Жадность греховных

Впервые он увидел его на сцене приветственной церемонии произносящим речь для первогодок. Которую должен был произносить он, Асмодей Элис, лучший ученик из нового потока, получивший сразу четвёртый ранг. Драгоценная жемчужина среди поступивших, огненный бриллиант, тщательно отшлифованный и обработанный личными усилиями. Все восхваляли его способности, смотрели с благоговением и завистью. Он крутился у всех на устах, величественный образ отпечатывался на сетчатке распахнутых глаз, многие готовы были выбивать себе право банально с ним заговорить. И по щелчку пальцев, за несчастное мгновение его привилегии, часы репетиций и продумывания мотивационной проработанной речи для первогодок, взрощенная гордость, достойная имени могущественной семьи Асмодей, стёрлись, затмились. Затмились каким-то невысоким парнем с дурацким торчащим локоном на макушке, странными васильковыми волосами и самоуверенно произнесённым опасным заклинанием на листке. Он даже не удостоил собравшихся демонов единственным взглядом синих больших глаз, уставившись в кусок бумаги в руках. Асмодей за секунду начал презирать Ируму Судзуки. Демона, посмевшего затмить его огонь, занять по праву заслуженное место. Он смотрел на мягкие угловатые черты лица, сведённые к переносице брови, скатившуюся вдоль шеи каплю пота — и пылал, пылал, пылал. Неясное возникшее ощущение, ранее не похожее ни на что другое, не посещавшее прогнившую дьявольскую душу, затапливало органы изнутри, точно неконтролируемый поток лавы, вытесняло все прочие мысли. Жгучее нечто Асмодей прозвал соперничеством и ненавистью. Многие говорят, что ненависть противоположность любви. Сейчас, с высоты своего опыта, Асмодей не согласится. Ненависть идёт рука об руку с любовью, будучи таким же ярким и сильным чувством. Порой их можно спутать, порой одно вытекает из другого, но факт в том, что свои чувства Асмодей поначалу по ошибке называл ненавистью, позже нашёл другое обозначение, но никогда, ни единой секунды существования он не испытывал к Ируме безразличие — истинную противоположную ипостась любви. В их первой битве его настораживало то, что Ирума лишь уклонялся, никак не пытаясь причинить ему вред или напасть в ответ. Бубнил что-то себе под нос, с удивительным мастерством и точностью избегал каждой атаки и не обращал внимания на унижающие крики толпы. Асмодей окунулся в бушующее в груди пламя с головой, потому не анализировал происходящее, не старался разобраться. Однако впоследствии, чтобы спасти какую-то ученицу, к битве никак не причастную, Ирума обхватил его руками и прижал к себе, заставив затормозить своеобразным специфичным способом. Уже тогда последней мыслью перед потерей сознания от удара черепушкой о землю стало поразительно ясное: Ирума самый необычный демон из всех, кого ему доводилось встречать. И позже, очнувшись в лазарете, Асмодей дополнительно узнал, что именно Ирума заботливо принёс поверженного противника сюда, не сказав ни одного издевательского слова. Острая необходимость узнать о нём больше, остаться подле него, настроить контакт и выпустить неожиданно вспыхнувшие чувства превратилась в тривиальную молниеносную идею стать слугой Ирумы под предлогом давних традиций демонов, которых в современном Аду уже никто толком не придерживался. Любовь и ненависть идут рука об руку. Противоположность любви отнюдь не ненависть — полное безразличие. Асмодей своей полыхающей ненавистью превратит любого неугодного, кто попытается помешать Ируме, в жалкую горстку пепла, потому что в такую же горсть пепла превращается его сердце под воздействием полыхающей несдержанной любви. Ненависть вырвется из него неуправляемым смертельным костром, направленным на врагов, пока мягкие языки нежного любящего огня будут обволакивать и утеплять Ируму за его спиной. Иногда одно вытекает из другого. Всё просто, как дважды два. Он готов сжечь себя дотла собственным огнём и покрыть бледную аристократическую кожу совершенно уродливыми ожогами, если то потребуется, чтобы следовать за Ирумой до последнего вздоха.

