Практическое решение проблем социального дарвинизма

Ну вот и всё, Сугуру. Что сделано — то сделано. Так он и думал, пока лежал на полу, пялясь в потолок и ощущая, как катится по лицу влага, но совершенно ничего не чувствуя. Длилось это уже не первый месяц, к подобному онемению со временем привыкаешь. Просто вещи, которые возмущали и злили раньше в какой-то момент просто… перестают это делать. Как правило, первыми уходят положительные эмоции, оставляя после себя только гадкое и мерзкое, похожее на густую чёрную смолу, в котором тонет всё оставшееся, после чего получается только тонуть самому, вязнуть и терять остатки всего человеческого. Так и получилось. Это длилось чересчур долго. Ничего хорошего уже давно не было. И вряд ли будет. Этого уже не изменить. Потом и негативные эмоции не ошарашивают так сильно, они просто выравниваются, превращаясь в серое ничего. К ним снижается чувствительность, и нет уже ни верхов, ни низов, просто постоянно душит апатия. Это тихое существование без единой занозы. И ничего не станет лучше. Только если вдруг каким-то образом он не наткнётся на проклятие, способное перематывать время, что крайне невероятно. Кто вообще боится перематывать время, что за бред? Но факт есть факт, теперь всё будет совершенно иначе.

Интерлюдия.

За четыре секунды.

Первый месяц проходит в густом тумане на грани полусна. Это до сих пор не кажется реальным. Однако нужно держать себя в руках как минимум ради девочек, которые теперь, вообще-то, под его ответственностью, которых надо кормить, ухаживать за ними и на следующий год отправить в школу. О нет. Нет-нет-нет, они туда не пойдут, но вот что с этим делать, Сугуру решит потом. Сейчас он чувствует только как падает всё ниже на дно какого-то метафорического колодца и видит всё меньше неба. Теперь так, видимо, будет всегда. Только иногда его дёргают за рукав девочки — уже, видимо, дочери, — и спрашивают что-то. Сугуру всегда улыбается, даже вымученно. Всегда. Перед детьми он не имеет права терять лицо. Перед собой он его уже давно потерял. Интересно, как там Сатору? Вспоминает ли ещё его? Пытается ли выследить? Как скоро убьёт его? Перед тем, как забрать все свои вещи из бывшей комнаты в общежитии, Сугуру поддался чему-то сентиментальному и оставил на опустевшей тумбочке записку, полную банальностей. Там было и «буду скучать», и «скорее всего, ты меня не поймёшь», и «я смирюсь, если ты меня так и не простишь», но ни одного извинения. Сугуру пытался держаться своей правды, под которую должен перекроить себя и всех вокруг. Он, кажется, был самым одиноким человеком на земле в тот момент, ведь уже даже к родителям вернуться не вариант — просто не к кому. Что его толкнуло на этот мерзотный шаг? Последовательность? Может быть. Может, адское желание порвать с прошлым. Может, потаённый страх того, что рано или поздно родителям придётся хоронить его, а не наоборот. Может, и всё вместе. Жалел ли он? Сложно сказать, когда ничего не чувствуешь. Достаточно быстро деньги, которые платили в колледже как магу особого уровня, стали заканчиваться, а бегать и дальше стало совсем невмоготу. Сугуру всё ещё семнадцать, и он никогда не сталкивался с такого рода ответственностью. Он специально искал места, где не будут задавать вопросов. В маленьких городах и деревнях ему неуютно и дискомфортно, ярость на окружающих людей так и лезла наружу, но нет — терпение. Где-то в одной из этих деревень он и узнал о непрофессиональных магах: такие, оказывается, тоже существуют, справляются с запросами соседей и соседей своих соседей, ну и, конечно же, уровень у них далеко не тот, к какому привык Сугуру. Но главное — они этим зарабатывали. Увы, к третьему подобному заказу и фальшивой улыбке людям, лица которых он не удосужился запомнить, у Сугуру задёргался глаз. Хотелось разойтись так, что никто не бы не остался в живых. Да, это помогало держаться на плаву и платить за все нужды, но также вызывало тошноту и отвращение к себе. Когда-нибудь это кончится. Два месяца и одна неделя прошли с массового убийства на задании. Сугуру наткнулся на какие-то специфические обряды жителей деревни, включавшие подношения местным магам. Сугуру решил, что может точно так же. Более того, он может лучше. Он успел заработать себе некоторую репутацию среди окрестных посёлков, имел поддержку и уважение со стороны деревенских старейшин, которые то и дело приносили ему и девочкам домашнюю еду или полезные вещи в качестве благодарности. Он мог бы это сделать. Он всё равно не сможет жить обычным человеком. Спустя день он собирает немногочисленные вещи, приводит в порядок дочерей и покидает снятую комнату, оставляя жизнь в глуши до пенсии, если она ему когда-нибудь светит. План созревает в голове постепенно, обрастает новыми деталями, и приходит к своему окончательному виду, когда он стоит на пороге помпезного здания в пригороде Токио. На нём монашеское одеяние, по задумке добавляющее ему возраст и авторитет, в глазах решимость, а на руках есть договор с одним не самым приятным человеком. И, надо же, всё проходит отлично! Люди потрясающе покорны, если убить кого-то у них на глазах. Сугуру уходит со сцены прочь, за кулисы, где на него смотрят дочери и широко-широко улыбаются. Правильно ли это? В груди немного тянет. Сугуру решает что да, правильно, если это то, как он искренне считает. Его слово теперь закон. Он будет двигаться к своей мечте, даже если она размыта и не имеет чёткой формы. У него есть маленькая глупая мечта. Мир, который не так жесток к магам, в котором не приходится бороться за выживание и погибать молодыми. Если он когда-нибудь за всю свою, как он надеется, долгую, жизнь достигнет хотя бы одной десятой этой мечты — это будет уже невероятный успех. Он думает о мире, в котором ни ему, и никому из его друзей не нужно класть свои жизни на алтарь благополучия человечества, которое знать не знает об их существовании. От этих мыслей глаза наполняются слезами. И целой жизни не хватит, чтобы оплакать их всех. Всё идёт на удивление хорошо. У культа уже были собственные ресурсы, которые нужно всего лишь изучить и перенаправить в нужное русло, а паства каким-то чудом растёт, что не может не радовать. Среди новых лиц есть и уже знакомые — деревенские жители, на которых Сугуру тренировал пару месяцев назад своё очарование и внушение, и смог добиться некоторых успехов. Одни увидели в нём мага, достойного поклонения, как требовали их вековые традиции и предания, другие же рассмотрели какие-то около-божественные черты, а Сугуру только и рад им потакать, пока они приносят ему деньги и арсенал. Главное самому поменьше и более пространно говорить, без какой-либо конкретики, оставлять такое пространство для трактовки, что кто угодно кому угодно горло перегрызёт за одно-единственное верное видение. Он находит талантливых, но забитых магов, предлагает им помощь и кров взамен на небольшие услуги, и обзаводится кое-какими связями, что помогают в деле, виртуозно промывает мозги пастве так, что даже кандидаты наук приносят ему щедрые пожертвования взамен на благословение и безопасность от «злых сил». Проклятия на себе они тоже приносят любопытные, Сугуру как ребёнок радуется, когда получает одно за одним, с ещё более причудливыми свойствами. За три месяца работы культа он впервые заглядывает в импровизированную казну и глазам своим не верит. Всё идёт хорошо. Даже слишком хорошо. Он много читает про мошеннические схемы, ищет юридические лазейки, даже находит через пару рукопожатий юриста, готового взяться за его дела, по счастливой случайности оказавшегося слабеньким магом, и тогда всё становится ещё более отработанным, а деньги легальными. С моральной точки зрения к нему можно было придраться, а вот с правовой — уже никак. Потом ему исполняется восемнадцать. Никто в культе не осведомлён ни о его возрасте, ни о его личной информации в принципе. Это строго охраняемая тайна. Он сторонится всех людей, разговаривает только с магами — конечно же, те его всецело поддерживают — и изолирует себя дальше. Его такое положение вещей более чем устраивает. Проблемы начинаются, когда у него в одном месте засвербило любопытство, и он, сидя вечером в своей спальне на шёлковых простынях в застиранной футболке с едва различимым логотипом Hollywood undead, покачивает в руках бокал красного вина, которое кто-то из приближенных принёс в дар пару недель назад, и вертит в другой руке телефон. Интересно, кто-то написал ему на старый номер? Кто-то всё ещё помнит о нём? Контроль немного плывёт от вина — к Сугуру никогда ещё в руки не попадала целая бутылка на него одного, ну и разумеется, голова у него кругом, — и вот он уже ставит бокал на тумбу, роется в своих вещах, пока не достаёт свой старый выключенный слайдер. С тем же брелком, что подарили ему друзья. Или, кажется, выиграли в какой-то из походов в аркадный зал. С той же тупой наклейкой на задней крышке. У него ёкает сердце. Перед глазами невовремя плывёт, голову наполняют воспоминания, совсем-совсем недавние, но удалившиеся на расстояния световых лет. Сугуру кажется, что чёрный прямоугольник экрана с царапиной в углу смотрит на него в ответ, смотрит и осуждает. Решиться на это полёту в бездну подобно. На это уходит ещё полбокала вина. Одной рукой Сугуру льёт вино, второй, сделав глубокий вдох, зажимает кнопку включения. И разочаровывается. Телефон с дебильной фоткой на обоях встречает его пустым экраном и лишь двумя делениями зарядки из четырёх. Он должен был захватить провод, но… А зачем? Хочется швырнуть этот несчастный телефон в стену. Сугуру давит в себе обиду, хотя и понимает, что у них всех теперь разные пути и разные жизни. Никто не должен поздравлять его ни с чем. Он убийца. Он самопровозглашённый юный Будда, не следующий собственным заповедям. Он словарное определение лжеца, мошенника, предателя и всего самого худшего, что можно представить. Конечно, друзья забыли о нём и двигаются дальше. Друзья… Тянет швырнуть в стену не только телефон, но и бокал, и бутылку на всякий случай, а потом бессильно расплакаться. А потом — трынь. Тот трынь, от которого Сугуру отвык за месяцы. Сообщение. сатору <3 я всё равно помню, хоть ты это никогда не прочитаешь, но с днём рождения тебя, сугуру, надеюсь, что ты счастлив там, где бы ты ни был, мы с сёко очень скучаем Ха? Сугуру неверяще пялится в экран. Поздний вечер, время близится к полуночи, третье февраля практически кончилось, и он может только представить, как он весь день сомневался, писать ли что-то, отправлять ли что-то, зная, что это не будет услышано. Сугуру смотрит на старательно выкидываемую им из памяти последовательность слогов имени, пробегает по ним взглядом снова и снова, спотыкается об сердечко, составленное из знаков, прижимает телефон к груди и до боли в висках жмурится. В голове так приятно… пусто. Сатору. Он старательно забывал имя, но всё равно везде видел. Прошло слишком мало времени для того, чтобы перестало болеть. Имя-то не слишком редкое, каждый раз, когда среди последователей ему попадался кто-то названный так, Сугуру придумывал для себя тысячу и один способ и повод имя исковеркать, ведь это не тот, ненастоящий, тому оно не принадлежит. Глаза у него зажигались даже от похожего сочетания слогов, которые он коверкал и в обратную сторону, выкидывая звуки из имён последователей, а те терпели, привыкали к тому, что у их мастера какие-то странные замашки и что-то личное к записанным хираганой слогам «са», «то» и «ру». Никто не осмеливается задавать вопросов. Сугуру почти что ужился под одной кожей со своей тупой влюблённостью, которая