Вы в (не)надежных руках

Пустота. Я открыл глаза. Первое, что я увидел — белый потолок. Чужой, незнакомый. Он казался таким бесконечно пустым, что я чуть не уснул снова, уставившись на него. Капельница… Я посмотрел на прозрачную трубку, по которой медленно капала жидкость. Это… капельница? Почему я знаю, что это? Что я вообще знаю? Я попытался вспомнить хоть что-нибудь: имя, место, события, хоть какой-то якорь в сознании — но ничего не было. Пусто. Белый шум. У меня появилось предположение, что я нахожусь в больнице. Наверное... Но почему? Откуда я здесь вообще? Вопросов было много. А ответов... ответов не было ни на один из этих вопросов. Лежать было неудобно, тело словно было налито свинцом, но сил двигаться не было. Приходилось терпеть. Из раздумий меня вывел чужой голос. Шум, точнее ссора. Я приподнял голову — настолько, насколько позволяли остатки сил, — и увидел двух человек: девушку и парня. Они о чём-то ожесточённо спорили. Мне не удавалось разобрать слов, всё звучало как приглушённый гул. Ни один звук не цеплялся за разум. Хотелось просто тишины. Я попытался рассмотреть их. Девушка была среднего роста, ниже парня где-то на голову. Её светлые волосы до плеч были аккуратно уложены — по бокам заплетены в тонкие косички, соединённые сзади. На ней был полосатый кардиган — чередование белого и жёлтого цвета. Напоминало солнце. Под ним — белая майка и юбка в этот же цвет. Парень же стоял спиной ко мне, и разглядеть его было сложнее. Единственное, что бросалось в глаза — волосы, чёрные как уголь, растрёпанные, будто он провёл рукой по голове раз десять подряд. На нём была чёрная толстовка, а на шее — наушники. Казалось, он и правда очень любит чёрный цвет. Внезапно девушка замолчала. Она заметила, что я, лежащий на больничной кровати, пришёл в себя, и тут же поспешно вышла из комнаты. Парень, оставшийся в палате, усмехнулся, провожая её взглядом. Похоже, он остался доволен исходом их разговора. Когда он обернулся, я смог разглядеть его лицо: чёткий профиль с лёгко выраженными скулами, тонкий нос, небольшие губы. А этот человек… довольно симпатичный. Но размышлять было некогда — как только наши взгляды встретились, парень мгновенно оказался рядом с кроватью. Он начал задавать вопросы. Слишком много вопросов… — Ло? Ло, боже, ты в порядке? Скажи что-нибудь, пожалуйста! Как вообще так получилось, что ты попал под машину? — Он склонился передо мной — весь побледневший, с дрожащими руками, будто сам только что вышел из кошмара. Глаза… такие полные ужаса и облегчения одновременно, как будто за последние часы, дни или даже недели он пережил целую вечность. Это не просто волнение. Это была боль: настоящая, глубокая, как у человека, который уже почти попрощался… но чудом получил шанс снова увидеть дорогого человека. Я не знал или не помнил его, но сердце больно защемило из-за ощущения, что мы раньше были очень близко знакомы. Я смотрел на человека, склонившегося передо мною и рассматривал его голубые глаза. Они были такими завораживающими… хотелось просто смотреть в них и ничего не отвечать. Эти глаза внушали спокойствие, хотя в них виднелось волнение, потому что я долго не отвечал на вопросы. Но… что я могу сказать? Я ничего не помню, я не знаю этого человека, склонившегося передо мной, что сказать? В этот момент я понял, что меня сильно напрягало. Холод, от которого не спасало тонкое одеяло. Я повернул голову, чтобы посмотреть откуда идет ветерок. Холодом веяло с приоткрытого окна, за которым виднелась совсем неясная погода — дождь. Это, почему-то, опечалило меня. — Прости… но я ничего не помню, — я проговаривал все это медленно вслух, потому что связывать речь было довольно сложно. — Ни то, как я попал в аварию и ни то, кем ты являешься для меня с той девушкой. Я… ничего