Опиумное безумие (на троих)

Англия, XIX век, десятое апреля. — Боже, Ты соделал, что наш брат Оуэн служил Тебе среди страданий и болезней, участвуя таким образом в Страстях Христовых; просим Тебя, удостой его участия и в славе Спасителя. Через Христа Господа нашего. Аминь. На кладбище собрались около сотни людей. Многие плачут по усопшему, кто-то шепчется о своем, некоторые слушают молитвы священника как в трансе, не сводя взгляда с крышки уже закрывшегося гроба. Ветер, проносящийся сквозь деревья, казалось, уносил с собой последние слова молитвы, оставляя лишь глухое эхо скорби. Религиозное богослужение длилось около тридцати минут, прежде чем гроб опустился в могильную яму, и каждый скорбящий по очереди положил к нему цветы. Лилии, розы и гвоздики, символизирующие любовь и уважение, постепенно заполнили пространство вокруг могилы, создавая яркий контраст с серым небом, которое, казалось, тоже оплакивало утрату. Могильщики уже принялись за свою работу, а толпа начала расходиться. Молодой человек с вежливо натянутой улыбкой и безэмоциональным взглядом прощался с каждым присутствующим, принимая соболезнования. Он держался достойно, как и полагается новому Графу Лавкрафт. Но внутри него бушевали эмоции, которые он старательно скрывал за маской спокойствия. Только два часа спустя, после полного погребения, прощания со всеми и выслушивания сотни слов скорби — искренних и фальшивых — он, наконец, добравшись до поместья и закрывшись в кабинете отца, смог дать волю эмоциям. Усевшись в отцовское родное большое кресло, он обхватил руками голову и сотрясся в безмолвных рыданиях. Потеря для него была не неожиданной, но от того не стала менее сокрушительной. Отец в жизни молодого мужчины занимал самую большую и главную роль. Он был другом, наставником, братом, отцом и главой рода. Теперь роль главы легла на его плечи, и он не представлял, как с этим справляться в одиночку. Теперь нельзя было перекладывать ответственность за их шаткое положение в обществе на недуги отца; нужно было что-то решать, причем кардинально, иначе графство, которое последнее время и так находилось в упадке, и вовсе разорится. Он понимал, что такого снисхождения, как к уважаемому всеми отцу, к нему не будет. Отец прекрасно вел дела, был очень уважаемым человеком и мудрым, но не в последние пять лет. После потери матери отец был не в себе и почти перестал заниматься поместьем и политикой, уйдя в затворничество, отчего графство медленно угасало. Хотя он и пытался говорить с отцом, приводить его в чувства, но отец так и не вышел из депрессии, а вместе с тем подхватил легочную болезнь от того, что мало ел, и организм его исхудал и ослаб. Больше всего на свете молодому графу хотелось сидеть в этом кресле сутками, вспоминая отца, моменты из детства, их разговоры о матушке, политике, охоте, балах, и впадать в меланхолию по ушедшим дням. Он резко вскочил с кресла, одернул сюртук, оправил волосы резким движением кистей, подошел к зеркалу, стоящему в углу комнаты, и с вызовом посмотрел себе в глаза. Из зеркала на него смотрел высокий молодой человек, обладающий широкими плечами, что придавали уверенный и властный вид. Серые глаза, глубокие и проницательные, словно способны заглянуть в самую суть вещей, излучают смесь решимости и тревоги, отражая внутренние переживания и размышления. Темно-каштановые волосы, аккуратно уложенные, мужественные черты лица: высокие скулы, четкий подбородок и прямой нос. Одет в серый фрак, который был идеально пошит по его фигуре. Сюртук, дополнительно обрамляющий его образ. Он пристально смотрел себе в глаза, пока образы его мыслей не перетекли в слова. — Я Эдвин Лавкрафт. Теперь я граф и глава нашего рода. И я никогда не позволю себе придаться страданиям и загубить наследие. Я клянусь себе, тебе, Господи. Я буду делать все, хвататься за малейший шанс, но я не потеряю тягу к жизни. Не позволю судьбе сотворить со мной то, что она сделала с моим отцом. С этими словами он почувствовал, как внутри него загорается искра решимости. Эдвин знал, что впереди его ждут трудные времена, но он был готов встретить их с мужеством. Он не мог позволить себе слабость, и теперь, когда он стал графом, его