ещё цвела и пыталась расправить крылья. Когда-то зрела ещё призрачная, едва осязаемая надежда на то, что чувства его спасут и вытянут из могилы. Не вытянули. Не срослось. Сбегая, он случайно унёс её с собой, надеясь, видимо, что особых проблем та не доставит. Тут как и с свежими ранками — не трогай, да и болеть не будет. Он не трогал, и только сегодня решил рывком оторвать пластырь и сыпануть добрую порцию соли. Он думает о Сатору, о Сёко, о Нанами, наполняясь всем тем, что, по его же скромному мнению, он чувствовать не должен. Рука не поднимается ничего написать в ответ, да и вряд ли он всё ещё имеет на это право. Он же никому из них не написал на день рождения. Кто он вообще такой. Телефон выключен и отправлен туда же, откуда его взяли. Наутро у него болит голова, а следующие дни он ходит чернее тучи. Дела по-прежнему идут в гору, и Сугуру быстро приходит в норму. Он вещает с очаровательным лицом, читает проповедь за проповедью, на ходу придумывая слова, по вечерам штудирует философские тексты, подтягивая свои знания о познаваемом и непознаваемом, по ночам беспокойно лежит, пока не придёт сон. Утром снова надевает маску примерного спокойствия и понимания, слушает бред от людей, который бесит своей непосредственностью и бессмысленностью, не выдерживает, и встаёт прямо во время встречи с кем-то из просителей, заявив, что сейчас «неподходящее время», захлопывает за собой двери и сползает по ним вниз. Что если… Что если сообщение было предупреждением? Что ему скоро конец? Но проходит месяц, два, и ничего не происходит. Даже спустя полгода тишина. В разгар лета Сугуру, как и всегда, умирает от жары, но выясняет, что Нанако и Мимико обожают адское пекло и готовы носиться до солнечного удара. Носиться приходится уже за ними, лишь бы не обгорели и не словили перегрев. Опекун из Сугуру, очевидно, так себе: он не слишком осведомлён о том, что можно и нельзя детям, не знает, как выстраивать их распорядок дня, едва ли умеет готовить что-то кроме базового набора для собственного выживания, и тем более думать не думает о том, как с детьми проводить время и разговаривать. Всё получается плохо и летит из рук. Нанако обгорает в первую же неделю лета и аж до июля ходит с красным носом, обиженная на само солнце, а Сугуру только устало прикрывает глаза и потом подолгу ходит по магазину в поисках детского солнцезащитного крема. Сколько раз он переводил продукты и портил еду? Не сосчитать. Временами его посещали мысли, что не родительством он должен заниматься в свои восемнадцать, что как-то странно брать детей ещё до своего первого поцелуя, но потом он видел счастливые девичьи лица и успокаивался, чувствуя, как при их виде ёкает сердце. Всё будет нормально. Он со всем справится. В разгар лета его скромный культ достигает отметки в сто семьдесят постоянных членов и чёрт ещё знает сколько захаживающих, проходящих дарителей, неравнодушных и просто интересующихся. Тогда же он выясняет, что многие ведутся на его внешность. Многие называют его притягательным, заявляя, что этими устами может глаголить либо божественная, либо дьявольская красота. Сугуру не относил себя ни к тому, ни к другому, он глупо хихикал, и брал это всё на вооружение. Сказано — сделано, и вот речи ещё слащавее, жесты — многозначительнее, взгляды — хитрее. Желания прощения и благословения у толпы вылились во что-то куда более плотское. Сугуру чувствовал, что катится куда-то, откуда не возвращаются. Его переполняло раздражение. Его бесили люди, бесили прихожане, бесил он сам, который всему потакает и торгует собой во всех смыслах. Увы, есть ещё, куда падать, но он не готов к приватным встречам с самыми верными культистами. Нет-нет-нет, это уже совсем пропасть, особенно ради денег, боже, ну и мерзость, как им всем только не стыдно. Он пока не изменит свои методы на такие, пусть и эффективные с его-то данными. Это «пока» его напрягает. Когда он перейдёт эту черту ради денег и власти? Это правда всего лишь вопрос времени? Тогда в мыслях опять материализуется Сатору с его дебильной широченной улыбкой, от которой у Сугуру коленки подкашиваются, а сердце трепещет, перед глазами картинка их касающихся рук, и он даже почти чувствует покалывание на коже. Почти. Нет. Он не сможет к себе подпустить никого, совсем никого, любого, кто не Сатору. Ему нравится представлять рядом с собой кого-то только до тех пор, пока это он. Даже от одних мыслей тянет блевать. В ближайшие недели Сугуру изучает вопрос по библиотечным книжкам и статьям в интернете, а затем объявляет новую заповедь, которая гласит: «Тело слабо, легко искушаемо, порочно. Докажите свою силу». На какое-то время это успокаивает, и он больше не видит на себе похотливых взглядов и женщин, и мужчин. Проходит год с его ухода. Всё по-прежнему хорошо. Даже подозрительно. Дочери доставляют проблемы и головные боли ежедневно, но радуют намного больше. Они обе пробудили в себе техники. Слабые. Сугуру больно от этого, но чего он хотел — проклятие близнецов. Он всё равно любит их любыми, хоть сильными, хоть слабыми, и всё равно будет тренировать их изо всех сил. Дела культа идут просто прекрасно, он даже умудряется засветиться где-то в прессе, после чего моментально думает, что ему крышка. Но нет, упоминания вырастают, деньги и духи плывут к нему в руки сами без особых усилий, лучше и быть не может. Он обзаводится сильными подчинёнными, которые со временем могут стать союзниками. Сугуру видит в них потенциал. Сугуру уверен, что они тоже повелись на его обаяние, но у него на них совершенно другие планы. Мечта сама себя не осуществит. Его голова вечно занята, и он почти не думает о прошлом. Вся его жизнь уместилась в этот год, что прошёл с октября по октябрь, местами неудобно, местами непривычно, дико сложно, но его всё устраивало. До поры до времени. Люди не умеют не хотеть, их аппетиты постоянно растут. И хотя Сугуру себя к людям не причислял, тщательно отстраняясь от всего, что связанно с человеческим, ему приходилось с этим мириться и адаптироваться. Хочешь получить ручную армию проклятых духов — будь добр, поработай, вытяни весь негатив из своей паствы. Используй их. Множь, как скот. Мысль не обжигает, а кажется вполне себе логичным продолжением того, во что он верит. Верит ли? Конечно, иначе всё рухнет, его жизнь в первую очередь. Временами кажется, что ему становится только хуже и хуже, и никакой побег ситуацию не исправил. Он по-прежнему зависим от этих… От этих. Даже произносить и думать неприятно. Однажды, ближе к зиме, к Сугуру на аудиенцию за бешеные деньги попал совершенно забитый этот. Человек. Офисный работник. Ничего особенного. В слезах молил об облегчении его участи, стоял на коленях, говорил, что вот-вот решится подняться на высотку и сигануть вниз, что жалеет обо всём, что сказал и сделал в своей жизни, что времени ему не хватает, и никогда не хватит. Сугуру готов был отмахнуться, ему абсолютно плевать, что станет с каким-то там клерком, эмпатией он больше не отличался. Он почти готов был покинуть зал, махнув напоследок рукавом кимоно, забив на свою вежливость, когда приметил кое-что. Кое-что было мелким, почти незаметным, но у Сугуру даже на такие крохи глаз намётан. Проклятие. Настолько маленькое, что можно было перепутать со стандартным колебанием у стрессующего человека. Обернулось вокруг запястья, подобно наручным часам. Крошечное, слабое, но, судя по всему, вводит своего хозяина в агонию. Необычно. Сугуру забирает его, не раздумывая, не интересуясь даже эффектом, прячет сферу в рукавах и даже не слушает благодарностей от клерка, захлопывая за собой двери зала для приёмов. Он долго вертит сферу в руках, не решаясь поглотить, хотя этот мерзотный акт для него уже в порядке вещей, раздражающая, но необходимая повседневность. Вряд ли он сможет что-то рассмотреть просто так. Придётся это сделать. Ощущается непривычно. Мир вокруг не меняется, ничего толком не случается, но Сугуру чувствует что-то странно-волнующее, похожее на некое предчувствие, но не в полной мере. Проклятие не отзывается на призыв, не являет себя миру, что расстраивает и злит. Очередной бесполезный шлак, который только на первый взгляд показался интересным, но для количества пойдёт. Этот случай вылетает из памяти со следующим поглощением, а потом окончательно стирается следующим, следующим и следующим. В декабре Сугуру сидит в своей спальне, складывает и раскладывает свой старый телефон, пялится на выключенный экран, припоминая прошлый год. Должен ли он попытаться выйти на связь и сказать что-нибудь? А что? Что у него на уме? Что ему до сих пор не всё равно? Что он не настолько счастлив, как он думал, и наоборот, тонет дальше, хотя эффект должен был быть абсолютно противоположным? Что его только больше воротит от этих животных, и он до сих пор не особо делится своим внутренним миром с кем-либо, а варится в собственной ненависти? Нет уж. У них там всё хорошо. Сугуру им ни к чему. Сугуру для них — пережиток прошлого. Сатору там, наверное, не имеет отбоя от поклонниц, уже выбрал там себе кого-то и вовсю готовится к новой жизни. Мысль мелькает в голове, и её даже не получается успеть заблокировать, она просто, ну… есть. Сугуру настолько гадок, что ревнует кого-то, на кого прав не имеет, и кто точно не думает о нём. Декабрь минует. Он замечает странности, будто вспышки каких-то воспоминаний, когда надолго задумывается при разговоре с кем-то. Воспоминаний, которых никогда не было, и взяться им было неоткуда. Будто тот же разговор, но со стороны, будто на него смотрит кто-то другой и нашёптывает на ухо, что сказать дальше. Предложения не безумные, где-то даже чересчур рациональные. Сначала это происходит, когда он с Нанако и Мимико стоит в магазине, и его спрашивают, ванильное мороженое ему нужно или шоколадное с крошкой. Бум — двадцать пятый кадр перед глазами, а некий голос в голове, подозрительно похожий на его собственный, но не совсем, подсказывает взять сорбет. С чего бы? Эта за прилавком даже не дала ему такой выбор. Он решает попробовать и повторить: нет, будьте добры сорбет. Лицо у этой тут же вспыхивает, будто о чём-то забыла, и она радостно возвращается с шариками насыщенно-вишнёвого цвета. Девочки в полном восторге, и они, оказывается, обожают сорбет. Помнил ли об этом Сугуру? Вряд ли. Знал ли он об этом в принципе? Да не особо. Он с крайней осторожностью давал детям мороженое, тем более зимой, когда они беспробудно болеют и кашляют по два месяца к ряду. Ну ладно, ягодное так ягодное, не страшно, главное, что девочки довольны. Потом это происходит в бою, когда он погнался за каким-то любопытным образцом, объявившимся в пригороде Токио. Именно в выслеживании он силён не был, всё-таки в его альма-матер охотой занимались совсем другие люди, на нём же было столкновение лбами и уничтожение, так что пришлось изрядно повозиться, но вот оно, во всей красе — пожарище среди зимы. А потом Сугуру несётся за ним, чтобы ослабить атаками и подчинить себе, ведь первые уровни по улицам не каждый день расхаживают, и вжух — опять краткая вспышка, коротнувшая по мозгу, и снова чужая точка зрения, даже две, одна за одной, в первой из которых проклятие, к которому он тянется рукой, адски жжётся, повреждая бегущему Сугуру всю руку вплоть до локтя, а во второй оно замирает на месте и затухает. Это ставит в ступор. У Сугуру до столкновения с проклятием есть секунды три, и за это время нужно успеть подумать. Видение не совсем безумное, оно имеет смысл и логику, поэтому Сугуру резко меняет траекторию своего бега, отталкивается от бетонной стены двора, в котором