не помню. — эта новость явно ошарашила парня, потому что из-за близкого расстояния на его лице можно было рассмотреть всю палитру эмоций: сначала парень перед ним не уловил смысл моих слов, потому что я до этого довольно долго молчал, а потом тихо говорил. А теперь парень, поняв их смысл, сначала расстроился, — это можно было понять по опустившимся бровям и потускненному взгляду — позже обрадовался какой-то мысли у себя в голове и сказал: — Ну что ж, видимо, сейчас с этим уже ничего не поделаешь, — сказал он, выпрямившись. — Меня зовут Дилан. Мы были близкими друзьями… до инцидента. А та девушка… Он не успел договорить: в палату вошла она, та самая, и женщина в белом халате — вероятно, врач. Доктор подошла к кровати и начала меня осматривать. Пока она работала, Дилан исподтишка смотрел на девушку — сдержанно, но явно с раздражением. Она же выглядела виновато. Очень. Тишину нарушил голос Дилана — он произнёс то, что до этого знали только они вдвоем. То, что звучало бы как плохая шутка, но оказалось суровой реальностью. — Доктор, как я понял, Ло ничего не помнит после аварии. Врач устало посмотрела на Дилана, потом на меня, и наконец, произнесла: — Ситуация такая. Физически мистер Харрис почти в норме: за время комы тело восстановилось. Но психика… — она покачала головой. — Память, как вы и сказали, утрачена. Я назначу препараты, которые могут помочь, но гарантии нет. Доктор перевела взгляд на меня, потом снова на Дилана: — У вас есть ещё полчаса, потом мистеру Харрису нужнен отдых, если не физический, так ментальный. Думаю, через недели полторы его можно будет выписать. Я передам рецепт с необходимыми лекарствами. К сожалению, это всё, что я могу сделать на данный момент. С этими словами она покинула палату. Как дверь закрылась, девушка, до этого стоявшая в стороне, подошла к кровати. Она недолго смотрела на меня, будто решаясь на что-то, а затем осторожно и крепко обняла, настолько, насколько плзволяло наше неудобное моложение. От нее исходил тонкий аромат апельсина или мандарина... что-то теплое, вызывающее в памяти странное, но родное чувство. Я не мог взаимно обнять девушку – руки по прежнему не слушались. Я лишь слегка вздрогнул, ощущая тепло её прикосновения. Спустя несколько мгновений, девушка отстранилась. Всё это время Дилан наблюдал за происходящим с видом, в котором читалось плохо скрываемое раздражение. Что между ними произошло? Почему он так явно недолюбливает её? И тут я понял, что всё ещё не знаю, как её зовут. Я, нахмурившись, слегка удивилмя своей тупости и тихо спросил: — Я ведь до сих пор не знаю твоего имени. Девушка чуть смутилась и, спохватившись, ответила: — Ой, прости. Меня зовут Шэрон. Мы раньше были хорошими друзьями… Но потом случилась небольшая ссора. Разногласия, из-за которых мы почти не общались некоторое время. Я очень надеюсь, что мы сможем всё вернуть… заново, Лололошка. Я задумался. Что это была за “небольшая ссора”, после которой мы перестали говорить друг с другом? Это не звучало как нечто незначительное. Но сейчас не время расспрашивать — не при Дилане, который до сих пор стоял в стороне, хмурясь. Интересно, он всегда такой, когда рядом Шэрон? Когда мы с Диланом оставались наедине, тот даже улыбнулся мне. Почему же сейчас его лицо словно камень? Надо будет спросить. Но потом. Когда никого рядом не будет. Когда я хотя бы смогу повернуть голову без боли. И про Шэрон, и про это странное напряжение между ними. После того как Шэрон представилась, в палате повисла тишина. Я отвернулся к окну, за которым всё так же серо моросил дождь. Капли стекали по стеклу, оставляя кривые дорожки, и в этом было что-то гипнотическое. Вдруг я почувствовал, насколько утомлён — не телом, нет, — головой. Мысли были тяжёлыми, как будто кто-то сжал их