Часть 1
22 апреля 2025 г., 19:42
Несмотря на упрямый характер, Порче не любил создавать проблемы другим людям. Его девизом с самого начала сознательного возраста было «не высовывайся и не огребешь проблем», вот только сейчас им руководили не расчет, а страх. Дикий, неконтролируемый, животный, родом из нежного детства, когда дядя повел его на забор крови для анализов в городскую больницу общего профиля.
И сейчас, увидев иголки и какую-то очень странную штуку в руках врача главной семьи, уже взрослый, совершеннолетний Че не удержался и расплакался, как дитя, сжимаясь и громко умоляя не трогать его и убрать эту страшную штуку подальше.
Послышался шум в коридоре, какая-то возня, встревоженный голос Сэма — охранника Че, приставленного Поршем пару месяцев назад. Дверь в процедурный кабинет распахнулась с ноги, и внутрь ворвался Ким Кимхан Тирапаньякул собственной сиятельной персоной. Его правая скула сильно покраснела от хорошо поставленного удара, из носа текла тонкая струйка крови, а черные жестокие глаза сверкали бешеным огнем, как тогда, в баре. Он выглядел настолько свирепо, что молодой врач, ранее пытающийся взять у Че кровь, отшатнулся к стене, прикрывая рукой такую же испуганную медсестру. Оба, как подозревал Порче, отлично владели боевыми искусствами, но применять подобные навыки против одного из хозяев не могли в силу трудового договора и этического кодекса.
— Что здесь происходит? — низким голосом Кима можно было смело воду морозить.
— Нужно взять у кхун Че кровь на анализ, кхун Ким, — с поклоном ответил врач, опасливо косясь на нарушителя покоя.
— И?
— Не дается.
Че заплакал еще горше, когда мужчина тряхнул рукой и странный предмет, похожий на полый пластиковый шприц с длинной острой иглой, снова мелькнул в воздухе. Парень даже обнял себя за плечи, старательно держа руки подальше от пугающей вещи. Ким спрятал пистолет в кобуру на поясе, подошел вплотную, обдавая Порче знакомым, все еще родным терпко-горьким запахом парфюма, и раскрыл руки, мягко поманив его к себе.
Порче и сам не заметил, как с облегченным всхлипом перебрался в знакомые объятия. Он перерос Кима как минимум на пять сантиметров, стал больше, тяжелее, выше, даже шире в плечах, но все равно казался самому себе рядом с ним маленьким, ничтожным и неумелым. В теле Тирапаньякула по-прежнему чувствовалась неукротимая сила, стихийная и опасная, перед которой хотелось склонить голову и смиренно умолять о пощаде. Впрочем, сейчас вся она была направлена на защиту Че, а не на подавление, и потому успокаивала получше настоящих седативных.
— Так сильно боишься иголок?
— Да. Я знаю, что это глупо, я же уже давно не ребенок. Но когда мне было четыре или пять, дядя повел меня в больницу сдавать анализы, и мне брали кровь из вены большим шприцем с толстой длинной иголкой. Я очень испугался, кричал, вырывался, плакал так, что в ушах звенело, умолял их убрать эту штуку и ничего со мной не делать. А дядя и два санитара держали меня распятым на большом столе… Он был металлический и такой холодный, и рука потом болела и не сгибалась еще пару дней. Я знаю, что я уже большой и должен потерпеть, что это не блажь врачей, а необходимость. Но мне страшно, что все будет, как тогда… Я просто не могу, простите, я не могу…
— Тихо, ангел, тихо, — щекой почувствовал Че вибрацию голоса Кима, пока в его волосы зарывалась теплая изящная ладонь.
Ким стоял, а Че сидел на высокой кушетке, поэтому смог сместиться и щекой прижаться к груди своего бывшего парня, легко уловив стук сердца, чуть ускоренный и восхитительно родной. Че ведь был неплохим музыкантом и умел ориентироваться в ритме. Он уже слушал стук сердца дяди, Порша, Макао и пары школьных друзей. Но сердце Кима стучало для него по-особенному. Его хотелось слушать часами.
— У вас ведь вакуумные пробирки? Возьмите сначала у меня, а он со стороны посмотрит, — уронил Ким в сторону врачей. И снова обратился к Порче, продолжая гладить его по плечам и голове, как котенка: — Это специальное устройство, ангел, оно быстро работает и не так больно, как обычный шприц.
— Нет, не надо, все равно больно будет! Не хочу, чтобы тебе было больно, — заныл Че, не поднимая головы, и в отчаянии схватился за руку Кима, пытаясь удержать его рядом с собой.
— Я не боюсь уколов и сам предложил. Ты просто посмотришь со стороны. Давай?
— Ладно, — Порче вытер натекшие слезы и получил ободряющее прикосновение сухих шершавых губ ко лбу.
Ким кивнул врачу, скинул пижонскую черную кожанку на спинку стула, уселся и положил руку на стол, глядя Порче в глаза невозмутимым, спокойным взглядом. Медсестра ловко перетянула его бицепс жгутом, подготавливая к процедуре.
— Поработайте кулаком, кхун Ким.
Ким послушно задвигал рукой, сжимая и разжимая небольшой кулак со стесанными костяшками. Че так залип на красивых перекатах мышц, что пропустил момент, когда врач сел на стульчик и достал тот странный предмет из герметичной упаковки, обработав место будущего прокола спиртом. Че поспешно отвернулся, хныча. Закружилась голова, желудок взбунтовался, руки задрожали, ноги стали ватными — полный набор, все, как и в тот злосчастный день.
— Че, посмотри, не бойся. Это не больно. Совсем не так, как было тогда тебе. Ну же, ангел.