был заперт монстр, повисает на балке чуть выше своего роста, подтягивается к ней и застывает, наблюдая сверху. Поначалу огненный шар мечется по замкнутому пространству, как мячик для пинг-понга, но амплитуда становится меньше и меньше, пока не сокращается совсем и оно… Замирает. И медленно-медленно затухает. Сугуру протягивает к нему вытянутую ладонь и глазам своим не верит. Вот откуда он мог знать это о духе, которого в жизни не видел и не представлял его механизма действия? Ему давали описательный справочник типов проклятий на учёбе, но руки до него не дошли, он даже обложку не открыл. Какие-то чудеса, не иначе. Это случается ещё несколько раз, и раз за разом Сугуру верит не своим глазам, показывающим ему ближайшее возможное будущее. В конце января он складывает два и два, вспоминает того загнанного клерка, жаловавшегося на вечный недостаток времени и сожаления, пробует снова призвать ту мелочёвку, до четвёртого уровня-то еле дотягивающую, и обнаруживает её пристроившейся за своим ухом, как карандаш у художника. И всё-таки, это оно. Февраль уходит на то, чтобы тестировать границы возможного — раз за разом Сугуру призывал эту мелочь, исследовал, что она может, и понял несколько вещей. Первое: она имеет нулевой, если не минусовой, боевой потенциал, и, скорее всего, будет уничтожена любым неаккуратным касанием. Второе: её предел предсказания — четыре секунды, не более. Третье: лучше всего она подсказывает именно слова, лишь изредка преподнося образы, что, в целом, имело смысл, ведь первый хозяин проклятия ныл про сожаления о том, что он сказал. Когда-то полтора года назад Сугуру мечтал о проклятии, которое перемотало бы время вспять, но, видимо, это — максимум, который можно себе представить. Отлично, иногда четыре секунды и жизнь могут спасти. Вот бы он нашёл этот образчик до того, как… Как… Этого всё равно уже не случится, бесполезно жалеть о прошлом, которое всеми, кроме Сугуру, уже похоронено. Ему стоило бы последовать их примеру и смириться. Он пытался отстраниться. Почти не оставил старой одежды, разве что выкинуть рука не поднялась: старый концертный мерч, остатки школьной формы и прочие хранящие в себе тонны воспоминаний вещи отправились в две коробки, задвинутые куда подальше. Потом туда же полетели чистые неиспользованные тетради, пенал с обгрызанными не им карандашами, несколько браслетов и безделушек, купленных в сувенирках, а за ними и серый слайдер, который манил своим видом и с каждым днём всё больше подбивал наплевать на аскезу и написать старым контактам. Всё, что было куплено им, новенькое, с иголочки, не несло на себе никаких следов личности Гето-студента, Гето-моралиста или Гето-который-во-что-то-верил. Одежда однотонная, даже если не официальная и не религиозная, без особых следов индивидуальности, в основном в тёмных тонах, которые Сугуру были к лицу, но которые он недолюбливал раньше. Ему же нужно держать марку загадочности и недосягаемости, а что может быть лучше для этого эффекта, чем шёлковое тёмно-фиолетовое кимоно на заказ? Следом была покупка небольшого количества косметики, нужной лишь чтобы подчеркнуть естественные достоинства своего лица, сделать их выразительнее и заметнее. А затем — духи, которыми он в жизни никогда не пользовался, даже когда мама дарила что-то, что ей казалось очень подходящим сыну. Сейчас же он заказал дорогущую смесь из ароматов, которые, по идее, должны были оставлять за собой таинственный холодный шлейф, а по факту просто душили. Так, шаг за шагом, понемногу, от прежнего Сугуру Гето не осталось ничего. От идеи с парфюмом он отказался очень быстро — от аромата мутило, хотя люди были в восторге, тот в высокой концентрации вызывал чувство тошноты, а спустя пару часов провоцировал у Сугуру головную боль. На шёлковых простынях в красивой чёрной пижаме было неудобно, всё скользило, мешало, облепляло тело так, как не хотелось бы, сколько ты не вертись и не потей. Сугуру не хватало любимых кроссовок, у которых подстёрлась подошва на пятках, но в них было комфортно, как в несуществующем доме, и можно было пробежать хоть полумарафон, хоть оббежать всю страну в погоне за очередной добычей. Не хватало какой-нибудь лишней подушки под боком, которую можно было бы обнять во сне. Не хватало человечности в его спальне, какого-то ощущения обжитости и уюта. Но это всё нельзя. Для его же блага. Для того, чтобы он мог двигаться дальше, отбросив всё, что мешает. Яркая индивидуальность мешает и рисует на спине мишень. Цель важнее каких-то там дурных желаний. Он теперь один против всего мира. К апрелю Сугуру было не узнать. Под слоями одежды он казался ещё крупнее, чем был. Внушительнее, если можно так сказать. И без того половину своей жизни он смотрел на чужие макушки, теперь же он наблюдает и плечи, и спины, когда перед ним кланялись. Вид потрясающий, ощущение тоже, могущество должно было хлестать через край, но… не хлестало. Он по-прежнему ничего не чувствует, только улыбается в разы искуснее и хитрее, лучше понимает роль, которую должен играть, хотя сам этот путь и избрал. Что-то точно идёт не так. Иначе почему так и не нашёлся выход из серого болотного ничего? Он же всё сделал правильно. Нашёл высшую цель, которая поведёт его дальше, разработал план, который работал, отстранился от всего, что связывало с прошлым, посвящал себя новой семье, совершенствовался и как оратор, и как маг, искал смысл в каждом приходящем этом со своими проблемами, со своими проклятиями, которые день ото дня становились сильнее. И вместо всего, что должен был думать, он думает Ха, хреново же Сатору справляется, если они все у меня здесь. Этот мудила добрался даже туда, куда не должен был добраться, в святая святых и сакральная сакральных — к Сугуру в голову. Впрочем, он там и без того прочно засел года три назад, но сейчас это ощущается особенно остро и предательски. Сугуру неосознанно ищет знаки, любые, хоть что-то, что связано с ним, просто чтобы не сойти с ума окончательно и уцепиться за то хрупкое и человеческое, что в нём ещё осталось. Небо отвечает ему королевским голубым оттенком, выглянувшим из-за туч. Вечером после особенно длинной среды он сидит у себя в спальне в шёлковой рубашке и не придумывает ничего лучше, чем залить усталость бокалом вина. Он по-прежнему вчерашний подросток, но решает, что, видимо, все взрослые и состоятельные люди делают именно так — топят переживания красным полусладким. Полусладким… а кто ещё любил сладкое? Да твою же! И вот он уже с лёгкой-лёгкой головой лезет в старые коробки в шкафу, откапывает из кучи тряпок телефон и зажимает кнопку включения. Тот приветственно мигает экраном, ненадолго гаснет, а потом взрывается визгом входящих сообщений — всего четыре, зато какие! Сугуру так стыдится своего порыва, что прижимает телефон к груди, лишь бы никто не услышал сигнал, и только потом одним глазом смотрит на экран. сатору <3 с днём рождения будь счастлив пожалуйста сатору <3 надеюсь у тебя всё хорошо Они висели там с февраля. Сугуру расплывается в улыбке, искренней, а не как обычно, но она тут же приобретает тоскливый флёр. сатору <3 мы с сёко выпустились оба с отличием фотка с выпуска отличная только пустая она теперь пойдёт врачебную лицензию получать а я не знаю что делать дальше сатору <3 кстати я теперь глава клана меня все боятся и уважают: D В уголках глаз щиплет. Точно. Он же тоже должен был быть среди них. Должен был быть на отличной фотке, должен был хвастаться дипломом, должен был застать церемонию в клане Годжо, должен был, должен был… Он даже почти не сдерживается и позволяет слезе скатиться по щеке, но лишь одной, после чего берёт себя в руки и переименовывает контакт, чтобы сообщения читались так, как надо. сатору </3 надеюсь у тебя всё хорошо Теперь всё на месте. Можно утереть слёзы, выключить телефон до следующего срыва, которого, Сугуру обещает себе, не будет, бросить его в коробку и идти дальше жить свою намеченную жизнь. Всё будет прекрасно. Всё будет просто прекрасно. В один позднеапрельский день у Сугуру прекрасное настроение для охоты. Тем более до него не так давно дошли слухи — в префектуре завёлся какой-то зверский дух, и, судя по описанию, он очень-очень надеется на незарегистрированный особый уровень, до которого ещё не дотянулись костлявые руки колледжа. Это знание воодушевляет его до той степени, что он чуть не подпрыгивает от нетерпения, пока прощается с дочерьми и оставляет их на занятия с проверенными учителями-магами. Он так и не решил, отправлять ли их в обычную школу, ведь детей-магов, с которыми они могли бы общаться, откровенно мало. Даже эти удручающие мысли не испортили его почти детского чувства предвкушения. Будет что-то очень хорошее. Практически подарок с огромным бантом, которым он будет рад пополнить и без того внушительную коллекцию. Ему в ближайшее время очень крупно повезёт. Оделся он в своё, простое и удобное, пока ещё не слишком рисковал идти в бой в монашеских одеждах — они тяжёлые, многослойные, в них легко запутаться, что при недостаточном контроле может быть фатально. Со временем он научится справляться даже так, чтобы совсем никогда не терять лицо и свой выстроенный образ, но пока, увы, пришлось обходиться свитшотом и спортивными штанами, волосы собрать, а через предплечье перекинуть боевой посох. Побрякушка, стоившая просто безумных денег, Сугуру такое раньше только снилось, но теперь он мог себе такие позволить и не пачкать руки чёрти чем. Он игнорирует общественный транспорт, призывает одно из немногих своих летучих проклятий, и отправляется на поиски с бурлящим внутри азартом. Спустя три с половиной часа полётов, долгих исследований местности пешком и оглядывания каждого доступного укромного местечка энтузиазм у Сугуру поубавился. Ещё больше он снизился, когда желудок стало неприятно тянуть от голода, а время стало клониться к вечеру. Ну ничего, завтра будет ещё одна попытка! Следующим днём Сугуру отправился с утра пораньше, оставив Нанако и Мимико с доверенными людьми заниматься своими детскими делами. Зря только протаскался до самого обеда по лесам и сельской местности, ведь он снова ничего не нашёл, хотя перевернул всё вверх дном и чувствовал какое-то зловещее присутствие. Ещё и вляпался спиной в какое-то липкое нечто, похожее на смолу. Одежда отправилась в стирку, а на следующий день Сугуру рискнул остаться в своих помпезных шмотках главы культа. Если с поисками так дальше и продолжится, всё удобное успеет выстираться и высохнуть. После завтрака Сугуру во всеоружии отправился на свою охоту, уверенный, что вот теперь-то точно найдётся хоть зацепка. Крайне не хотелось верить, что слухи врали, что он потратил столько времени на ерунду вместо своих важных дел, и что в итоге он не получит ничего. Нет-нет-нет, у него всё будет прекрасно, проклятие само уже плывёт к нему в руки, и никакой он не дурак, потративший время впустую. И оказывается прав. Он натыкается на огромное, серое нечто, испещрённое глубокими бороздами, отчего-то напоминающими шрамы, неподалёку от одной из множества крупных деревень и моментально прикусывает губы — надо было именно сегодня обрядиться в парадное. Что ж, будет повод выложиться на полную и закончить с изгнанием как можно скорее. Он наблюдает издалека, смотрит, как оно себя ведёт, подмечает какие-то мелочи. Огромное, неповоротливое, метра четыре в высоту, страшное, как сама человеческая суть, воющее, как безутешно горюющий, будто тащило на себе тонны горя и тоски. В этих местах не принято горевать, не принято думать о потерях и позволять себе негативные эмоции, и, о ужас, не