Соулмейты

Когда он снова открыл глаза, свет обрушился на него с жестокой силой — словно каждый луч был ножом, разрезающим забытые воспоминания и давно вытесненные страхи. Он крепко зажмурился, ощущая, как мир вокруг него растворяется под натиском этой ослепительной ясности. Он слишком долго пробыл во тьме, и теперь яркость жгла его глаза, оставляя удушающее свечение под веками. Но дело было не только в свете. Боль пронизывала всё его тело — резкая и невыносимая — от головы до груди. Дрожь прошла по телу, когда он поднял дрожащую руку ко лбу и нащупал болезненный ушиб в центре. Это прикосновение вызвало мимолётный образ произошедшего, за которым последовал поток ужаса и растерянности. Голова кружилась, пока он пытался осознать, где находится. — Жан! — выкрикнул он, когда сознание обрело хоть какую-то ясность, и попытался приподняться, но тело не подчинилось. Адреналина было недостаточно, чтобы заставить себя двигаться. Боль вонзалась в него, как якорь, не давая подняться. Страх обволакивал его, словно холодный туман, густевший с каждым бешеным ударом сердца. На краткий, мрачный миг он подумал о таблетке, которую ему предлагали ранее — обещании немедленного забвения в так называемой земле обетованной. Но прежде чем мысль успела полностью сформироваться, в его сознании прорезался голос — как резкий и громкий отклик, который пронзил его насквозь. Он был настолько внезапным и пронзительным, что всё тело инстинктивно напряглось. — Это имя твоего напарника? Голос был глубоким, властным. Он не мог точно определить, кому он принадлежит, но в этом обдуманном тоне было что-то знакомое, будто он уже слышал его раньше. Кевин нахмурился, на лице появилась гримаса недоумения. Он не успел ничего осмыслить — чьи-то руки коснулись его лица, что-то поправляя. Он вздрогнул, инстинктивно отстранившись от прикосновения. Руки были твёрдыми, но осторожными, что только усиливало его растерянность. Он почувствовал, как на его лицо надеваюи очки. Он не сопротивлялся, но и не открыл глаза. Проснуться в незнакомом месте, в растерянности и беззащитности — этого было уже слишком. А свет, скорее всего, ослепил бы его сразу. Тем не менее, он медленно пошевелил запястьями, с нарастающей тревогой ощупывая окружающее пространство. Волна облегчения накрыла его, когда он понял, что не прикован. Но облегчение длилось недолго — резкая боль пронзила его левую руку. Он выгнулся, прикусил губу, сдерживая крик. — Не двигай ею, она сильно повреждена, — произнёс голос. Кевин повиновался, не раздумывая. Боль заглушала любые мысли. — Можешь открыть глаза, парень. Очки особенные. Свет всё ещё может мешать, но ты сможешь видеть. Кевин молчал, сражаясь с раздирающей его изнутри тревогой. Наконец, собрав всю волю, он медленно открыл глаза. Он моргнул, позволяя свету проникнуть постепенно. Но боль в голове тут же вспыхнула вновь — пульсирующая, как безумный барабанный бой в его черепе. Перед ним стоял высокий, широкоплечий мужчина. Его кожу украшали тёмные татуировки, спускавшиеся по рукам, а небрежно падающие на лоб каштановые волосы придавали ему силу. Он пристально смотрел на Кевина, и хотя его глаза почти ничего не выражали, в этом взгляде сквозила какая-то оценка — такая, что у Кевина возникло чувство, будто его оценивают глубже, чем он мог представить. — Вы оба были очень храбры, — сказал мужчина низким голосом. В его тоне звучало уважение, но и тяжесть, будто каждое слово несло невидимый груз. Он сделал паузу, будто не знал, как сказать следующее, словно каждое слово — заноза в горле. — Мы не смогли никого больше спасти. — Вы не смогли никого больше спасти? Мужчина посмотрел на него, прежде чем ответить: — Объясню позже. Сейчас тебе нужно отдыхать. Тебе нужно восстановиться. Дэй молчал, всё ещё дезориентированный и настороженный. Он чувствовал себя в ловушке — отсутствие ответов лишь усиливало беспокойство. Но одна мысль прорвалась сквозь хаос: — Где Жан? Мужчина вздохнул, будто ожидал этого вопроса. — С Жаном всё в порядке. Он отдыхает. Кевин медленно выдохнул, облегчённо, узнав, что тот жив. Узел тревоги в груди немного ослаб, но пульсирующая боль в голове осталась. Он вновь закрыл глаза, вымотанный, но разум отказывался успокоиться. Мысли кружились, отчаянно пытаясь сложить пазл произошедшего. Следующие дни стали размытым потоком боли и непонимания. Его