долг заключался в том, чтобы восстановить утраченные позиции и вернуть графству былую славу. Он подошел к большому дубовому письменному столу, покрытому слоем пыли и заваленного документами, и начал разгребать залежи бумаги, словно археолог, исследующий древние руины. Часы тянулись, и вскоре за окном воцарилась полночь. Эдвин Лавкрафт, погруженный в мир отчетов и перечней, вдруг наткнулся на письмо, запечатанное сургучом с фамильным гербом. Эдвину Лавкрафту, от отца. «Здравствуй, сын мой. Если ты читаешь это письмо, то, скорее всего, я уже прикован к постели и скоро отойду к Богу, либо уже с ним. Но ты не печалься, меня там давно заждалась твоя мать. Ты вырос сильным мужчиной и уже давно управлял бы Графством, если бы я тебе не препятствовал. Наверное, давно стоило отдать тебе все мои полномочия по управлению, но мне не хотелось, чтобы ты пачкал свой чистый разум в политических интригах. Это могло бы совратить, развратить и сделать из тебя совсем иного человека. Может, я просто слишком опекающий родитель, а может, сентиментальный глупец. Видимо, в моих глазах ты так и останешься тем же 12-летним сорванцом, который бегал днями напролет по коридорам и доводил всю прислугу и меня своими шалостями. Но время, так или иначе, взяло свое. И, значит, тебе следует узнать о самой главной тайне моей жизни. О, Эдвин, как же мне хотелось поделиться этим хоть с одной живой душой. Но правила таковы, что это невозможно. Сын мой, то, что ты сейчас прочтешь, не моя личная тайна. Это огромнейший секрет всех поколений Лавкрафт. Поверь, я не старый безумец, да ты и сам во всем скоро убедишься. Только прошу тебя, не бойся его, хотя ты будешь ошеломлен и испуган. Держи себя в руках и делай все строго так, как я сейчас распишу. Но сначала я поведаю эту историю. Я сам узнал о нем, когда мне было тридцать два года, старше тебя я был на десять лет, но уверен, ты в свои двадцать два не слабее духом, чем я в те времена. Тогда ушел из жизни твой дед, Беннет Лавкрафт. И перед смертью он поведал мне удивительную историю о прародителе Лавкрафт, имя его — Лукиан. Твой дед считал Лукиана своим дядей, пока тот не открыл ему правду о себе и не сказал, что собирается погрузиться в долгий сон ровно на столетие. Беннет успел немного рассказать мне перед смертью, больше твердил о правилах, которые я должен соблюдать, чтобы поддерживать жизнь Лукиана. Все, что я знаю сам, предаю тебе. Лукиану больше лет, чем любому ныне живущему человеку, точного возраста я и сам не знаю, да и вряд ли кто-либо знает, кроме него самого. Большую часть своей жизни он бодрствовал и путешествовал, но время от времени ему нужен сон. За картиной в моем кабинете есть тайный проход в подвал. Там стоит гроб Лукиана. Каждый воскресный день ты должен кормить его: подноси ко рту палец и прокалывай иглой, отсчитывай ровно пять капель, не больше. Перестараешься — пробудишь его раньше назначенного времени, а он ясно дал понять, что сто лет — ни больше, ни меньше. И уверяю тебя, лучше исполнять все, что он говорит. Не пропускай ни одной недели, корми его строго в указанный срок. И разбуди его 18 мая 1838 года. В этот день тебе придется надрезать руку, чтобы пробудить его. Он должен выпить несколько больших глотков твоей крови. Знаю, это все кажется чем-то вопиюще страшным и богохульным. Как мне жаль, что я сам не дожил до того дня, чтобы разбудить его. Я так ждал встречи с ним все эти годы. Прошу у тебя прощения, не хотел перекладывать весь груз этой ответственности на тебя, сын мой, но чувствую, что не доживу до этого дня. Я знаю, в твоей голове, возможно, много мыслей о том, что он зло или исчадье ада. Я и сам поначалу так думал и хотел даже убить его, но пока мои раздумья шли, я сам не заметил, как начал кормить его. И чем больше месяцев и лет я проводил рядом с ним, тем сильнее во мне зарождалась теплота к этому существу. Я стал чувствовать с ним сильную связь, хоть он ни разу не шелохнулся. Я никогда не видел его бодрствующим и не говорил с ним. Но он точно не зло, Эдвин. Он абсолютно беспомощен без нас, только мы его семья. Помоги ему восстать, и он поможет тебе со всем, с чем не смог я. Это моя последняя воля. С любовью твой отец Оуэн.