так давно тут один за одним случились два несчастных случая с десятком погибших — для здешнего населения это настоящая трагедия. И дух нёс на себе отпечаток этой трагедии, испещрённый ранами, шрамами, тянущий жизненную силу из всего, что попадётся на пути. Отвратительно, думал Сугуру, и эти тоже отвратительны, что смогли породить такое. Совсем не то что он, когда после смерти Хайбары лежал и часами смотрел в стену. Он не может стать причиной появления чего-то настолько ужасного. Они совсем разные виды. Сугуру повторял свою мантру о мерзости раз за разом, когда бросался в бой. Весь поутихший азарт вернулся мигом. Как же хотелось обладать чем-то, что может обессилить что угодно, не изматывая дракой. Чистый энергетический вампиризм! Он не понимает, в какой момент что-то идёт не так. В один момент его отбрасывает прочь от добычи, которую он даже ослабить не успел, разве что раззадорить и привлечь к себе внимание. Его несколько раз проворачивает в воздухе, и приземляется от неожиданности он очень неудачно, на плечи и спину вниз головой, всё тело прошила ослепляющая боль, а конечности на несколько долгих мгновений ослабли. Сугуру быстро взял ситуацию под контроль и поднялся, проверяя, нет ли смещений и переломов — нет, да и хорошо, как-то несолидно с его опытом и владением боем подставиться вот таким глупым образом и сломать шею. В голове было шумно, будто он совсем не приложился о землю, а его били битой со всех сторон, очень долго и очень больно. Такое может быть только в одном случае. Вокруг поднялась пыль, за которой ничего не видно, слышно только вой разрываемого проклятия. О нет. Нет-нет-нет-нет! Он не допустит, чтобы кто-то просто так забирал у него трофей — поэтому бросается сломя голову, толком не оправившись от падения, лишь бы не упустить свою находку. Лишь бы её не получил кто-то вот настолько наглый, чтобы лезть к нему под нос! Затем из-за пелены пыли, травы, листьев и мусора мелькает какая-то повреждённая часть проклятия, из которой градом льётся чернильная жидкость, а потом отпадает, сморщиваясь и ссыхаясь. Сугуру бежит быстрее, лишь бы успеть, пока не стало слишком поздно, но но. Ярко-синее свечение. Сугуру жмурится и сжимается всем телом, мысленно вопрошая, за что ему всё это. Из всех тех, кто мог бы заняться подобной ерундой — подумаешь, незарегистрированный пред-особый уровень! — прислали именно его. И увы, ему не стоит рассчитывать на тёплый приём. Сколько раз за прошедшие полтора года Сугуру фантазировал об их потенциальной встрече после того, как… Как… Как всё сложилось так, как есть. И ни в одном из вариантов Сатору не был благосклонен. Это всегда были какие-то бредовые и жестокие фантазии о том, как они сражаются насмерть, как маги прошлого, которым, видимо, делать было больше нечего, кроме как тратить время, силы и жизни на подобные поединки. То Сатору убивал его, то он Сатору, тысячей самых разных способов, быстро, медленно, с безумным смехом, с ехидными улыбками, со слезами, с равнодушием, там были идеи на любой вкус. Сугуру же невероятно занятой человек, у него день расписан по минутам, и зависнуть здесь в попытках выторговать свою жизнь у бывшего друга он никак не может, ему дочерей с занятий забирать нужно. В голове всё ещё стоит звон, одновременно и слишком много всего, и совсем пусто. В пару взмахов ресницами умещаются все совместные воспоминания, хлынувшие в пострадавшую черепушку, затапливают подобно цунами, он всё равно несётся вперёд, чувствуя потоп на себе, будто его и правда окатило волной, от которой всё тело потяжелело. В ушах писк, перед глазами — чужое бесстрастное лицо с охладевшими глазами, ставшими корками льда со временем, а в сердце трепещет страх, гонящий кровь быстрее и быстрее по венам. Что случится, стоит им только столкнуться? Сколько это продлится? Будет ли Сугуру существовать вообще? Увы, увидеть разочарование в опущенных плечах и наклоне головы для него и так смерти подобно. Стоит только пыли лечь обратно на землю, она поднимается вновь от падения массивной туши проклятия на землю. Оно пока не исчезло, но это вопрос времени и желания. Кто-то, кажется, хочет немного повыделываться, вот и не доводит дело до конца. Сугуру вздыхает, оглядывая растраченный потенциал, растекающийся лужей, готовой впитаться в землю. Три дня потрачено, и всё чтобы… Он видит силуэт, возвышающийся над той частью, что должна была быть головой, с занесёнными руками, сложенными в печать. Сугуру узнает знак, узнает жест, зажмуривается заранее, но продолжает бег до тех пор, пока взгляд не пригвождает его к месту. Сверху вниз. Без эмоций, только брови чуть приподняты. Незнакомый. Можно ли начать отсчитывать минуты? Или сколько у него теперь это займёт? Сугуру постарается усложнить процесс как можно сильнее, лишь бы дольше не оказываться рядом с тушей и тоже не выпускать из себя кровь в пострадавшую землю. Он оказывается рядом вспышкой, даже не прыжком, Сугуру отшатывается, полагаясь на отточенные рефлексы, и оказывается прав, потому что ещё немного — и кулак разнёс бы ему челюсть. Он успевает только сменить позицию и броситься в сторону жилых районов, где у него самого будет преимущество, а вот Годжо придётся отказаться от использования разрушительных техник. Разумеется, его это не остановит, если только тот пожелает, но от ограничений ему не уйти. Сугуру бежит как никогда в жизни, вспоминая все те разы, когда за проступки директор заставлял их с Сатору бегать по пятьдесят кругов на стадионе одним забегом, вспоминая, как на первых заданиях они сматывались, совсем ещё зелёные и не сработавшиеся, он перемахивает через все препятствия в лесополосе, несётся ветром, скользит на призванных проклятиях-лентах, лишь бы оказаться там, где ему бороться будет выгоднее. Присутствие за спиной бьёт хуже биты, подгоняет хуже директора, оно ужасающее и заполняющее собой всю просторную открытую местность, и Сугуру не может не хохотнуть, думая о том, что так наверняка первобытный человек сбегал от хищника. Так должны были сбегать эти от него самого. И как-то так он оказался сам в позиции преследуемого, какая жалость и нелепость. Впереди маячил завод и склады, ограждённые высокой бетонной стеной. Прекрасно. Много одинаковых построек в несколько уровней, то, что нужно. Сатору, наверное, не растерял остатки здравого смысла и постарается не наносить совсем уж бешеный урон, пусть тоже хоть немного побудет человеком и подумает о других. Сугуру напряг остатки сил и ускорился, задействуя для перемещения все проклятия, которые только может. Только его впечатывают в забор раньше, чем он успевает опомниться. Удар оглушающий, ведь как иначе — с ним Сатору Годжо всегда дерётся в полную силу, какая честь. Сугуру чудом выворачивается из хватки, вдавливающей его в холодный бетон, наклоняется, атакует исподтишка, из позиции ниже, но это помогает ему выиграть время и занять стойку. Сатору отшатывается, но быстро находится, смотрит вперёд с вызовом. Жаль, что ничего не говорит. Для одного из них сейчас всё закончится. И мнение Сугуру склоняется точно не в собственную сторону. Может, он всё-таки скажет что-нибудь напоследок? С мечтательной улыбкой он бросается вперёд. Будь что будет. Они долго кружат друг вокруг друга, срываясь на выпады, пытаются покалечить друг друга всеми возможными способами, зажать, обездвижить, что угодно, лишь бы не дать уйти. Чёрт знает, сколько это длится, но Сугуру чувствует, как постепенно выдыхается, даже с его-то грандиозной выносливостью, он маскирует очередными атаками и подсечками своё сбитое дыхание, надеясь, что это останется без внимания. По складской площадке растекается вода из одной из цистерн, которую они повредили в ходе своих танцев, и Сугуру поднимается на уровень выше, запрыгивает на контейнеры, чтобы не промочить свои очень не дешёвые одежды. Драться в них сложнее, чем было бы в повседневной, но Сугуру чувствует и преимущество — за широкими рукавами не видно движений рук, не видно готовящейся атаки, непонятно, с какой же стороны прилетит. Беря это себе на заметку, он раскручивается на месте, ткань взлетает волнами, под которыми скрыт жест призыва очередного экземпляра в его ручной армии, а за ним последует захват. Он ловит себя на почти что маниакальной улыбке, когда на лице противника мелькает недоумение, а задумка срабатывает, и теперь уже Сатору схвачен, прижатый к одному из рёбер металлического контейнера. Освобождается он нетривиально, своим старым приёмом, а именно тычком под рёбра, только в разы хуже — Сугуру складывает пополам. Они снова расширяют дистанцию, Сатору ходит внизу, оценивающе смотрит, вышагивая полукругом по лужам, будто готовится пригласить на вальс, а Сугуру наверху, перескакивает на крышу склада, пытается восстановить дыхание от их предыдущего захода, ловит себя на том, что пялится. Бессовестно так, сканируя с ног до головы, будто он не в битве насмерть, а на свидании с ухажёром. Так, нет, нельзя отвлекаться, нужно призвать свой ручной четырёхсекундный оракул и надеяться на лучшее. Увы, время даже великий Сатору ещё не преодолел, а у Сугуру есть эта секундная фора. И вот снова — атака, подсечка, дистанция, ещё несколько разных атак, захват, не получилось, атака, атака, слева, справа и снизу, попытка сбить с ног, едва удалось, встать на ноги, удержаться, атака, блок. Зрение раскалывается на две части, являя ему будущие ходы Сатору, и он этим нещадно пользуется, уворачивается там, где увернуться невозможно, отчего Сатору только больше злится — швыряет его в другое здание, остаётся вмятина, а у Сугуру искры из глаз. Сколько это ещё продлится? Кажется, по тому, как хуже двигается тело, недолго. Двадцать минут один на один против, как бы выразился кто-нибудь другой, монстра, это показатель: вставая с земли, Сугуру приосанился, улыбнулся самому себе, мысленно вешая себе на выпяченную грудь медаль за способность посоревноваться с сильнейшим и не умереть в первые мгновения. Для него это, конечно же, не монстр, а просто Сатору, выражения лица и взгляда которого он больше не узнавал. Ещё несколько минут — дыхания перестало хватать. Он делал ошибки, несмотря на повторяющиеся предсказания. Он пропускал удары. Он всё ещё человек, пусть и с невероятными физическими данными. Он всё ещё не может излечиваться. Всё ещё на ступень ниже. Так он думает, когда Сатору придавливает его к стене, удерживая обеими руками за шею и грубо сжимая. У него не хватает сил бороться. Воздух скоро закончится. Он вымотан настолько, что не получается думать. Предсказания иссякли, кажется, и у них есть свой лимит. Он больше не видит, что будет дальше, зрение больше не делится надвое, но плывёт, плывут в нём черты лица, лихорадочно сияющая голубизна и гримаса неотвратимой решительности. Сугуру мог бы подумать «Ну вот и всё» но сигнал между синапсами не передаётся. Когда отключается разум, включается всё то, что было запрятано внутрь от чужих глаз подальше. Это всё равно его последние моменты. Пусть они будут чуть приятнее, чем мучительное лишение кислорода руками, которые когда-то заплетали ему косички и тыкали в щёки смеха ради. Остатки энергии уходят не на борьбу, а на поднятие руки, которая тянется не к чужой шее, а к щеке, и касание тыльной стороной ладони выходит едва ощутимым, но полным нежности, которую Сугуру хотелось отдать, лишь бы не забирать с собой. Кожа отдаёт статическим электричеством и не отталкивает. Во взгляде что-то сдвигается. Едва заметно. Складка между бровей разглаживается. Что-то меняется. Сатору растерян всего пару мгновений, бегает зрачками по чертам лица, полыхает неуверенной