Зализывая раны

      Усаживая себя в салон заниженной иномарки, он знает, что дома его ждут. Заматывая вокруг стисанных о чужие скулы костяшек грязные бинты, он знает, что дома его раны обязательно обработают, залижут так, что и следа не останется.       Кровь мажет вдоль щеки, которую какой гандон задел по касательной, мажет по кожаному рулю, по ручке коробки передач. Чан заводит машину, заводит себя от одного лишь запаха металла в носу, заводится от фотографии, которую получил на телефон исчезающим сообщением и из-за которой раньше сбежал. Преломляющие огни ночного города расплываются перед глазами, один из которых ещё немного саднит болью после прошлого раза. Выжатая в упор педаль газа бьёт стрелкой на скорость 120 км/ч, нижний корпус бампера бьётся о все дорожные выступы, заставляя его подскакивать на месте.       Несчастные три лестничных пролёта кажутся вечностью, преодолеваемые широкими шагами через две ступени. Он путает ключи, пытаясь открыть квартиру машинным брелком, хотя её в целом открывать и не нужно. Неоновый полумрак в коридоре распаляет все внутри красными огнями, и даже не снимая куртки, он бредет на пружинных ногах в их комнату, рисуя в голове картинку того, что через мгновение уже видит перед собой. Этот образ он видел уже тысячу раз, но он вновь и вновь заставляет опуститься на колени перед кроватью и жалобно заскулить, прежде надев на лицо черную маску. На нем такая же, но даже так Чан знает, что за защитной тканью прячется ласковая улыбка. Глаза отблескивают в полумраке, направленные на аптечку на столе перед включённым компьютером. Чан слушается, все так же подползая на коленях ближе, чтобы взять коробку и заодно посмотреть, сколько человек наблюдают за ними сегодня. Полторы тысячи участников трансляции. От одной этой цифры срывает башню. Он возвращается на место, молитвенными глазами смотря в чужие, полные адского огонька, пляшущего вдоль радужки. Сынмин зеркалит его, садясь в ту же позу на плюшевом покрывале, и открывая несчастную перекись с плохо поддающейся крышкой. Чан проклинает этот момент каждый раз, потому что не любит растягивать, не любит ждать, но вынужден прислушаться и ждать столько, сколько ему позволят. Неприятно шипит под кожей, вытягивая из ран всю грязь и засохшую кровь. Сынмин делает все аккуратно, стирая жидкость ватой и границы сознания поцелуями на кончиках пальцах. Очки на его точеной переносице бликуют кольцевыми лампами, ведь только Чан имеет право смотреть ему в глаза, смотреть за ребра, щупая жилистыми руками под самую душу. Очередной негромкий скулеж из его уст вызывает восторг из под стекол-обманок, Сынмин давит на стертую кожу сильнее в приказе заскулить ещё громче. Чан выполняет бесприкословно, начиная рассказ буднично, словно мантру. Мнимое присутствие полутора тысяч его не смущают ни сколько.       – Сегодня я сломал ему нос, потому что он оскорбил тебя.       – Продолжай.       – С кровью у рта он говорил, как ты продаёшь свое тело.       – И?       – Он назвал тебя шлюхой.       Удар приходится по той же щеке, где кровь успела тонкой плёнкой высохнуть и спрятаться за чёрной тканевой маской. Негромкий шлепок будоражит внутри такую волну, что можно захлебнуться подступившей по самое горло слюной. Этого не видно, но уголки губ Сынмина дрожат, Чан знает это, дрожат в беспокойстве с немым вопросом. «Не больно» дергает он головой, откидывая чёрные пряди волос на глаза, топя в своей карей пучине сотни демонов. Сынмину нравится держать контакт, быть на этой изнурящей дистанции, не разрешая подступить ближе. Он берет тёмную чёлку, медленно накручивая вокруг пальца, и смотрит так грязно, что запекшаяся на джинсах кровь проигрывает беззаговорочно.       Полторы тысячи человек смотрят, как химически взрываются между ними искры. Как избитый до шрамах на пальцах Чан осадочно выпадает на коленях перед тем, кто одним своим хрупким видом разбивает его на миллиарды атомов. Полторы тысячи человек смотрят, как мягкость розового пледа топит в своих неоново красных отблесках два совершенно необнаженных тела. Как нежно разбитые костяшки касаются мягких скул, как в разрешении себя погладить Сынмин выгибает спину, отдавая команду прижать и прижаться ближе, совершенно не беспокоясь о чистоте белоснежной футболки. Потому что ничего чистого, кроме делимой ими любви, в этой комнате нет.