×××

У неё длинные волосы, напоминающие шёлк или атлас лучшего качества, густые пушистые ресницы, сила, заточённая в каждом движении. У неё прекрасная фигура и форма, а ещё выше ранг. Она, в конце концов, глава студсовета. А ещё она женщина. Не сказать, что среди демонов это имеет особое значение, но вероятность, что Ируме понравится женщина, куда выше. Тем более такая. Асмодей не глупый — к сожалению или к счастью. Он замечает неоднозначные взгляды, иррациональное желание сблизиться и поиск встреч, прикосновений. Замечает и хочет выцарапать собственными когтями глаза, чтобы не видеть, не наблюдать за тем, что сам никогда себе не позволяет. Ведь она, Амели Азазель, не задумывается о тех вещах, не прокручивает те бесконечные сомнения, которые обычно разъедают мозг Асмодея. Изо дня в день, постепенно и филигранно, не давая сомкнуть глаз по ночам. Порой вспыхивает зависть к дурачкам вроде Клары, ибо, раз не думаешь зачастую, не думаешь и чрезмерно много. Асмодей хочет выцарапать себе глаза, но не может, не может, иначе не получится защищать Ируму и быть его верным союзником до скончания веков — и подобное осознание неизменно греет прогнившую демоническую душу и одновременно уничтожает её, служа очередным напоминанием. Лишь союзник. Лишь верный сторонник. Лишь щит, никогда не подводящее оружие, стена, за которой безопасно укрыться и ни о чём не беспокоиться. Не меньше, однако и не больше. Ирума прикрывает глаза и улыбается ей, обнажая ряд белых зубов, и Асмодей медленно стискивает ладони в кулаки, из-за чего острые когти впиваются в бледную кожу, прорывая её, выпуская наружу капли крови, стекающие по костяшкам на пол. Он уходит, скрываясь за углом, когда Амели прикусывает нижнюю губу и смущённо наматывает локон на указательный палец. Ветер развевает розовые пряди, спутывая безупречно уложенную чёлку. Глупая Клара отвлеклась на Сабнока, так удобно подвернувшегося под руку, и вцепилась в его спину, залезая на массивные крепкие плечи. Учитывая, какой балаган она могла устроить, стоило только углядеть Ируму наедине с президентом студсовета, всё случилось как нельзя кстати. К тому же, Асмодей сейчас неистово желает простого обыденного спокойствия, тишины и одиночества. Полной изоляции от демонов, от шумной Клары, и от Ирумы. Последний особенно не должен видеть, какие чувства Асмодей способен проявить в таком своём уязвлённом состоянии. С каждым днём, с каждой минутой, проведённой вместе, этот неконтролируемый пожар в груди вспыхивает всё сильнее, и Асмодей действительно не уверен, что сможет полноценно его сдерживать, тем более в присутствии непосредственного виновника. Асмодей выдыхает и опускается прямо на траву на территории школы, опёршись спиной о дерево. Он знает, что ему нельзя и думать о подобном. Не должен пылать к тому, чьё сердце никогда принадлежать ему не будет, к тому, кого клялся всегда поддерживать и защищать любой ценой, своей жизни в том числе. Испытывать это — сущее кощунство. Непозволительно и самонадеянно. Асмодей не имеет права хотеть больше, чем ему позволено иметь. И собственная ничтожность, неумение противостоять желаниям целиком и полностью, хладнокровно переносить эпизоды, схожие на сегодняшние с участием президента, просто смехотворны. Вот так Асмодей поддерживает честь великой семьи, к коей относится? Сплошной позор. Пока не научится контролировать происходящее, самым адекватным вариантом становится минимализировать угрозу. — Ас? Ты чего здесь один? — раздаётся знакомый, слегка взволнованный голос, проносящийся ласкающим слух ветром около ушей. Асмодей резко открывает глаза и дёргается от неожиданности, прижавшись спиной к стволу. Белая ткань формы неминуемо испачкается в сырой древесной коре, возможно, мху, но конкретно в данный момент Асмодея это интересует меньше всего. — Ирума-сама! Ничего такого, не берите в голову, — на обращении голос делается неестественно высоким, из-за чего приходится немного прокашляться. Ирума хмыкает и опускается рядом на траву, абсолютно безмятежно, будто чистота одежд нисколько его не тревожит. Очередной порыв ветерка обволакивает нос запахом его шампуня. У Асмодея, похоже, кружится голова. — Погоди, не садись на траву, я сейчас постелю свой жилет... Асмодей уже планирует подняться, дабы стащить фирменный пиджак, но Ирума внезапно перехватывает за запястья, вынуждая осесть обратно, и сводит брови к переносице — всегда так делает, когда переживает или сомневается. Липкий ледяной страх царапает спину, обхватывая когтистыми лапами горло. — Я... Я хотел поговорить с тобой. Наедине, — признаётся Ирума, отводя взгляд в сторону. Асмодей чувствует, как язык прочно прилипает к нёбу, отказываясь функционировать, и только кивает несколько раз, показывая, что