лазурью, а потом наполняется решимостью, но не той, с которой убивают лучшего друга и опасного преступника, а совершенно иной. С такой люди идут на верную смерть. Ладони разжимаются. Сугуру судорожно вдыхает. Ладони покоятся на его горле. Одни глаза наполняются слезами из-за асфиксии, другие полнятся сожалением. Сугуру дышит тяжело. Глазами встречается с этим сожалением, и что-то вспыхивает, коротит, как порванные провода над разлитой лужей внизу. Он не понимает, кто первым тянется ближе. Кажется, они оба, одновременно, как и всегда, как хорошо сработавшийся дуэт. Сугуру никогда не целовался. Берёг, ждал чего-то или кого-то, откладывал на потом, не хотел, чтобы момент остался в памяти чем-то постыдным или достойным забвения, хотел, чтобы хоть небольшое светлое пятно в его жизни осталось. Так получается, что он планирует, но у жизни свои планы — а в этот раз он не пожалеет. Его переполняет всё и сразу, и факт того, что он целует свою первую серьёзную влюблённость, и адреналин, бурлящий в крови после долгого сражения, и шум вокруг, и ощущение тяжёлой мокрой одежды, и особенно — ладони Сатору, которые расслабленно скользят с шеи к скулам и останавливаются, легонько поглаживая. Он движется неуверенно, будто наощупь в полной темноте, совсем нехарактерно для себя, всего такого собранного и устрашающего. Губы смыкаются на его тоже несмело, как-то очень целомудренно, будто боясь нарушить границу. Сугуру в голову выплеском нейромедиаторов бьёт осознание — целуется впервые не он один. Они снова в равной позиции. Это так… правильно? Насколько может быть правильным то, что достойны друг друга только вершина пищевой цепочки и следующая ступенька после неё. Сугуру осмеливается поднять руки, одну трогательно положив на грудь, будто заземляясь о не своё заполошное сердцебиение, а вторую кладёт на затылок, пытаясь дать понять, что можно, что нет смысла нарушать границу, которой нет, и склоняет голову набок, чувствуя, что так должно быть. У него обессиленно дрожит всё тело, ноги ватные, мышцы гудят, он весь в поту и грязи, в собственной крови, но он нигде бы больше не хотел быть, кроме как здесь. Наверное, в своих далёких фантазиях он чистый, в свежей одежде, и сделал этот тупой шаг ещё несколько лет назад. Всё равно этого уже не будет. Есть этот момент — грязный, пахнущий потом и металлом, но больше, вроде как, и не нужно. Целоваться с ним даже лучше, чем драться. Сугуру смелеет и обвивает руки вокруг шеи, притягивая к себе ещё ближе, пальцами зарывается в волосы, очень тонкие и пушистые, приятные на ощупь, как он их себе и представлял. Ему всё нравится, в груди словно цветы распускаются, щекоча лепестками рёбра и диафрагму, в голове взрываются фейерверки, всё естество тянется сделать что-нибудь такое, чтобы Сатору точно не забыл. Хотя и так вряд ли забудет. И он делает, на пробу касается губ языком, чтобы чуть что сдать назад и извиниться, но Сатору издаёт такой звук, что у Сугуру крыша слетает, и он тянет того к себе ещё ближе, хотя куда ещё, и впивается с силой, будто времени мало, будто Сатору вот-вот исчезнет, а магия момента испарится. А тот ему подыгрывает, вжимается, втирается, вгрызается, будто сам вот-вот рассудок потеряет. Сугуру плавится. Он отпускает себя вихрем, становится жадным, позволяет рукам блуждать по телу, сам отправляется исследовать неисследованные плоскости чужого тела, берёт, хватает, царапает, ни на секунду не отрывается, снова теряя воздух. Сатору отрывается первый с влажным чмоком, лихорадочно смотрит поплывшими глазами, пытаясь узреть что-то недоступное, дышит заполошно, и снова возвращается к губам, ещё более голодно, будто не он обрёл свой первый поцелуй несколько минут назад, трогательно вздрагивая. Сугуру одной рукой держит его за затылок, притягивая к себе ближе-ближе-ближе, чтобы ни миллиметра не осталось, а второй скользит по спине вниз, цепляясь пальцами в надежде, что под слоем плотной куртки что-то чувствуется, а сам едва думает, что делает что-то неправильное, что-то противоестественное. Никто не целует своих врагов и не лапает их за зад, особенно когда сами враги этому будто рады, но нет ничего более естественного для него теперь, чем целовать Сатору и ощущать его всем своим телом. Интересно, что-то изменится теперь? Какой тупой вопрос. Загадать наперёд не получится хоть ты убейся — Сугуру не вернётся в колледж, Сатору не пойдёт за ним по его кривой дорожке, они же теперь как Монтекки и Капулетти, ничего им не светит. Стоит ли вообще Сугуру надеяться на какую-то взаимность? Может, Сатору сейчас тоже по башке адреналином ударило, вот он и позволяет себя ощупывать и ощупывает бёдра Сугуру в ответ? Как он вообще может представить себе хоть какие-то потенциальные отношения? Сатору же должен его казнить, все об этом знают, и это как-то… ну… Сугуру бесстыдно забрасывает ногу Сатору на бедро, тянет на себя, движимый чем-то новым и необъяснимым для себя, ловит удивлённый полувздох-полувсхлип губами и наполняется таким безграничным счастьем, что хоть раскрывай грудную клетку, вытаскивай сердце и свети им в темноте. У него даже хватает наглости потереться бёдрами! Это уже совсем что-то немыслимое. Сатору бьёт крупной дрожью, и он неуверенно приставляет коленку между ног Сугуру. Очень неловко, как-то нелепо, будто разучился управляться с собственными конечностями. Сугуру, конечно же, не лучше — у него руки дрожат по самые плечи и дыхание сбивается до всхлипа, когда он ладонью тянется к чужой ширинке и неумело гладит, одёргивая пальцы, едва почувствовав под подушечками стояк под слоями ткани. Несмотря на дымку в голове, это всё ещё странно. И классно. И Сугуру не тратил на дорогу бешеное количество сил и времени, лишь бы подержаться за чужой член. Но, видимо, так оно и есть, потому что теперь они не только целуются, но и лихорадочно притираются друг к другу, снимая напряжение всеми силами, а Сугуру съезжает по стенке вниз, чувствуя, как ноги подкашиваются. Надо брать всё в свои руки, член в том числе, и делать всё нормально. Он рывком припечатывает Сатору спиной к стене, а тот издаёт задушенный возглас, благополучно проигнорированный, и снова тянется ближе, будто от расстояния больно. От расстояния правда больно, но по-другому. От этой возни и хаотичных переплетений конечностей восхитительно искрят синапсы, не получается даже припомнить, когда последний раз эйфория била через край настолько сильно, даже тряска рук не может остановить горящее чувство. Сугуру всего бьёт током и замыкает, но так приятно, настолько приятно, что он, в принципе, не заметит настоящий удар током, пока не оторвётся от Сатору. Он слегка отдёргивает руку из-за чужого шипения, когда они соприкоснулись кожей к коже, он — к Сатору, Сатору — к нему, и, блин-блин-блин, у него чешутся лопатки, будто оттуда вот-вот вырастут крылья. Пальцы у Сатору холодные, как и были всегда, ходят ходуном от нервов и перевозбуждения, но как же плевать, когда другой рукой он притягивает к себе за шею и не отпускает. Смотрит в глаза, в бездну. В бездне нет никакого желания убивать, а что-то другое, более глубокое и для Сугуру пока неизведанное. В голове будто физически что-то схлопывается. Это не длится долго. Это, если выражаться проще, до стыдного быстро. Но для первого раза сойдёт. Сугуру тяжело дышит в плечо Сатору, прикрывает глаза, не позволяя себе задаться вопросом, будет ли второй. Одежда теперь не только мокрая, но и грязная. Потрясающе. Так и стоят, опираясь друг на друга, с руками в чужих штанах, ловят кислород, в глаза не смотрят, чуть приходят в себя. У Сугуру зреет какой-то дурацкий порыв обниматься, целовать Сатору в щёки, гладить по лицу, класть голову ему на плечо — но так никуда и не выплёскивается. Вряд ли у него есть право так делать. — И тебе привет, — выдыхает Сатору, чистую руку, ту, что не в трусах Сугуру, забрасывая на плечо, чтобы похлопать, как в старые добрые, будто не они тут только что голодно целовались и дрочили друг другу в какой-то полуживой промзоне. И это первые слова за сегодняшний вечер. — Ну пиздец, — отвечает он, не зная, как ещё отреагировать. — Ты не отвечал на сообщения. — Я читал. — Ответить мог? — Не знаю. Они не говорят об этом. Говорят о чём угодно. Сатору рассказывает, что забрал себе дочь и сынка Фушигуро, и тот практически лабораторный экземпляр зенинской породы — чёрненький, вечно недовольный и кусается, но подаёт большие надежды. Вещает про клан и его тупые правила, где то нельзя, сё нельзя, сплошные обязательства и никакой свободы, кроме огромного банковского счёта, ещё другие кланы начали предлагать жениться на своих наследницах — Сатору в отвращении высовывает язык. Сугуру сжимает кулаки и усилием воли не даёт словам вылиться наружу. Рассказывает, что собирается стать учителем, хотят того Яга и Совет или нет — Сугуру смеётся ему в лицо, потому что ну умора же, Сатору Годжо преподаватель, дикий угар, а также соболезнования будущим ученикам. Сатору дуется, как взрослый. Сугуру рассказывает о своей жизни, о культе, о дочерях, о том, как ему одиноко. Он умалчивает о том, что его, кажется, всё ещё тянет на дно. — Мы же можем видеться, — говорит Сатору, сидя на корточках и отмывая руки в луже. Вот же сюрприз будет у сотрудников этих складов. — Дурак? Чтобы ты меня задушил в другой раз? — очевидно не хочется произносить вслух «ты должен меня убить», но оно где-то там, на подкорке. — Нет, без придушиваний. Пока ты не попросишь, — и он поворачивает голову к Сугуру с каким-то очень странным и тоскливым взглядом, подмигивает. — Я могу ничего не делать, потому что не хочу. И видеться с тобой. — Не думаю, что Совет будет в восторге, — Сугуру плещет водой на своё кимоно в разводах спермы, злясь, что уже второй комплект одежды выходит из строя. — Сам подумай, что будет, когда они узнают. А ещё, что скажет клан? — Клан Годжо это теперь лично я, — смотрит он чуть исподлобья, как на тупого. — И если, а не когда. — Чего? — Они не узнают, — он отряхивает руки, а потом обтирает об штаны, ну сама культурность. — Я позабочусь об этом. Будем видеться на нейтральной территории где-нибудь в жопе мира под предлогом работы. Если вопросы появятся — я грохну какую-нибудь твою ручную псину и притащу отчёт о героическом спасении. Сугуру смотрит на него и не видит ни следа той уязвимости и трепета, что он созерцал, пока они целовались. Будто и не было ничего. — С чего ты взял, что я соглашусь? — предпринимает он последнюю попытку, будто не его прикосновения были настолько отчаянными несколько минут назад. — С того, что я скучаю. И ты тоже, идиот, — он встаёт, по-смешному кряхтя, прячет руки в карманы и как-то сжимается в пространстве. — Мне плевать, кто ты теперь. Я хочу регулярные рабочие встречи, чтобы хоть кто-то ржал с моих шуток. Сугуру почти чувствует, как сердце остановилось. Это, пожалуй, самое честное, что он когда-либо слышал из уст Сатору. Ему тоже одиноко — читает он между строк — ему тоже очень не хватает другого рядом, настолько, что он готов рискнуть гневом всей магической верхушки, что и так к нему симпатии не питает. Не то чтобы Сугуру собирался отказываться. Он активно кивает и обещает доставать старый телефон почаще. Так и случается. Следующие полгода или чуть больше они ходят вокруг да около, видясь в каких-то кафешках, кофейнях, безлюдных лесах, то разговаривая, то молча обо всём. Сугуру обещает не выделяться, одевается неприметно, как и Сатору, и они снова друг для друга выглядят как обычные люди, без униформы и костюмов: Сугуру в своих мешковатых худи и брюках с миллиардами карманов, которые он соизволил