мученик

котов человек хороший, идеальный со всех сторон: зож, веганство, лёгкость свободомыслия и дифирамбы о силе добра; если бы все сыновья маминых подруг могли собраться в единого трансформера, то это был бы один полноценный юлий — не меньше. или так только кажется. у котова голос спокойный всегда, улыбки с лица не сходят и пальцы сцепляются на уровне груди, но жесты не нервные — от них чем-то одухотворённо-уверенным несёт, на гранью с липовой возвышенностью. у котова практики конкуренции не терпят, им само мироздание ноты вытягивает, и мир у котова делится только на до банальности простые цвета: чёрный и белый. а ещё солнце на его горизонте сменяется ночью за одно беспощадное мгновение — утро и вечер сходят за бесполезные полутона. у левина запас невербального не бесконечный: поджатые губы, насмешливо приподнятая бровь, закатывание глаз, сложенные на груди руки, недовольное постукивание ногой, смешки да фырчание — а потом по второму кругу. и третьему. и четвёртому. котову как будто плевать на недовольство под носом, когда можно ругаться с теми, кто стоит в другом конце зала и точно не подойдёт, чтобы добавить полумесяцу на лбу космических оттенков немного ниже, под глазом. максима от игнора прёт только больше — ангелина никогда его не игнорировала, его собутыльники никогда его не игнорировали, и начинать эту тенденцию с зарвавшегося ангелочка левин не хочет. бог любит мучеников. максим ещё ни разу не слушал чьи-либо комментарии с таким вниманием. каждое слово — триггер, каждое слово — атас после длительного гитарного соло. а ещё они все невпопад и не о том — бьют мимо мишени, но прямо в левина. у котова всё получается как-то смазано, между строк, но с огромным подтекстом; максиму и зацепиться-то за что-то сложно, а всё это обобщённое скользит между пальцев эфемерной божественной благодатью. и поэтому цепляет ещё сильнее. левин в гримёрке слушает красновское заунывное о том, что сравнение с холодильником — это ни капельки ни литературно, ни тонко и вообще — бред. максим думает, что эту духовку давно следовало бы прикрыть, но раздающийся в ответ тихий голос заставляет мужчину отвлечься от телефона и уставиться на чужую хлопковую пижаму практически перед носом — узкие проходы, стулья, длинные ноги и плотные тела не совместимы. — а как нужно? — котов артёму в глаза смотрит и улыбается. левин тут же представляет, как по этим непонятным коричнево-зелёно-голубым глазам разливается обжигающее тепло. артёму этого представлять не нужно. артём — гопота, пусть и интеллектуальная, пятки от земли не отрывает да перед случайной ласковостью не тушуется. тут же начинает довольно пиздеть про шепса своего: снисходить до чего-то рыцарского, возвышать до клоунского и захлёбываться слюнями. левину кажется, что это сквозящее в каждой фразе пидорство заметил бы даже слепой да услышал каждый глухой. но котов и здесь выделяется. начинает что-то тихонько мычать под нос, — это слышит только находящийся несуразно близко максим, которого, сука, до сих пор игнорируют, — а затем в два широких шага, как балахон позволяет, к краснову подходит, резко прижимаясь своим ебаным полумесяцем к чужому виску. артём пытается оттолкнуть, но его прижимают ближе и шепчут что-то насильно. чересчур тихо — настроившийся максим не слышит нихрена. — ...а ещё он апельсины любит, — заканчивает юлий громче и довольнее, а потом краснова из своих медвежьих объятий выпускает. артём пялит то в пол, то в стену задумчиво, неуверенно и с самим котовым взглядом встречаться не хочет. — ольга вам об этом не рассказывала, да? — насмешки юлия звучат безобидно всегда, когда нет желания обидеться принципиально. залипший левин обижается на котова просто за факт существования. краснов башкой своей лысой из стороны в сторону крутит, бросает практически агрессивное: «вам бы не стоило лезть не в свои дела». но потом сматывается из гримёрки, схватив все свои вещи чересчур быстро и чуть не упав из-за выставленных в проходе левиновских ног. котов довольно ухмыляется. и переводит взгляд на максима. всё такой же тёплый. всё такой же смазанный и практически безэмоциональный. максим стучит пальцами по коленке, отбивая привычный ничего не значащий ритм. судя по виду юлия, ничего не _значавший_. в освободившейся гримёрке котов не констатирует очевидное «волнуетесь» или не спрашивает этичное, но бесполезное «как вы себя чувствуете?». он не произносит ничего и даже не подходит — так и стоит полусгорбившись, собирая отголоски красновской энергетики. а ещё он еле заметно машет указательным пальцем — вверх, вниз, вправо, влево. дирижирует. левин послушно стучит пальцами по коленке. «спасибо за музыку» не вслух, не разрушая атмосферу, а проявляясь чем-то до кошмарного честным на закате сознания. максим понимает простое — его негативное невербальное чужое божественное не трогает, даже не смеет. оно задаёт ритм, который котова питает, насыщает до отвала. юлий честный и юлий идеалист — чужие негативные басы превращает только в отдающий неопытностью и неосторожностью сарказм. максим понимает простое — его не игнорировали, с ним работали. с его шипящей волной и яркими эмоциями, нетерпением и проверяемыми на крепкость устоями. но бог никогда не говорит открыто. бог любит мучеников. левину с новообретённой истиной прикольно. теперь прозрачно, теперь по-настоящему, а следующий виток в рапсодии начинается с хруста колен, когда мужчина встаёт со стула. котов, только что устроивший чужую личную жизнь да спаливший перед левиным способ пополнения своей энергетической кормушки, светит ещё более ярким солнцем, чем обычно. стоять близко максиму нравится. у юлия по мелодии играет в каждом из многих простых выдохов, но левин не музыкант и даже не танцор. к счастью, движения этой части им выучены давно; не выучен соигрок — и «садись, левин, два» разносится по полной аудитории, стоит только котову потянуться первым, а инициативу не отдавать. максим касался губами, максим целовал, но максима никогда не целовали. юлий делает именно это: нагло забирает партию левина, а тот другую даже не учил. ему бы сейчас полумесяц блядский у виска почувствовать и тоже советам покивать, но его не спрашивают и играют с ним по-другому. левин отшатывается, пялит ошалевши, а котов, сука, всё ещё непоколебимо уверенный. и всё ещё ухмыляется. разве что, в глазах у него уже не привычные нежность с теплотой в догонялки играют, а такие демоны пляшут, что череватовский толик бы перекрестился. максим думает, что у святоши, на самом деле, внутри не счесть доньев. максим думает, что котов со всей своей неестественностью чужими голосами запоёт и победу вырвать сможет. если захочет. левина по щеке хлопают мягко. словно собаку хвалят за правильные мыслительные процессы. — вы не видели влада? — у юлия получается как-то слишком просто. максим машет головой, а в мыслях сравнение. такое бы даже артём оценил, если бы не счёл чересчур простым: котов — ебаная сирена, пока они все — глупые отчаянные моряки. да и мученика левин определил неверно, но это доходит не сразу. только тогда, когда чужая спина исчезает во тьме прохода.