Поговори со мной ещё немного

В доме пахло супом и чьими-то слезами. Рыжий нашёл её на лестнице между третьим и четвёртым. Ступени были синие — такие как пакеты которые он ненавидел. Он кривился каждый раз, когда проходил здесь, но сейчас только сел рядом и вытянул ноги. Один ботинок был развязан. Она не сказала ему «привет», он ей — тоже. Молчали минут пять. Потом Рыжая, не глядя на него, спросила: — Слепой опять пропал? — Да вроде нет. В Четвертой. Я с ними час назад был. Табаки мне фишку дал — с дырочкой. Она хмыкнула. Или выдохнула. Или просто воздух прошёл мимо носа чуть громче, чем обычно. — А ты что тут? — Ты. Она, наконец, посмотрела. Прищурилась от света из окна, как будто на улице лето, а не заморозки. — Я? — А кто ж ещё будет сидеть на синих ступеньках, кроме тебя? Только ты можешь ненавидеть цвет и выбирать его каждый раз. Как будто дерёшься с Домом на каждом шагу. — Не я одна, — сказала Рыжая и чуть склонила голову. В волосах у неё был репей. — Ты тоже. Он пожал плечами. — Я — за шум. А ты — за всё. — Ага. А Табаки — за кривые каламбуры. — И за нас. Она кивнула. Заметила, что один его ботинок развязан, и наклонилась, будто собиралась помочь, но передумала. Осталась сидеть с вытянутыми руками, как кукла на батарейке, у которой не хватает заряда. — Рыжий. — М. — А если... ну, если я не вернусь? Он не ответил. Потянулся к связке косточек на шее, пересчитал их. Потом сказал: — Тогда я стану Смертью снова. Она усмехнулась. — А я всегда была Призраком. Наверное, несправедливо, что ты только на время. Он посмотрел в окно. Там кто-то орал — дети, наверное, гоняли по двору. Рыжий подумал, что хотел бы закричать тоже. Но не стал. — У тебя останется Гибрид, — сказала Рыжая. — У тебя — Лорд. — Ну уж нет, — она покачала головой. — Лорд останется у себя. А я... у себя. — Где это? — Не знаю. Молчание вернулось, село рядом с ними. Развесило на перилах плащ, поставило термос с чаем, уютно устроилось. — Ты ведь знала, — тихо сказал он, — что уйдёшь раньше меня. — Ага. — Почему не сказала? — А ты бы отпустил? Он не знал, что ответить. *** — У Сфинкса новый протез, — сказал Рыжий после долгой паузы, будто просто делился новостью. — Чёрный, матовый. — Он стал другим, — сказала Рыжая. — Ему идёт. — А нам? — А нам нельзя. Мы — это мы. Она потянулась, как кошка, неуклюже, с едва заметным хрустом позвоночника. Рыжий вдруг понял, насколько она худая. Плечи острые, как будто изнутри давит скелет. Волосы спутаны, под глазами синяки. Но глаза — живые. Очень живые. До боли. — Мне снилось, что ты ушёл, — сказала она. — А я стою на лестнице, держусь за перила и жду. Думаю: ну хоть раз обернись. А ты не оборачиваешься. Он шмыгнул носом. Вроде бы от сквозняка. — Я обернусь, — пообещал. — Я просто пойду медленно. Чтобы ты могла вернуться, если вдруг передумаешь. Она покачала головой. Волосы рассыпались по плечам, закрывая лицо. — Нет. Я не передумаю. Там — ничего. Здесь — всё. Он понял. Но не согласился. Никогда не соглашался с тем, что Дом — это всё. Даже когда был Смертью. Даже когда лежал в Могильнике и считал, сколько шагов до потолка. — Ты боишься? Она усмехнулась: — Всегда. И никогда. Дом учит странным вещам. Он кивнул. — Меня он научил злиться. А потом — смеяться. — А меня — отпускать, — сказала она. — Хотя я ещё учусь. Он снова посмотрел на её ботинки. Грязные, поношенные, будто в них прошли половину Изнанки. Она не замечала, как скрещивает ноги, как скручивает пальцы в узлы. Привычки неразумных. Хотя она — одна из самых разумных в Доме. — Рыжая. — М? — А можно я тебя обниму? Она повернулась. Глаза блестели. Он не ждал ответа, просто притянул к себе, аккуратно, не давя, как держат треснувшую чашку, чтобы вода не пролилась. Она пахла дымом, конфетами и чем-то ещё — чем-то родным. Домом. Крысами. Смешными сценками с вилками. Кузнечиком, когда он ещё смеялся. Тем временем, что они делили на троих, пока всё не изменилось. Когда она отстранилась, на его куртке осталась слеза. — Дурак, — сказала она, очень тихо. — Ты ведь всё равно будешь смотреть на дверь. — А вдруг ты вернёшься. — А вдруг — нет. *** — А помнишь, как Череп боялся мышей? — Он говорил, что они смотрят в душу. — У тебя крысы под подушкой спали. Ты говорил, они шепчутся по ночам. — А ты верила. — Конечно. Ты же вожак. Он рассмеялся. Тихо, с лёгкой сипотой. Снял очки, протёр их краем футболки. Без них лицо стало другим — старше, уставшим, но добрым. Таким, которое редко показывают даже в зеркале. — Мне иногда кажется, что если смотреть на лестницу слишком долго, она начнёт исчезать. — Или станет бесконечной. Они замолчали. Над головой поскрипывали доски. Где-то по трубам шуршала вода, будто кто-то пробирался в никуда. Всё было, как всегда. — Хочешь, я расскажу тебе сон? — спросила она, глядя в пол. — Давай. — Мне снилось, что мы с тобой уехали в автобусе. Долго-долго ехали, и за окном было всё подряд — лес, море, чужие города, снег. А потом автобус остановился, и водитель сказал: «Дальше нельзя». — И? — Я вышла. А ты остался. Я махала тебе рукой, но ты сидел и смотрел в окно. Как будто знал, что я всё равно вернусь. Он долго не отвечал. — А ты вернулась? — Я проснулась. Они сидели, как будто и не собирались вставать. Дом дышал. С каждым вдохом он всё больше напоминал сон — тёплый, пыльный, беззвучный. Из тех, где утро никогда не наступает. — Поговори со мной ещё немного, — сказала она. — Про что? — Всё равно. Пока ещё можно. Он наклонился вперёд, положил подбородок на колени, как делал в детстве. — А помнишь, как я чуть не утонул в ванной? Ты тогда выломала дверь шваброй. Я орал, как резаный. — А я думала, ты опять дурака валяешь. Ты же всегда дурака валял. — И валяю. До сих пор. Только теперь вожак. — А я — страшная, злая мамаша с мишкой. — Смешная, — поправил он. — Не страшная. И добрая. И настоящая. Она отвернулась, но он всё равно заметил, как дёрнулся уголок губ. Скрипнула ступень. Где-то вдалеке. Или только показалось. — Знаешь, — сказал он, — если бы можно было остаться, я бы остался. — А если бы можно было уйти, я бы ушла, — ответила она. Но никто не вставал. Они просто сидели рядом. Долго. Очень долго. И Дом не мешал.