достать из коробок в шкафу, ведь одеваться в обезличенную культистскую одежду с Сатору казалось неправильным, а тот приходил в футболках, рубашках, джинсовках поверх, узких брюках и высоких кедах, словом, во всём том, что Сугуру себе на друге слабо представлял. Встречи эти сравнительно редкие, раз в месяц, если повезёт. Сугуру старается не думать о том, насколько контекст их встреч романтический или нет, хотя отчаянно хочет. Пока что они просто набалтывают всё то, что не наболтали за почти два года. Сугуру уже думает, не привиделся ли ему в горячке или похмелье тот вечер, когда они целовались чёрти где, загоняет себя до того, что ставит под вопрос собственную память и адекватность. Может, довела его эта жизнь до ручки? Они не говорят об этом. Где-то в то же время с подачи Сатору у него раскрываются глаза на очевидную и мерзотную вещь: многие присоединяются к его культу и ходят на проповеди исключительно из-за его привлекательной внешности и сладостных речей с вполне конкретной целью — влезть ему под кимоно. Кто-то настойчиво спрашивает о приватных встречах, об обмене духовной энергией, и Сугуру тянет проблеваться с самих предложений. Он же уже работал над этим! Какого чёрта это снова прорастает и снова травит его, тем более теперь, когда он не собирается позволять себя касаться никому, если это не Сатору, и когда он точно знает, как эти прикосновения ощущаются. Отвратительно. Хочется содрать с себя кожу. Контроль ускользает из рук, и Сугуру снова чувствует, как тонет в самостоятельно выкопанном импровизированном колодце. Он поклялся не доводить до такого, но вот же он — опять здесь. В следующую их встречу, которая случается через месяц и две с половиной недели, Сугуру срывается. Он принимает правила игры, не говорит, но лезет первым, запечатлевая требовательный и жадный поцелуй, будто мог на что-то претендовать, а Сатору мгновенно ответил так, будто он и вправду мог свои права заявить. Сугуру старательно думает о контексте их теперешних взаимоотношений. Их очевидно влечёт друг к другу неведомой силой, ещё более очевидно быть счастливой парой они не смогут, да и он вообще не уверен, нравится ли Сатору по-человечески, а доставать это всё клещами не хочет — тот же может в любой момент развернуться и уйти. Они оказываются вместе в постели, не зайдя настолько далеко, как бы желал Сугуру, но и это как амброзия на языке. Виделись они по-прежнему редко, только теперь контакты выходили куда более близкие, и Сугуру не собирался менять эти чувства ни на что другое. Они не говорят об этом. Контроль продолжал его покидать. Среди подчинённых начался разлад. Доходило до прямых угроз друг другу и разборок за углом, которые не получалось разнять до последнего, ведь Сугуру только недавно перевалило за двадцать, и в стресс-менеджменте он откровенно плох. Ему в целом плевать на проблемы подчинённых низшего звена, когда у самого сердце болит только об одном человеке. Для таких случаев у него есть персональный оракул, подсказывающий, что, где и как сказать, чтобы все в очередной раз убедились в неизмеримой мудрости двадцатилетнего мальчишки, по провидению небес ставшего идолом. Он понимает, что конфликт улажен, но не решён, и ему придётся с этим столкнуться позже, понимает, что чем больше у него паствы, тем сложней с ней справляться, держать однородной и прекрасно убеждённой, сложнее верить самому себе, что всё в порядке. Зимой сильно заболевают девочки, он часто ловит себя на том, что отключается от реальности, сидит на холодном полу, зарываясь в волосы до боли, упускает время, а голова работает на износ. Ему всего лишь двадцать, а он загнан на все семьдесят. Терпение кончается во время одной из проповедей, где пришедший этот тычет в него пальцем, громко восклицая на весь зал: «Да что может знать вчерашний школьник о силе и просветлении?!». Внутри рвётся нить, как когда-то на третьем курсе на одиночной миссии. Сугуру мило улыбается. Шепчет о неверии в воздаянии. И разрывает этого на части. Тело несёт его не обратно в свою спальню, не в глубину храма, нет-нет-нет, он обнаруживает себя, всего заляпанного кровью с ног до головы, на пороге квартиры Сатору. — Какого… — выдавливает из себя Годжо, который чудом оказался дома в этот день. Он не спрашивает, откуда Сугуру знает его адрес, не спрашивает, что он тут забыл, почему заявился без договорённости, он раскрывает дверь шире и на полшага отходит назад. — Первая дверь налево. Сугуру держится руками за раковину, смотрит на отражение исподлобья — выглядит жутко. Он бы себя испугался, не будь загнан и выжат темнотой своего сознания и миром вокруг. Руки ходят ходуном. Если это то, что он на самом деле такое — то не зря ему дали титул худшего мага в истории. Он редко убивал, только в целях запугивания и только стратегически продуманные цели. Он никогда не срывался и не отнимал жизней на пустом месте, тем более за слова. Его кривая дорожка искривлялась сильнее в прямом эфире, Сатору наблюдал из-за его спины через зеркало — взгляд скорбный, почти трагический, брови страдальчески сведены к переносице, но он ничего не говорит. Спасибо ему на этом. Сугуру захлёстывает волна отвращения. К себе, к этому телу, к своей несдержанности, к нарушению своих клятв и принципов, к миру, где он по-прежнему зависит от других. Она сворачивается в тугой узел в груди, заставляет согнуться под своей тяжестью, от неё по телу эхом бежит холод и отторжение, как аллергическая реакция на самого себя. Тело слабеет. Смотреть в зеркало больше невозможно — зрение плывёт в уголках от несвоевременных слёз. Шаг назад, поворот, координация его предаёт, и он валится на колени, лицом утыкаясь в бедро Сатору, и громко всхлипывает. Руки дрожат, ищут опору в кафеле ванной, в коленях Сатору, в собственной одежде, но так нигде и не находят себе места. Ему должно быть стыдно за беспорядок, который он наводит, он не должен трогать грязными — по локоть в крови — руками Сатору, не должен прикасаться здесь ни к чему, ведь он грязный-мерзкий-отвратительный. — Останься, — слышит он над собой тихое и неуверенное слово. Сугуру слышит свой голос со стороны после очередного судорожного всхлипа — какая мерзость. Какая слабость. — Я не могу. — Одна ночь ничего не поменяет. Он бы так хотел, чтобы что-то поменялось. — Нужно привести тебя в порядок. Я дам тебе одежду, — Сугуру кривит от мысли о том, чтобы надеть на себя его одежду после того, как он незваным заявился под своей личиной безжалостного сектанта. Сатору не должен был видеть эту сторону. — Я не останусь. — И куда ты так пойдёшь? Тебе нужно прийти в себя. И у меня есть гостевая комната, если тебя так волнует этот вопрос. Сугуру думает «А действительно, куда я пойду?». Он не мог вернуться в таком виде к семье, ещё и на взводе, ещё и зарёванный. Он громко шмыгает носом и кивает. Сатору приносит ему одежду и полотенца, оставляет наедине с собой в ванной, и не возражает против его тут нахождения. Пахнет как… как дом, хотел бы сказать Сугуру, на который он мог бы надеяться. Кондиционер для белья, какой-то чайный ароматизатор, но ещё что-то знакомое и родное. Он остаётся на ночь. Ворочается на большой кровати гостевой комнаты, смотрит в окно, в потолок, в стену, куда угодно, ведь сомкнуть глаз не выходит. Он то и дело подтягивает ворот футболки к носу и вдыхает, наполняя лёгкие спокойствием, которого мир ему не подарил. Зарывается носом в подушку, различая еле заметный мятный запах. Накрывает голову одеялом, которое тоже пахнет чем-то домашним и неуловимым, что точно не кровь, от которой Сугуру полтора часа отскребал себя в ванной. Он так чист и свеж, будто всё в порядке. Ничерта не в порядке. Ему только двадцать, он не закончил школу, он лидер секты, массовый убийца и приговорён к казни. Но он в доме Сатору и здесь так тепло и безопасно, что хочется остаться здесь подольше. Он не смыкает глаз, через пару часов встаёт, чтобы выйти на кухню за стаканом воды, после истерики адски сушит, и видит в гостиной на диване его — с широко открытыми глазами, устремлёнными в самую душу. — Я мешаю? Могу уйти к себе. — Что ты делаешь? — с недоверием полушёпотом произносит Сугуру, сухость раздирает горло. — Сторожу тебя. — Не надо меня сторожить, я не сбегу, — и тут в его голове что-то щёлкает. — Нет. Нет, ты что, вызвал… — Нет! — рявкает Сатору громче, чем хотел, и сразу захлопывает рот рукой. — Я никому тебя не сдам. Ты в безопасности. Сугуру непонимающе бегает глазами по помещению. — Тогда зачем? — Ну мало ли что, — разводит руками Сатору очень по-ребячески. — Вдруг тебе приснится кошмар. Или станет плохо. Или ты опять заплачешь и тебе потребуется жилетка под рукой. Сугуру подходит ближе, обходя столик по дуге, и садится на диван рядом. Сатору не выглядит уставшим, скорее, даже, наоборот, в отличие от Сугуру. — Ты мог бы спать. — Я уже спал. — Сколько? — Три часа, — брови Сугуру подлетают вверх. — Мне достаточно! — Тогда поспи ещё. — Не хочу. — А что хочешь? — Чтобы с тобой всё было хорошо. — Извини, с этим помочь не могу. — А я могу с этим помочь? Сугуру отрывает взгляд от пола и смотрит на него. Такой… искренний, непосредственный, со своими этими бровями домиком, разве что губы не дует. Милый. Сугуру отворачивается прочь, жмурится, ведь ещё немного и он сдастся. Сам попросит набросить наручники на свои запястья. Сам подставит шею под гильотину, и будет этому рад, если Сатору поцелует его напоследок. — Не знаю. — Ты приходишь ко мне весь в крови и ревёшь в ванной, а потом говоришь, что я ничем не могу помочь. Как минимум, если тебя кто-то обидел, он может огрести. — Меня никто не обидел, — вздыхает Сугуру. — Просто жизнь случилась. — Опять жизнь виновата? — Можно и так сказать. — Сугуру, скажи честно, — от таких слов все мышцы во всём теле напрягаются. — Там лучше? «Чем где?» хочет спросить он, но захлопывает приоткрытые губы в осознании. Он покидал школу с понятным порывом — я так больше не могу, я теперь вне этой системы, оставайтесь тут сами. Тогда он хотя бы не плакал на людях, только у себя в комнате в тишине ночи. Губу он прикусывает, не желая отвечать на вопрос. — Сугуру? Сегодня очень плохой день для таких вопросов. Он может ляпнуть какую-то глупость и предать самого себя, что ещё хуже предательства друзей, а потом и семьи. — Земля вызывает Сугуру, ты там уснул, что ли? Сугуру поворачивается резко, подняв ворох своих волос, что те закрыли добрую половину лица. Он смотрит. Следит. Бегает зрачками по лицу Сатору, который ждёт ответа, а ответов Сугуру давать не хочет. Не хочет сдаваться перед ним, ведь это будет означать поражение — идеологическое и личное. Поэтому не придумывает ничего лучше, чем податься вперёд, сократить расстояние и отвлечь Сатору коротким поцелуем в губы, и тот, к счастью, ведётся на такую глупую уловку, или же просто очень хорошо подыгрывает. Он даже не вспоминает о том, что мог бы предсказать себе ответ или что-то в таком духе, просто не хочет. Они не говорят об этом. Поцелуй греется, затягивается, конечности опять оказываются не там, где нужно, но там, где больше всего хочется, Сугуру теряет воздух, Сатору тоже, голова плывёт, речи о сне уже быть не может. — Подожди-подожди, — теряя слоги во вздохах, наконец-то выговаривает Сатору после трёх или четырёх безуспешных попыток оторваться. — Дай мне десять минут. Ванная. — Зачем? — выдыхает ему в губы Сугуру, даже не пытаясь понять. — Я хочу, — после долгой паузы, наполненной неровными вздохами и каким-то потерянным блуждающим взглядом, говорит он, кладя руки на плечи Сугуру в обнадёживающем жесте. — Я сделаю всё сам. Сугуру