и устроилась рядом, уткнувшись лбом ему в плечо. Кадзуха стоял у дверного косяка, наблюдая за ними. В глазах — что-то мягкое, неуловимо тёплое. Не ожидание, не требование — просто понимание. Скарамучча покачал головой. — Она нас погубит, — сказал он. — Возможно — ответил Кадзуха. Скарамучча снова посмотрел на Яэ. На мягко колышущееся одеяло, на её руки, обнимающие плюшевого кролика. Он вздохнул — не устало, а тихо, спокойно. Да. Возможно, именно так и выглядело спасение.