единственной спутницей была Эбби — медсестра, которая навещала его каждый день. Она пыталась разговаривать с ним, заполнять тишину мягкими словами, но Кевин молчал. Он чувствовал себя потерянным в незнакомом месте, зажатым между смутными воспоминаниями и тяжёлым восстановлением, которое казалось бесконечным. Голова была живым адом. Режущая боль не позволяла держать глаза открытыми слишком долго. Эбби не раз уверяла его, что мигрени скоро пройдут, но Кевин ей не верил. Он не знал её. Никто не говорил ничего конкретного, никто не объяснял, что происходит. А единственный человек, который, казалось, знал — Дэвид Ваймак, как следовало из разговоров Эбби с другими — так и не вернулся. Прошло несколько дней, прежде чем Кевин снова его увидел. — Когда у тебя день рождения? — попыталась завести разговор Эбби. — Не знаю, как у вас это празднуют, но у нас — торты, вечеринки… Ты любишь вечеринки? Кевин мельком взглянул на неё, сощурившись от боли. Нет, он ничего об этом не знал. Он не понимал, о чём она говорит, и это не имело значения — ничего не имело, пока ему не позволяли увидеть Жана. — Как только ты немного восстановишься, сможешь снова ходить. Ты был очень слаб и тяжело ранен. Но я рада, что ты идёшь на поправку, — продолжала она без остановки. — К тому же у тебя отличная мускулатура. Ставлю, ты был спортсменом? Кевин слушал, но каждое слово ложилось на его усталый разум, как камень. Она говорила и говорила, словно привыкла говорить в пустоту. Он хотел что-то сказать, резко, чтобы заставить её замолчать. Он хотел тишины. Но слова так и не пришли. И в этом не было нужды. Вдруг дверь распахнулась, и знакомые тяжёлые шаги прозвучали в проёме. Это был Ваймак. — Оставь его, Эбби. Парень устал. Эбби тихо рассмеялась, но не стала спорить. Поднявшись, она сказала: — Я тогда оставлю вас двоих, капитан. Дэй не знал, чувствовать ли ему облегчение или тревогу. Его тело жаждало отдыха, но он отказывался закрывать глаза — слишком уязвимым это казалось. Однако всё командование Ваймака исчезло в тот момент, когда он встретился с ним взглядом — усталым, а может, даже печальным. Кевин не умел читать такие выражения, поэтому не мог быть уверен. — Твоё имя Кевин, верно? Услышав своё имя, он резко выпрямился. Он не помнил, чтобы называл себя. Подозрение вспыхнуло в нём, как ледяной ток. Но тот не дал времени на обдумывание. — Жан сказал мне. Думаю, ты хочешь его увидеть. Почти неконтролируемый импульс заставил Кевина попытаться встать. Но резкая боль пронзила тело, а слабость тут же заставила остановиться. Он остался лежать, тяжело дыша. — Я отведу тебя к нему, обещаю, — твёрдо сказал Ваймак. — Но сначала, полагаю, у тебя есть вопросы. Кевин был сбит с толку, охвачен болью и запутан в собственных мыслях. Он не знал, что сильнее — страдание от побега или от встречи с этим незнакомцем. Всё вокруг было чужим: светлые стены, ослепительное освещение — чрезмерная яркость раздражала до боли. Он не мог играть. Не мог читать. Его левая рука была изувечена, голова раскалывалась от боли, а одиночество давило, как невыносимый груз. Но мучили его не только безответные вопросы. Всё мучило. Он злился на весь мир, заточённый в бессильной ярости без выхода. Он не хотел поддаваться этому человеку. Не хотел играть по его правилам. Но, может быть — хоть может быть — если он согласится, то увидит Жана. И этого, даже такой маленькой победы, было достаточно, чтобы заставить его заговорить. — Где я? — В Пальметто. Кевин узнал это название. Это было не так далеко от Гнезда, согласно картам, которые он видел. Но внешний мир был ему совершенно чужд. Насколько далеко это место могло быть на самом деле? — Что случилось? Вопрос прозвучал тяжелее, чем он ожидал. Он закрыл глаза на секунду, пытаясь облегчить боль, поднимающуюся к вискам. — Мы… Мы… Сложно объяснить так, чтобы ты понял, но, чёрт с ним, скажу как есть. У некоторых из нас есть… дары. Что-то вроде способностей, но не эти нелепые коммерческие выдумки, о которых ты, наверное, подумал, — голос Ваймака стал тише, почти неуверенным, будто он сам понимал, насколько абсурдно это звучит. Кевин нахмурился, ещё больше запутался. Он не понял, что значит «коммерческие выдумки», но и без того всё звучало безумно. — Место, где ты был — это лагерь манипуляции. Там использовали таких, как мы… или стирали нас. Кевин