моргает один раз. Второй. До него медленно доходит, в шоке раскрывается рот, демонстрируя то ли немой вскрик, то ли вздох, расширяются глаза, Сугуру уверен, что зрачок затопил радужку, руки от самых плечей крупно задрожали. — Ты хочешь?.. — Хочу, — подтверждает он кивком и прикусывает губы. — Думал предложить тебе в другой раз, но ты сейчас так расстроен, что… — он не договаривает, топит слова грустной улыбкой. — Хочу утешить тебя. Отвлечь. Вопрос только, хочешь ли ты? Сугуру застывает. Всё его тело как каменное от напряжения и неверия. — Чего ты хочешь, Сугуру? Слова набатом звучат, эхом отталкиваясь от стен совершенно пустого черепа. Рационально, это очень плохая идея. Он не то чтобы готовился к подобному повороту событий, когда на грани истерики плыл над городом к квартире Сатору. Наверное, для этого нужно как-то подготовиться? Хотя бы морально? Эмоционально же он хочет Сатору как можно ближе, оставить только себе и не делиться им с миром, даже если не знает, как это сделать по уму. Мысль за мыслью приводят его к короткому кивку. — Не торопись. Десять минут как-то мало, — а у самого сердце бьётся так, что вот-вот пробьёт рёбра. — Просто хочу быть рядом. И он ждёт. Десять минут перетекают в двадцать. Почти в тридцать. Ему плевать. Он нервничает и не знает, куда себя деть. Сатору этот блин, зараза, мог бы и предупредить, хоть было бы время мозги себе вправить на место! Выходит он из ванной спустя добрые тридцать минут, красный до кончиков ушей, в одной футболке и белье, с полуприкрытыми глазами и обкусанной губой. Сугуру не знает, куда деть руки и очень по-глупому кладёт их на колени, вцепляясь ногтями в ткань штанов. Что говорят в таких ситуациях? Что делают? Как-то по-определённому себя ведут? Опыт прошлых наиближайших взаимодействий Сатору показывал следующее — выключи голову и кайфуй. Что ж. — Одну секунду, — Сатору возвращается в ванную, выходит уже с тюбиком в руке, идёт куда-то к полкам, шлёпает босыми ступнями по паркету, шарит руками по своим вещам, роняет что-то, достаёт коробочку, шипит, когда что-то падает на ногу, а потом быстрым движением щёлкает по каким-то кнопкам под колонками на гарнитуре, крутит переключатель, оставляя на слегка слышимом уровне, и только потом в несколько шагов оказывается у дивана, где растерянно сверкает глазами снизу вверх Сугуру. — Теперь нормально. Сугуру прислушивается. — Это что, Bauhaus? — Сатору кивает. — Издеваешься? — Нет, — он садится рядом, кладёт ладонь Сугуру на предплечье, тоже подрагивает. — Там ещё Depeche mode, не обольщайся. Я помню, что тебе нравится. Для Сугуру это контрольный в голову. Собрал плейлист из всего, что ему нравилось. Идиот. — Идиот, — высказывается Сугуру и притягивает к себе. Это было… странно. Наверное, так себе по меркам обычных людей. Возможно, даже плохо. Было стыдно, непривычно, хотелось отвернуться, он точно сделал Сатору больно пару раз или больше, извинялся заполошно, хотя Сатору тоже косячил, как-то быстро и скомканно, не как люди описывают, но всё равно что-то с чем-то. Сугуру, кажется, даже имя своё забыл, Сатору только напомнил. На диване было неудобно и тесно, как-то так неловко и вышло, но всё равно прекрасно. Здорово делить пространство, опыт, всё-всё-всё вплоть до воздуха и звуковых колебаний, так же, как здорово оставить всё это в памяти, чтобы прокручивать перед глазами заново и томно вздыхать. Они не говорят об этом. Сугуру покинул квартиру утром, так и не поспав толком, с фантомным ощущением рук на теле и в чужой одежде. Внутри созрело и распустилось что-то очень большое, тёплое и лёгкое, щекотало горло и грудную клетку, подпитанное всеми мелочами, что он успел подметить. От чёртового сборника музыки оно расцвело во всю силу, сжало горло лепестками, перекрыло кислород ветвями, а Сугуру и рад. Перед ним маячил призрак взаимности, который он ранее и представить себе не мог. Сатору, получается, его первый во всех смыслах, и хотелось бы, чтобы единственный. Надежда — такое прекрасное чувство. Возвращаться в рутину всё равно приходится. Она приходит как ведро холодной воды, вылитое на голову. В вечер того же Сугуру второй раз в жизни закуривает — первый был, когда он стрельнул сигарету у Сёко, а потом плевался во все стороны от запаха и привкуса, — и вкус ложится на язык не так резко, будто принимая и обволакивая, глаза сами собой мечтательно закрываются, и вся-вся рутина резко идёт к чёрту. А дальше день за днём, возвращение к обычной жизни, к нормальности, где нет тепла и ощущения дома, ореола ароматов, зато есть обязанности и маски, которые нужно на себя напяливать. Он может это пережить. Где-то там за углом всё равно маячит его мечта, пусть приоритеты самую малость и сменились. В следующий раз они видятся ближе к осени, через большой перерыв. Сугуру начинает даже грызть себя мыслями что он, наверное, был настолько плох, что Сатору решил вычеркнуть из своей жизни этот дебильный опыт, только он продолжал строчить сообщения, держать в курсе обо всём и ни о чём, будто это в порядке вещей, будто они вдвоём упорно не молчали полтора года. В один особо унылый понедельник Сугуру получает сообщение с адресом и временем прямо во время проповеди, подсматривает одним глазом, подавляет в себе порыв радостно вскинуть руки и терпеливо ждёт следующего дня. За два месяца он понял. Он созрел. Он готов сорвать то, что расцвело у него в груди, готов дрожащими руками с боязливым взглядом протянуть это другому, показать себя всего, показать то, что он смог в себе взрастить, показать своё доверие. Он на девяносто девять процентов уверен, что Сатору протянет ему то же самое, такое же невероятно прекрасное, с снежно-белыми лепестками и яркой тёплой серединкой. Сугуру представлял себе этот момент. Представлял, как глупо хихикнет от счастья, смахнёт выступившие слёзы, скажет, что надо было сделать это ещё в школе. Даже от предвкушения лепестки его нежно-лилового чувства трепетали. И вот — они сидят на пустой веранде кафе с двумя чашками чая, дует лёгкий бриз, летняя жара спала, но всё по-прежнему зелено, они смеются невпопад с рассказов Сатору о работе (и он всё ещё не может поверить, что этот дурак напротив — учитель), и в голове крутится пора сказать это, сейчас или никогда. Но почему-то он молчит. Любуется дураком напротив, тем, как он искренне смеётся и чуть не опрокидывает принесённый официантом чайный сервиз, и улыбается, подпирая голову кулаком. Лучше бы этот момент длился подольше. И он длится. Сатору почти не замолкает, то разглагольствуя сам, то давая возможность высказаться и Сугуру, пока лицо его внезапно не серьёзнеет и не тускнеет после взгляда на экран телефона. — Что случилось? — Сугуру помешивает чай в кружке, хоть сахара туда и не положил. Насмотрелся на Сатору и его пять кубиков, нет уж. — Клановые дела. Ничего хорошего, — отмахивается он, хотя вид у него поник и скис, такое не уходит от глаз близких друзей. — Ты разве не говорил, что клан это лично ты? Чем они так насолили? — Забей. За все возможности надо платить, наверное. — Эй, — Сугуру смягчает голос, тянет руку, чтобы коснуться ладони мизинцем. — Если выскажешься, может стать легче. — Не держи меня за слабака. — Никакая это не слабость, — он кратко закатывает глаза и цокает. — То, что ты поделишься этим со мной, не сделает тебя хуже. И за кого ты меня принимаешь? — наигранно хмурится и слегка бьёт ладонью по столу. — Какой я лучший друг после этого? Сатору смотрит на него непроницаемо. Бегает взглядом от его лица к экрану телефона и обратно. На лице и в складке между бровями зреет какой-то тщательный мыслительный процесс, оставляющий Сугуру гадать, что там настолько ужасное могло бы быть. Сугуру по-прежнему очень немногое знал о кланах, но почти ничего хорошего: к нему за помощью приходили выгнанные из кланов маги, в которых остались только ненависть, сожаления и боль. Неужели… — У каждого главы есть обязательства, — вполголоса начинает Сатору, и это уже на него совсем не похоже. — Помимо денег, сокровищниц, наследия и статуса, на нас вешают бюрократию, тонну ответственности за каждую голову и репутацию всего рода на поколения вперёд. Это как, не знаю, пытаться управлять государством. — Я примерно представляю, как устроены кланы. Я спрашивал о другом. — Но ты никогда не был в этой системе, — на лице какая-то тоскливо-грустная полуулыбка. — Я с рождения принадлежу им и буду принадлежать всегда, даже когда умру. У меня получилось вырваться только на время школы, и то, жалкие четыре года свободы перед тем, как меня втянули в эту шайку обратно. И в их системе координат я по гроб жизни им обязан просто за факт своего рождения, понимаешь? Сугуру едва ли понимает. Его родители любили его несмотря ни на что, даже когда поняли, что он серьёзно отличается от них самих. Увы, Сугуру не нашёл в себе достаточно благодарности за свою жизнь, даже наоборот. — Могу представить. — Вот, а я так и живу. Золотая клетка, блин. Годжо-сама то, Годжо-сама сё, только пользы никакой от этого, да и на меня всем плевать. Сатору отворачивается и смотрит куда угодно, кроме лица Сугуру. Снимает очки, сложенными крутит вокруг указательного пальца, перебирает дужки, кладя сверху то одну, то другую. Тяжело вздыхает. Зрение раскалывается осколками стекла, не предсказывая ничего хорошего, только Сатору опережает оракул на пару мгновений. — Мне организовывают свадьбу с формулировкой «не терпит отлагательств». И застывает с приоткрытым ртом, будто не знает, как продолжить. Сугуру тоже не знает — у него всё внутри рушится и сыпется, звенят осколки чёртового предсказания, а лепестки, которые он так лелеял, сворачиваются под прикосновениями. — И когда? — Не знаю. Но меня даже не спросили, просто сказали, что так надо. Ну да, как только Сугуру мог забыть. Быть магом — индивидуальный спорт, да и продолжительность жизни у них значительно короче средней по популяции. Для этого же и придумали кланы сотни лет назад, лишь бы сохранить хоть часть наследия, не дать прерваться генетической линии с зари времён, и даже если кто-то умрёт не в глубокой старости, а напротив, едва став взрослым, то у него уже есть династический брак и подобие семьи за спиной, которые продолжат жить за него. Концепция, которую цивилизованный мир уже оставил в прошлом, а вот магические кланы никак не хотят из этого прошлого уходить по понятным мотивам. Сугуру не может проглотить ком в горле. — Что будешь делать? — слова выходят задушенными и хлипкими. — Не представляю, — Сатору выдыхает и прикрывает глаза. — Даже я не всегда могу отвертеться от семейки. Как же я вам иногда завидую. Сугуру стреляет в него острым взглядом. — Не тебе, извини. В голове совсем пусто, нет подходящих вариантов для такого рода диалога. Сугуру задыхается. — Но тебе же всего двадцать… — Ну, по их меркам уже поздно, — сжимает переносицу пальцами, жмурится и хмурится, как от сильной головной боли. — Я и так слишком хорошо жил в их глазах, видимо. Холодно, очень холодно. — Я просто, ну, хотел успеть пожить свободно, как нормальный человек, — рука бессильно падает на стол, задевая чашку на блюдечке, взгляд несфокусированный, как у побитого щенка. — Хотел успеть всё попробовать по своим правилам, а не так, как скажут. Сугуру смотрит ему в глаза и осознаёт. Он просто хотел попробовать. Так же, как бунтующие подростки уходят из дома, пьют алкоголь, красят волосы в кислотные цвета, набивают партаки, находят интрижки на неделю или две. Просто хотел ухватить кусочек жизни перед тем, как клан сожрёт его целиком.

Это никогда не было о тебе, Сугуру.

Ты просто удобно оказался рядом.