в комок и бросил в угол черепа. Я не заметил, как Шэрон вышла. Дилан тоже ушёл — кто-то из персонала зашёл в палату и тихо, но настойчиво попросил оставить пациента отдохнуть. Я остался один. И это было страшнее всего. Надо было поговорить с ребятами побольше, ибо я просто потратил наше драгоценное время, которое мы могли провести вместе. Но тогда я погрузился в свои мысли, сам того не заметив. Первые часы тянулись мучительно медленно. Я смотрел на потолок, на капельницу, на прикроватную тумбочку, на окно — и всё было одинаково чужим. Казалось, что он заперт в теле, которое не до конца его. Время от времени кто-то приходил: медсестра проверяла давление, заносила лекарства, врач задавала вопросы. Я кивал, но чувствовал себя сторонним наблюдателем собственной жизни. Иногда ловил на себе взгляды. Жалость. Беспокойство. Неловкость. Позже принесли еду — жидкий суп, чай и кусочек хлеба. Я с трудом поднял ложку. Рука дрожала. Пальцы словно не слушались, как у куклы, которой кто-то неловко дёргает за ниточки. Я съел совсем немного — всего пару ложек, прежде чем отодвинул поднос в сторону, больше не притронувшись к еде. Аппетита не было от слова совсем. В палате было тихо. Слишком тихо. Только глухие звуки из коридора — чьё-то редкое покашливание, шорох шагов, едва слышный звон медицинского оборудования где-то вдали. За окном по-прежнему моросил дождь. Капли ритмично били по стеклу, будто кто-то стучал с той стороны, очень тихо, но настойчиво. Я не спал. Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как внутри нарастает беспокойство. Мысли не давали покоя. Странное ощущение пустоты внутри него то замирало, то снова возвращалось — как будто в груди зияла дыра, и оттуда время от времени что-то вырывалось, что-то острое и болезненное, но неуловимое. Я закрыл глаза и попробовал вспомнить. Сначала — почему я не забыл как говорить, смысл слов и название вещей, на которые я часто смотрю в этой палате. Почему я утратил только воспоминания, а остальное нет? Потом — просто своё лицо. Каким я был? Как звучал мой голос? Как я смеюсь, когда счастлив? Ничего. Только белый шум. Как будто память — это запылённый экран, который кто-то стёр с концов, оставив только блеклый центр. Словно это туман, сквозь который ты ничего не видишь, даже если пройдешь сквозь него. Я напрягся. Попробовал дальше что-то вспомнить. Шаг за шагом. Шэрон. Улыбка. Тепло. Запах апельсина. Но не больше. Я не мог вспомнить ни одну конкретную сцену с ней. Ни разговор. Ни момент. Только ощущение… как будто мы правда были когда-то очень близки или я когда-то её любил? А что такое любить..? Что ты чувствуешь, когда любишь? Я не знал. От этих мыслей защемило в груди. Может я любил Шэрон, но как подругу? Дилан. Глаза — голубые, слишком яркие. Слова — резкие, как лезвие. Что-то в нём вызывало доверие… и страх. Уют и тревогу одновременно. Как будто в нашем прошлом была тайна, которую лучше не трогать. Или всё рассыплется. Этот парень вызывал очень много противоречий. Я перевернулся на бок, настолько, насколько позволяли капельницы и боль в теле. Закрыл лицо рукой. В горле стоял ком. Это было мучительно — пытаться найти себя, не зная, с чего начать. Он словно стоял в тёмной комнате, полной зеркал, и ни в одном не отражался. Сердце сжалось. Я открыл глаза. Потолок был всё такой же белый, но теперь казался бесконечно далёким. Я не знал, кто я. Не знал, кому можно верить. Но я точно знал одно — что-то пошло не так. Очень не так. Но что? К утру стало чуть легче. Медсестра отметила, что я сам попытался приподняться в кровати. Врач пообещала, что довольно скоро меня переведут в общую палату. Мне предложили пройти первые упражнения на восстановление — покрутить кистями, сгибать пальцы. Всё это казалось глупым, как будто я снова