почувствовал, как на губах поднимается сухой, безрадостный смех, но тяжесть в голосе Ваймака остановила его. Голова болела слишком сильно, чтобы он мог задуматься — сон ли это или бред после удара. Всё это звучало, как отрывок из книги. — Они контролировали способности с помощью еды, алкоголя, лекарств. Загоняли до изнеможения, постоянно оценивали, — Ваймак замолчал. Его слова звучали с тяжестью, как будто он знал, насколько безумным кажется сказанное. — Поверь, со временем ты всё поймёшь. Если просто — мы пытаемся спасти как можно больше своих. — Взорвав базу? — недоверчиво бросил Кевин. — Это были не мы, — поспешно уточнил Ваймак. В его глазах мелькнула жёсткость. — Они узнали о нашем плане… Морияма. Они устроили панику, чтобы все приняли таблетку. И они приняли. Кевин сглотнул — в горле внезапно пересохло. Его разум отказывался принимать услышанное, пытаясь найти брешь в рассказе. Но те таблетки… Рико… Тея... — Больше никто не выбрался? — Нет, парень. Прости. Кевин молчал. Он знал. Он оставил Тею, чтобы найти Жана. Он оттолкнул Рико, оставив его с таблеткой в руке, ради того же. Жан стал его приоритетом — его лучшим другом, младшим братом. Но даже это не стирало того факта, что он любил Рико. Несмотря ни на что — боль, выборы, те взгляды, в которых они оголялись до предела, — Кевин всё ещё держался за глупую надежду, что брат выжил, что не принял таблетку. И Тея… Он тоже о ней заботился. Или думал, что заботился. Она была первой, с кем он разделил тело, единственной, с кем учился делить ношу существования. Он начал принимать идею стать её мужем, построить с ней семью. Со временем отвращение к их союзу угасло. Они подходили друг другу в постели, в амбициях попасть в лигу Морияма, в мечте просто играть. Он хотел дать ей ребёнка. Потому он и сдался. Потому что если не так, то всё, что он пережил — всё, что он сделал — было бы бессмысленным. Но он действовал в панике, ведомый страхом, и теперь… Ваймак, должно быть, увидел что-то в его взгляде, потому что быстро добавил: — Я оставлю тебя. Если будут вопросы — спроси у Эбби… — Подожди. Кевин поднял взгляд, игнорируя режущую боль в глазах и пустоту в груди. Одышка, вызванная услышанным, боль и ужасное чувство вины — он оттолкнул это всё с нечеловеческим усилием. — Ты сказал, что приведёшь Жана. Тот скрестил руки, внимательно смотря на него. Его взгляд был оценивающим, почти колеблющимся, но в конце концов он вздохнул и кивнул: — Думаю, будет лучше наоборот. Он меньше пострадал. Кевин сузил глаза, внимательно глядя на него. Вопрос сорвался прежде, чем он успел его остановить — инстинктивно, почти отчаянно: — Ты не врёшь? — Нет. Содрогание, что пробежало по его лицу, было невольным, но облегчение от того, что Жан жив, было настоящим. Пока что — этого достаточно. Всё остальное подождёт. — Жди здесь, — строго сказал тот. — Я приведу его. Мысли рвались наружу, требовали быть услышанными, болью вырваться и лишить его ясности. Но Кевин не позволил. Он оттолкнул их, отказавшись думать о том, что значила смерть Рико — или тот факт, что как только образ жены перестал вызывать отторжение, он её потерял. Он не был готов ко всему этому. Вместо этого он заставил себя сосредоточиться на внешнем: на комнате, в которой оказался — на том, на что ещё ни разу не обратил внимания. Впервые он мог держать глаза открытыми чуть дольше, не чувствуя, как окружающее режет их. И пока в комнате никого не было, чтобы перехватить его взгляд и снова пробудить недоверие, он позволил себе роскошь просто посмотреть. Он лежал на единственной кровати в комнате — матрасе жёстче, чем дома, но достаточно удобном, чтобы не усугублять раны. Рядом стояла капельница, равномерно подающая жидкость в его вены. На тумбочке — бутылка с прозрачной голубоватой жидкостью, оттенок которой он никогда раньше не видел. Даже сквозь очки он не припомнил подобного цвета. В нём было что-то завораживающее и одновременно тревожное, словно он не принадлежал этому миру. Это чувство держало взгляд Кевина дольше, чем стоило, прежде чем он заставил себя отвести глаза. Справа от него была дверь, сейчас закрытая. Слева — кресло бледного цвета. Он не мог точно определить оттенок — восприятие цветов искажалось светом, струившимся из окна. Стены были не серыми, как обычно, а украшены огромными окнами, и дневной свет лился в комнату, будто