Всё то трепетное, что цвело в груди, мигом оказывается сорвано, скомкано и растоптано в клочья. Хорошо, что он промолчал. Так он хотя бы растоптал это сам, не позволил это сделать Сатору. Он ярко представляет, как это могло бы быть теперь: насмешливый и испуганный взгляд, издевательская улыбка, ты всё не так понял. Сугуру молчит. Ему больше нечего сказать. Больше ничего не хочется говорить. Под ногами разверзается тёмная жидкая пустота, огромное чёрное ничего, поглощающее мебель, всю эту веранду, Сугуру с его мыслями, и он падает-падает-падает, не чувствуя дна. Голову затопило солёной водой, мир вокруг перестал существовать, ладони перед лицом уже и не его вовсе, и всё такое незначительное, нет ничего, кроме всеобъемлющей пропасти. Где-то в этот день память начинает его предавать. Он не помнит, чем окончился разговор, помнит только, как сжал ручку чашки до боли в пальцах, а потом полный вакуум на полгода. За это время он очерствел и отрастил себе броню, лишь бы никто до него не добрался более. Он перестал улыбаться, делая исключение лишь для дочерей, выходил из спальни только по необходимости, стал ещё кровожаднее, чем был, ведь какая разница, всё равно ничего не почувствует. Решения переложил на свой ручной оракул, потому что туманное сознание не давало никаких ответов, а предсказания не ошибались, в отличие от него. Хуже всего то, что вопреки его раздраю, дела у культа шли лучше некуда, и образ хладнокровного главы понравился людям куда больше. К нему больше не лезли, не приставали, не делали сальных намёков, ведь знали, чем это всё кончится. Все затихали и повиновались, стоило ему лишь ступить в помещение. Время утекало сквозь пальцы. Полгода, год, полтора, всё в дымке, всё в этой пустоте-колодце, у которой нашлось дно, но выбраться не получалось. Перед глазами мелькали лица, просьбы, улыбки, близкие, да даже девочки, от которых всегда таял внутренний лёд, но ничего не щёлкало. Он просто наблюдал из своей головы, как с обзорной вышки с металлическими решётками. Может, это и неплохо. Никто не проберётся к нему в голову. Спустя почти два года без воспоминаний Сугуру обнаружил себя прижавшим откуда-то взявшегося Сатору к стенке, и глаза у того были полны слёз. Заслужил. Хотелось сделать ему больно тоже. И Сугуру сделал. Судя по пробелам между его двадцатью двумя и двадцатью четырьмя годами, делал регулярно. То он — Сатору, то Сатору — ему. Очень своеобразно. Они не говорят об этом. У них не получалось отвязаться друг от друга, даже несмотря на то, что Сугуру утратил остатки эмоций, что Сатору, видимо, теперь счастливый семьянин. Они перебрасывались только парой предложений каждую свою встречу, а потом всё, буря и полный хаос, оба искусанные и с темнющими глазами. Сугуру издевался в открытую, оставлял следы, говорил передавать привет своей благоверной, стремился нанести столько ущерба, сколько только мог, хотя где-то внутри него выло нечто, что требовало прекратить, что так нельзя, что он не имеет права так поступать с тем, кого любит. Разорвать это притяжение не получалось даже годовыми перерывами, как бы они не пытались, всё равно оказывались в одном месте в одно время. Сугуру не верит в судьбу, но такое чёртово количество совпадений — это слишком. Либо магическая верхушка за ним подглядывает, либо хорошо, что они об этом не говорят. Сугуру не узнавал отражение в зеркале. С тех пор, как он покинул школу, он не мог припомнить такого дна, такого долгого и глубокого, как то, в котором он оказывался после каждой встречи. У него получалось быть своей маской и копией, успешно держать культ на плаву, работать, охотиться на новые проклятия, учить и воспитывать девочек, никто практически ничего не заметил, но стоило только вернуться из никому не известного городка с единственным гостевым домом, рассмотреть на коже следы от зубов и ногтей — и всё. Следующие пару дней он не выйдет из спальни. Почему он вообще продолжал это делать? Инстинкт любого живого существа — избегать боли, потому что боль — маркер опасности, сигнал организма, который нельзя проигнорировать, иначе смерть. Он же каким-то чудом подавил в себе чувство боли и продолжал быть. Периодически всплывает мысль, остались ли в нём ещё хоть какие-то чувства. Противоречиво. С одной стороны, на той земле, где когда-то распускался прекрасный гигантский цветок, грозивший сломать ему рёбра изнутри, больше ничего не выросло, да и вряд ли вырастет — на солнечном сплетении теперь висит тяжёлый металлический замок. С другой, он почему-то продолжал возвращаться, продолжал позволять творить с собой что только вздумается, разрешал касаться себя так, как никому не было позволено, да даже целовать разрешал, что просто за гранью. Хорошо, что он не говорит об этом даже себе. Так он дотягивает до двадцати семи, раз за разом про себя повторяя, что ему нельзя оказываться в клубе двадцать семь, у него есть незаконченные дела, даже несмотря на то, как невыносимо начинать каждый новый день. Так он проигрывает в объявленной им же войне, потому что был недостаточно хорош, потому что недостаточно подготовился, потому что, видимо, его всегда было недостаточно, и ничего не будет для него и о нём. Всё было почти идеально, ну или должно было быть идеально. В этот раз его охота выходит за рамки случайно найденного образчика, который кто-то приметил, но боялся что-то поделать с ним сам. В этот раз это ручная собачка, прицепленная к одному из новеньких и совсем зелёных студентов его бывшей школы. Вернее, это скорее пацан прицеплен к здоровенной неконтролируемой псине, и поделать с этим ничего не может. Зато Сугуру сможет. С таким бриллиантом он сможет что угодно, сможет забраться на вершину, опрокинув оттуда кого угодно. С таким оружием ему точно не будет больно. Помеха только одна, и это сам пацан, к которому привязалось проклятие — Юта, как он выяснил из слухов, и четвёртый, кому дали специальный ранг, как он увидел в его студенческой карточке. Внутри кипел и интерес, и желание кому-то что-то доказать, и совсем немного — зависть. Ему самому ранг достался только к середине первого курса, когда он подтянулся и показал всё, на что способен, а здесь сразу подобная тёмная лошадка. План несложный, всё должно получиться с его личной армией, подчиняющейся только ему, с какими-никакими союзниками, которых он убедил пойти за собой, только уверенность его меркнет с каждым днём с объявления войны. На их стороне целая школа, старейшины, кланы, Сатору, мать его. У Сугуру есть только он сам, его тысячи проклятий, семья и несколько неплохих магов. Объективно, он в заведомо проигрышной позиции. Только если у него не получится быстро обзавестись тем, чем он хочет. За пару дней до даты откуда ни возьмись пробудились сожаления. Просто щиплет уголки глаз, просто слова не идут из горла, просто всё как-то не так. Он безжалостно подавляет все эти порывы. И… всё равно. Уверенность гаснет с каждым часом. Процент успеха тает на глазах. Всё предыдущее, всё, что случилось, вело его именно в эту точку. К проигрышу. Он дрался достойно, практически на пределе своих возможностей, и всё равно оказался здесь. Даже предсказания, даже четыре секунды форы его не уберегли. Теперь он здесь, идёт, спотыкаясь, чувствует, как тело слабеет, как жизнь понемногу ускользает, но хотя бы это не пустота и не пропасть. Если это всё — последнее, что он увидит в жизни, да будет так. Сатору, как обычно, портит ему момент. Он спрашивает о последних словах, и ненависть льётся наружу, перемешанная с сожалениями. Что поделать, если теперь он таков. Это то, что он держал в себе, принял, как часть себя, не отличал от собственного нутра. На главном только прикусывает язык. Он прекрасно понимает свою участь, понимает, что уже не выйдет с территории школы. И почти смиряется с этим. — Слушай, я… — вид у Сатору какой-то растерянный, явно не как у палача, что вот-вот взмахнёт топором. Он трёт затылок и отводит взгляд. — Ну же, что, растерял всё своё красноречие? У тебя не так много времени, иначе я стану чёрт знает чем и буду терроризировать тебя ещё очень долго, — Сугуру усмехается, потому что уже плевать, уже сброшены все маски, они тут только вдвоём, и ему всё равно, какое последнее воспоминание он оставит. Сатору молчит и долго смотрит, какой-то чрезмерно серьёзный, только уголком губ выдаёт реакцию на поддразнивание. Прочесть его не выходит, как и отдалённо представить, что творится в его голове. Он же может пропустить все эти расшаркивания, поднять руку, и всё кончится. Никому не придётся мучиться. Нет же, он по привычке делает больно. — Царство мёртвых вызывает Сатору, какого хрена? — у него уже кончается терпение и принятие. Тот вздыхает и опускается на корточки. — Поговоришь со мной? — Чего? — склоняет голову Сугуру, от малейшего движения всю правую часть тела прошибает болевым спазмом. — Ну просто. Как в старые добрые. — Ты хочешь со мной разговаривать, надо же. Ещё и доверился. — Могу сказать о тебе то же самое. Сугуру вздыхает и откидывает голову, упираясь макушкой в каменную стену. Сатору сжимает губы в тонкую линию. — Это правда? — тон едва ли выше шёпота. — Что именно? — Что ты сказал, — Сатору неопределённо ведёт рукой. — Что ты не злился ни на меня, ни на колледж, ни на кого из нас? Сугуру прикусывает щёку изнутри и горько улыбается самому себе на долю секунды. Видимо, из него пролилось слишком много, слишком честно, как он себе уже давно не разрешал говорить ни с кем, да даже своему внутреннему голосу не позволял сформировать из этих слов единую мысль. — Правда, — уже нечего скрывать, нет смысла притворяться, особенно когда на этой земле ему осталось пробыть лишь несколько минут, а потом будет тёмное и прекрасное облегчение, и никогда не будет больно. — Тогда почему ты это сделал? — Боже, я что, на допросе? Я бы попросил другого полицейского, этот меня отвлекает своим милейшим личиком, — язык развязывается совсем, падают барьеры, рушатся фильтры, на губах пляшет лукавая улыбка, а на щеках появляются ямки. — Неужели заставишь меня объяснять? — Хочу, чтобы ты сказал это сам, — следует после недолгой паузы и придушенного кулаком смешка. Они не говорили об этом никогда. — У меня же есть моя глупая мечта. Чтобы никому из нас не приходилось умирать. Ручная собачка Оккоцу могла бы мне в этом очень сильно помочь, — он прикрывает глаза, голова начинает кружиться. — Я говорил, что мне нужно лишь стать тобой. — Но ты бы его не убил? — Ученика твоего? Вряд ли, — часть сил уходит на то, чтобы махнуть рукой и фыркнуть. — Покалечил бы максимум. Я ещё не опустился до того, чтобы убивать своих же. — Он тебя теперь возненавидит. — Веришь или нет, плевать. О мёртвых не принято говорить плохо. Лицо Сатору снова возвращается к тому задумчиво-серьёзному виду, который не сулит ничего хорошего. Сугуру просто не привык к серьёзному Сатору. Каждый раз, когда он был серьёзен, происходило что-то плохое, каждый раз врезался Сугуру в память холодным бесстрастным взглядом, ничего не выражающим лицом, и словами, которые пробивали сердце навылет. Если сейчас грядёт то же самое, Сугуру предпочтёт вышибить себе мозги самостоятельно. Сатору встаёт и подходит ближе, наклоняется, говорит тише, чем обычно, будто хочет, чтобы это осталось между ними. — Я хочу дать тебе шанс. Непонятно, тело холодеет из-за кровопотери, прячущейся за углом смерти или от этого. — К-какой? — в горле мгновенно пересыхает. Сатору протягивает ему открытую ладонь. Никаких сложенных печатей. Никакой угрозы. — На жизнь, — короткое молчание. — Ты не заслуживаешь казни. Сугуру дрожит. Может, за всеми этими годами недопонимания и обоюдной игры в молчанку он не заметил, как Сатору стал альтруистом? Или же он прятал эту свою часть ото всех? — Какого хрена, — выдыхает, проглатывая ком в горле. — Я объявил вам войну и навредил твоим ученикам. — Я рад, что ты это понимаешь, но мне достаточно того, что ты не ненавидел нас. Я смогу убедить всех в том, что ты не опасен. Думай, хочешь ли ты попытаться ещё раз. Сугуру разучился принимать такие решения. Он разучился принимать решения вовсе. Последние несколько лет он полагался на то маленькое проклятие, которое кануло в лету сегодня вечером. Никаких больше предсказаний и вариантов, теперь сплошной риск и сплошная неудача без каких-либо гарантий. Страшно. — Будет сложно. Но ты будешь жить. Сугуру сомневается. Жить было сложно последние несколько лет, особенно после того, как Сатору разбил ему сердце. Вряд ли в нём осталось столько терпения и жажды жизни, чтобы ухватиться за любой шанс. Время решать самому. — Ты издеваешься? — Ни капли. Один. Культ рухнул, он сам приказал им бежать как можно дальше, если с ним что-то случится. У него нет никакого плана Б. Некуда возвращаться, чуть что, да и как он будет смотреть в глаза всем после такого поражения. Нет, это какой-то бред, лучше умереть с гордостью, от которой он уже давно отказался. Но что, если получится? Если Сатору даёт ему шанс и прощает, это же что-то значит? Два. — У нас не так много времени. — Знаю я, и без тебя сейчас сознание потеряю, — скрипит Сугуру, получая очередное напоминание в виде мышечного спазма, будто его вывернет наизнанку. — С чего ты решил поиграть в альтруиста? — С чего ты решил, что я играю? Всегда хотел нимб над головой, очень подойдёт моему образу и прекрасно подчеркнёт волосы. Сугуру задушенно смеётся. Три. Вопреки расхожему представлению, жизнь перед глазами не проносится. Только Сатору со своей тупой протянутой ладонью и бесконечным доверием в глазах, как мессия, который почему-то вложил в него слишком много своей веры. Давит. Очень давит в груди. — Давай, Сугуру. Ты не должен умирать. Я не буду тебя убивать. Опять щиплет глаза. Ну вот и всё, Сугуру. Четыре. Он тянет свою окровавленную руку к чистой ладони. — Хорошо.