стал ребёнком, учившимся жить заново. Шэрон пришла днём — принесла какой-то журнал, пару конфет и термос с тёплым какао. Она говорила мало, больше смотрела, пыталась не навязываться. Иногда её взгляд проскальзывал к моим рукам, будто она вспоминала, как они выглядели раньше — сильнее, подвижнее. — Я принесла тебе одну вещь, — вдруг сказала она и достала из сумки шарф. Потёртый, в заплатках. — Ты всегда носил его. И летом, и зимой. Он был… частичкой тебя. Я взял эту измученную тряпку. Пальцы дрожали, будто в ней заключено что-то, к чему я ещё не готов прикоснуться. Приложил шарф к лицу, вдохнул. Странный запах. Почти забытый. Кровь? Или только память о ней? Я дотронулся до голубой заплатки — она бросалась в глаза, как синяк на теле. Хотел было её снять, но Шэрон мягко коснулась моей руки. Покачала головой. В её взгляде было больше, чем слова: просьба не трогать, оставить всё как есть. Я послушался. Закрыл глаза. Попытался вспомнить хоть что-то связанное с этим шарфом. Но в памяти была лишь пустота. И всё же, где-то глубоко внутри что-то шевельнулось. Как будто шестерёнка — заржавевшая, но живая — тихо провернулась, открывая дверь. После этого Шэрон ушла почти сразу. Сказала, что мне нужен покой. Я остался один — с шарфом в руках и странным ощущением, будто в комнате кто-то ещё. Молчание теперь казалось ощутимым, как плотный воздух перед бурей. ———— Позже, вечером, и Дилан появился, когда небо за окном уже полыхало оранжевыми отблесками. Без наушников. Без привычной полуулыбки. — Она приходила? — спросил он, не утруждая себя приветствием. Я кивнул. — Уже рассказала тебе про нашу «ссору»? — Упомянула, — тихо ответил я. — Угу. — Он сел, небрежно перекинув руку через спинку стула. — Только не верь ей. Ни в чём. Особенно, когда она говорит, что всё можно наладить. Я промолчал. Пальцы сжались сильнее, вцепившись в край одеяла, будто только оно сейчас было реальным. — Я всё расскажу. Но позже. Когда ты будешь готов. — Он поднялся и остановился у двери, задержавшись на секунду. — Я рад, что ты проснулся. Правда рад. Просто… будь осторожен. Дальше мы сидели в тишине. Дилан сел возле кровати и взял мою руку. Так и сидели. Я не мог понять, что я чувствую в этот момент, я пытался, но ничего не получилось. В голове одна лишь пустота, которая раньше была наполнена чувствами и воспоминаниями. Я посмотрел на Дилана. Он выглядел умиротворённо, как будто для полного спокойствия ему нужно держать меня за руку. Глаза были прикрыты — я не мог понять, полностью или нет. Создавалось ощущение, что Дилан специально их закрыл, чтобы не смущать меня или не разговаривать со мной. Когда за ним закрылась дверь, я долго сидел, не двигаясь. Комната снова стала тихой, но теперь это была другая тишина — вязкая, будто медленно затягивающая внутрь. Шарф лежал на коленях, тяжёлый, как будто хранил в себе не только запахи и пятна прошлого, но и что-то куда более весомое. Я прислонился лбом к коленям, шарф положил между лицом и руками. Хотелось уснуть. Не думать. Не чувствовать. Но мысли не давали покоя — расползались, как трещины по стеклу. Что она не договорила? Что он умолчал? Я снова подумал о Шэрон. В её глазах было что-то… болезненное. Как будто каждое её слово было вырвано изнутри. А в голосе — усталость человека, который давно перестал надеяться, но всё ещё делает вид, что верит. А потом — Дилан. Совсем другой. Сдержанный, почти холодный. Как будто что-то держал внутри, слишком плотное, чтобы это можно было просто выговорить. Я расскажу тебе всё. Но позже. Но почему не сейчас? Я поднялся с кровати — шаг неуверенный, как будто мир качнулся. Подошёл к окну. Там за стеклом — вечер. Застывший. Неживой. Как картина, написанная холодными красками. Людей не видно, только свет фонарей, разбегающийся