был живым. Он пытался отыскать солнце, но яркость была такой, что пришлось отвернуться, ослеплённому и сбитому с толку чем-то столь простым и прекрасным, как окно с видом на небо. Прошло немного времени, и дверь открылась. Первым вошёл Ваймак, за ним — Жан. Кевин затаил дыхание, увидев его. Жан тут же направился к нему, с порывом обнять, но не коснулся. Он просто смотрел на него, изучая лицо, выражение. Слова Ваймака оказались правдой: Жан не был сильно ранен. Не было болезненных ран, не было знакомых жестов, выдающих попытку скрыть боль. Но это не значило, что он не пострадал. Доказательство было на лицо — жестокое и неоспоримое. Огромный синяк покрывал правую сторону его лица — тёмный и зловещий на фоне бледной кожи. Кевин почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось, словно кто-то сжал его сердце в кулаке. Тело среагировало раньше разума. Единственной рукой, что мог двигать — дрожащей — он потянулся к Жану, чтобы коснуться. Убедиться, что он настоящий. Что он здесь. Что он жив. — Ты в порядке, — прошептал Жан по-французски, голос дрожал от облегчения. Слова едва сорвались с его губ, как Жан обернулся к Ваймаку — глаза расширились от страха, паника мгновенно отразилась на лице. Он понял свою ошибку сразу. Говорить по-французски всегда было запрещено. Но тот не отреагировал. Ни наказания, ни замечания. Он просто смотрел на них с той же суровой невозмутимостью, как всегда — неподвижно. Кевин с настороженным интересом отметил этот момент. Он задумался, возможно, здесь говорить на другом языке больше не считалось преступлением. — Твоя рука изуродована, — осторожно повторил Жан, снова по-французски, но уже тише. Он сел рядом на кровать и взял повреждённую руку Кевина с предельной аккуратностью. Он поморщился, но не отдёрнулся. Ваймак ничего не сказал, даже не выглядел раздражённым. Он лишь коротко кивнул и вышел, оставив их наедине. Кевин дождался, пока дверь закроется, и заговорил на французском — на всякий случай: — Они мертвы, — сказал он без эмоций, будто произнеся это вслух, он мог придать словам реальность. Он не хотел думать о травме, не хотел думать о том, что, возможно, больше никогда не сможет играть. Но ему нужно было знать, знает ли Жан. — Совсем мертвы. Моро с трудом сглотнул. — Ты ему веришь? — Пока не знаю. Это странно. — Всё было странным. Кевин провёл всю жизнь в Гнезде и никогда не думал, что может его покинуть. Он и не хотел. Никогда. Но Жан заслуживал этого. Жан заслуживал жизни без боли, без страха. Теперь у них не осталось выбора. Возвращаться было некуда. Из горла Кевина вырвался приглушённый звук — тяжёлый, влажный, наполненный всем, что он не мог выразить словами. Он посмотрел на Жана, взгляд скользнул по старому шраму на его носу, затем — к очкам, за которыми скрывались серые глаза, затуманенные сдержанными слезами. И тогда, не думая, он схватил его за рубашку своей единственной рабочей рукой, вцепился в него, как в единственное, что ещё удерживало его в настоящем. Они плакали в тишине. Потому что научились не плакать вслух, не показывать боль, не просить о помощи. Но Жан был здесь. Жив. И Кевин тоже. И если Ваймак говорил правду — если они действительно выжили — то впервые они могли позволить себе почувствовать надежду. Даже если не знали, как это сделать. Когда они наконец успокоились, поделились тем немногим, что знали. Ваймак сказал Жану, что их силы будут подавлены на месяцы — возможно, на годы. Точно сказать было невозможно. После стольких лет использования как подопытных, нужно было время, чтобы вывести последствия. Эбби будет за этим следить. Кевин также узнал, что Эбби — целительница. Та жидкость странного цвета не просто притупляла боль — она ускоряла заживление так, как не поддавалось логике. Они всё ещё сомневались, но Жан всё равно рассказал ему всё, что знал. Кевин знал ещё меньше. Между моментами сознания и потери он помнил лишь резкую боль от мигрени, боль в теле и постоянное истощение. Единственное, что он мог подтвердить — им говорили то же самое про дары. — Это место огромное, — пробормотал Жан, прижавшись лбом к его руке. — Я не выходил из комнаты, но из окна видно всё. Это не как в Гнезде — тут повсюду окна. Разве это не опасно? — Не знаю. — Похоже на торговый центр. — Ты же знаешь, я не знаю, что это. Жан фыркнул: — Увидишь, когда выберешься.