слушает. Заострённые уши сливаются с цветом волос, горят, почти как беспокойное глупое нечто, огонёк, теплеющий в грудной клетке за оковами рёбер, то, что он в слова никогда себе облачить не позволит. — Мне показалось, что ты отдалился от меня. Ты в последнее время... Не такой, как обычно, наверное. Знаешь, если я сделал что-то не так, если я тебя обидел, если провинился, то, пожалуйста, я прошу тебя, скажи мне. Я исправлюсь, честно, такого больше не повторится, — заверяет возбуждённо Ирума, тараторя и боязно поглядывая на него. — Что? О, нет-нет, мне очень жаль, если я заставил тебя думать, что ты провинился... — Тогда что же произошло, Ас? Асмодей опускает голову и упрямо молчит, пока собственное лицо становится пунцовым. Ему кажется, что ещё мгновение и от макушки начнёт вздыматься пар. А демонам вообще очень тяжело перегреться, между прочим. Он знает, что Ирума ожидает ответа, что это действительно его волнует, но не может выдавить из себя ни слова, потому судорожно старается придумать достойное оправдание. — Ас... Мы же друзья, помнишь? — мягко говорит Ирума, ненавязчиво касаясь пальцами ладони Асмодея, лежащей на земле, подушечкой большого проходится по выпирающим бледным костяшкам. — Доверие для друзей очень важно. Друзья тебя поймут и поддержат. Всегда. «Друзья» — кинжалом по нежным хрупким чувствам, однако Асмодей научился практически не обращать на то внимания. — Проблема только во мне, господин, — он внезапно склоняется перед Ирумой, уперевшись ладонями в траву, розовые пряди стекают по шее и щекам, закрывая обзор. — Мне показалось, что я перешёл границы позволенного, от того и решил держать определённую дистанцию. Простите, что причинил вам неудобства своим поведением. — Прошу тебя, подними голову, — Ирума двигается на коленях ближе, ласково обхватив тёплыми руками его щёки. Задняя часть шеи покрывается мурашками от тёплых прикосновений, словно касание пушистого пера. Асмодей, ошарашенно распахнув веки, послушно поднимается, разглядывая Ируму с обезоруживающе спокойной и понимающей улыбкой перед собой. Вообще-то, Ирума всегда улыбается, и Асмодей горит для него ещё больше, когда создаётся впечатление, что больше уже некуда. — Мне никогда не казалось, что ты переступал черту. Наоборот, я только рад, что рядом со мной ты можешь обращать внимание и на свои желания тоже. Ты так много думаешь обо мне, так заботишься, что иногда не оставляешь мне шанса сделать то же самое в ответ. Я очень благодарен тебе и очень хотел бы тоже... Тоже заботиться о тебе, Ас. Границы, о которых ты говоришь... Я бы... В смысле, думаю, ничего страшного не случится, если мы их... Нарушим? — Но... Но я поклялся вас защищать, я не думал, что вы в целом можете посмотреть на меня в таком... Да и никто вас не заслуживает, я в том числе... — Твоя ошибка в том, что ты думаешь, будто я не мог... В ответ. Ты недооцениваешь мою жадность. Вообще-то, я очень жадный! Ирума заливается румянцем, вопреки большим синим глазам, сверкающим бескомпромиссной уверенностью, и Асмодею кажется, что его сердце застряло где-то в глотке. Чужие подрагивающие пальцы стискивают воротник рубашки Асмодея, из-за чего ему приходится подвинуться боком для удобства, отстранившись от дерева окончательно. А затем Ирума накрепко зажмуривается, поддаваясь ближе и прильнув губами к губам. Неконтролируемый неожиданный напор со смесью жуткого взбудораженного волнения побуждает потерять равновесие, завалившись спиной на траву, и Ирума упирается ладонью в землю, чтобы по случайности не упасть на Асмодея полностью. Ирума на вкус, как сладость. Не удивительно, учитывая, что ему только дай повод перекусить. Асмодей моментально вспыхивает, хватаясь трясущейся рукой за плечо Ирумы, пока вторую аккуратно запускает в мягкие васильковые волосы. Он даже мечтать себе о подобном запрещал ранее, а сейчас это происходит наяву, причём по инициативе самого Ирумы. Именно Асмодей превосходно владеет магией огня и сжигает пламенем всё на пути, но в данный момент самостоятельно возгорается от малейшего прикосновения Ирумы, от приятного щекочущего дыхания, от непозволительной обволакивающей близости, погружающей в пучину странной сладостной эйфории. В ушах стоит гул ударов сердца — Асмодею было бы плевать, даже если бы оно решило остановиться. Щекочущее чувство порхает внутри живота, скручиваясь в лобовно-волнительном спазме. Поцелуй длится не так долго, несколько неумелый с обеих сторон, неторопливый и неуклюжий, но искренний и мягкий. Они выпрямляются, обратно пересаживаясь на траву, несколько секунд пялятся на краснеющие лица друг друга, после чего резко отворачиваются, пряча постыдное непривычное смущение. И тем не менее, их пальцы остаются переплетёнными, не желая разрываться ни на мгновение.