по мокрому асфальту. Кто я теперь — с этим шарфом, с их словами, с их молчанием? Я не знал. Но что-то начинало собираться. Медленно. Как кусочки разбитого зеркала — если не к целому отражению, то хотя бы к его намёку. Ночь спустилась тихо, почти незаметно. Свет фонаря за окном расплывался мутным пятном по потолку, и в этой дрожащей тени было что-то тревожное, как будто сама комната дышала рядом со мной. Я не зажигал лампу. Лежал, укрывшись до подбородка, и всё никак не мог уснуть. Шарф остался рядом — я положил его на подушку, как нечто живое, требующее места. Он всё ещё пах чем-то далёким и неправильным. Этот запах не отпускал, застревал где-то в горле, будто тянул вниз. За стеной кто-то прошёл — лёгкий скрип пола, шаги. Я затаил дыхание. Сердце стучало слишком громко, как будто тоже просилось быть услышанным. Но никто не вошёл. Шаги затихли. И всё снова стало как прежде — неподвижно, почти мертво. Я отвернулся к стене. Сны пришли не сразу. Они были странные, беспорядочные, как оборванные кадры. То белая комната с ярким светом и пустыми стенами. То тёплая улица, по которой я шёл босиком — и не чувствовал земли под ногами. Потом — лица. Слишком близко, размытые, будто под водой. И чей-то голос, тихий, зовущий по имени: — Ло… Я вздрогнул и проснулся. Сердце колотилось в груди. Комната была всё той же. Шарф — на подушке, почти соскользнувший. Свет фонаря всё так же гулял по потолку. Но теперь казалось, что в воздухе что-то изменилось. Я сел, вытер ладонью лоб. Он был влажным. Горло пересохло. Что это было? Сон? Воспоминания? Я медленно опустил ноги на пол. В комнате было холодно. Дотронулся до шарфа и почувствовал, что ткань чуть теплее, чем должна быть. Как будто её только что держали чьи-то руки. И вдруг, без всякой причины, мне стало по-настоящему страшно. Я снова лёг, но сон больше не приходил. Глаза закрывались, но в голове всё крутились обрывки снов — будто незаконченные мысли, не свои, чужие. Шарф я оставил рядом, чуть ближе, чем раньше. Он стал каким-то почти личным оберегом, несмотря на странный запах и пугающие ассоциации. Комната была тихой. Но в какой-то момент я отчётливо почувствовал… движение. Как будто кто-то прошёл мимо кровати. Не звук — ощущение. Никакого скрипа, ни шороха. Просто — присутствие. Невидимое, но настойчивое. Я затаил дыхание. Открыл глаза. Пусто. А потом — очень лёгкое прикосновение. Совсем короткое. Пальцы к пальцам. Я вздрогнул. Тепло — будто кто-то коснулся моей руки на долю секунды, а потом сразу отдёрнул. Я резко сел, сердце забилось сильнее. Прислушался. Темнота казалась слишком густой, как будто в ней кто-то прятался, но ничего не происходило. Никого рядом не было. Я включил ночник. Свет разрезал комнату пополам. Всё оказалось на своих местах. Дверь — закрыта. Стул у стены. Шарф — рядом со мной. Только теперь он лежал чуть иначе. Сложен аккуратнее, чем я оставлял. Как будто кто-то… поправил его. Я проглотил комок в горле. Встал, подошёл к двери, дотронулся до ручки. Холодная. Заперто. Сам же и запирал. Я точно помню. Вернулся в постель. Ночник не выключал. На этот раз заснул быстро — не в силах больше сопротивляться усталости, но с ощущением, что в комнате кто-то был. Или, может быть… остался.

Я потерял память,

Забыл что такое весна.

Дешёвая драма...

Забыл все свои адреса.

Запутались мысли.

Какой мой по жизни маршрут?

Какой в этом смысл?

Зачем-то я всё-таки тут.

Оставлены в прошлом

Друзья, пережитки тех дней.

Забыт и заброшен

Не вижу сигнальных огней.

По встречной на шару,

Того и гляди повезёт.

Движение. Фары.

Закончен счастливый полёт.

Я потерял память,

Забыл кто я есть на земле.

Потушено пламя.

Один, погребённый во тьме

Не вижу где выход

С глубин моего бытия.

Там пусто и тихо,

Молчит даже память моя.