Послушавшись уверенного, ласкового голоса, Порче повернулся и взглянул в лицо своему страху. Ким совершенно не изменился в лице, пока врач ловко делал прокол и набирал в пробирку темно-красную кровь. Медсестра уже стояла над ними с пластырем и спиртовой салфеткой наготове.
— Вот и все, спасибо за содействие, кхун Ким. Мы проверим уровень ферритина в крови, чтобы не терять материал, и сообщим вам результаты уже завтра.
Врач плавно вытащил иголку и встал, уступая место девушке. Никаких брызг крови, отчаянных криков на пределе возможностей, холодного жесткого стола и чужих рук на теле. Пара минут в сосредоточенной тишине — и на повторно обработанной спиртом руке Кима уже красуется аккуратный пластырь.
— Это совсем не так больно, как ты помнишь, Че, я обещаю. Попробуем? Я подержу тебя за руку, если хочешь.
— Дай мне…
— Порче! — в кабинет опять же с ноги влетел Порш, а за ним и Кинн. В руках обоих было взведенное оружие.
— Все хорошо, хиа’! Все хорошо, он ничего плохого мне не сделал.
Порче живо соскочил с кушетки и загородил Кима собой. Порш все-таки вытащил из него подробности произошедшего, и лицо Кима в тот момент спасли только Кинн и Кхун, с двух сторон держащие взбешенного до предела Порша. К счастью, Ким проявлял редкое благоразумие и дома появлялся очень редко, не пересекаясь с Поршем, но сейчас они оба оказались в небольшом замкнутом пространстве, а у Порша еще и был в руках пистолет. Дело явно запахло жареным, и Че, несмотря на свое разболтанное психическое состояние, постарался быстро уладить назревающий конфликт.
Кинн ругнулся себе под нос, поставил свое оружие на предохранитель и убрал в кобуру. Порш — нет, продолжая рассматривать Кима словно через прицел оптической винтовки.
— Что здесь происходит, Че?
— Нужно взять кровь на анализ, чтобы подобрать витамины и пищевые добавки на следующие три месяца. А я боюсь иголок, ты же знаешь. Пи’Ким пришел помочь. Он ничего плохого сейчас мне не делал и не говорил. Честно. Хиа’, пожалуйста, не шуми.
— Че, твой телохранитель — один из лучших, между прочим — лежит под дверью смотровой со сломанными ребрами. Только потому, что не хотел пускать сюда этого психа. Считаешь это нормальным?
— Ты хуево подобрал охрану, — Ким тенью выскользнул из-за спины Че и уже сам прикрыл его плечом от Порша. — Пацан не выстоял против меня и двух минут.
— Не хочу делать тебе комплимент, опарыш, но против тебя в серьезной драке и я не выстою двух минут, — по-кошачьи фыркнул Порш, окидывая Кима тяжелым и нелестным, в противовес словам, взглядом.
— Приятно слышать. Смени неуча. Он бил не в полную силу.
— Конечно, не в полную, ты же его начальник. Ну, один из.
— Охранник Порче должен кидаться на всех, чтобы его защитить. Хоть на врагов, хоть на меня, хоть на тебя с Кинном. И не бояться при этом, что ему дадут по шее или лишат зарплаты, блять! — рявкнул Ким, и Че, не выдержав, положил мокрую от волнения ладонь на его лопатку.
— Пи’Ким, не надо. Не ругайтесь, со мной же все хорошо.
— Он даже тревогу нормально не поднял, уебок, — продолжал упорствовать Ким, все еще глядя исключительно на Порша, но Че знал своего кумира достаточно, чтобы уловить волнение и тревожность по напрягшейся линии плеч, попытке сжать кулаки и шипящим ноткам в прежде мелодичном вкрадчивом голосе.
— Может, не поднял потому, что даже слепому очевидно, что ты мне больно не физически, а морально делаешь? — вскипел Че, с силой развернув Кима к себе лицом. — Ты дядю совсем недавно похоронил, потом отца, сейчас вот карьеру свою гробишь изо всех скромных сил! Кто следующий на очереди, а?!
— Чего ты от меня хочешь, ангел? — устало спросил Ким, разом теряя и браваду, и злость, и темную пугающую ауру мафиозного принца. — Да, я проебался с тобой, признаю. У меня ничего не осталось: ни семьи, ни музыки, ни тебя. Я живу только чтобы тебя защищать. Можно мне хорошо сделать хотя бы это?..
— Но я тебя простил, пи’Ким, — тихо, с болезненной и выстраданной искренностью ответил Порче, заглядывая в темные глаза, что слишком часто приходили к нему во снах. — Давно простил. Все ждал, когда ты сам придешь. Просто не хотел давить, у тебя же работы так много. Я не хотел тебе мешать.
На Кима было страшно смотреть. Он выглядел одновременно и милым, и потерянным, и злым на самого себя. И таким юным, что сердце заходилось от тоски и желания обнять и прижаться покрепче, еще хоть раз ощутить на себе эти тяжелые, заботливые руки. Однако вместо запоздалых нежностей Порче покосился на врача, явно уставшего от их внутренних драм и занятого по уши. На растерянного Кима, на мрачного Порша, наконец опустившего пистолет. И решился.
— Извините, кхун, не хочу вас напрягать еще сильнее, но это нужно для дела. У вас же есть такая штука, чтобы слушать сердце и легкие?
— Стетоскоп? — удивился врач, переглянувшись с таким же озадаченным Поршем. — Конечно, есть.
— Можно мне им воспользоваться? Ненадолго.
— Разумеется.
Врач подал знак медсестре, та умчалась за нужным прибором и вернулась через минуту, на ходу протирая его очередной спиртовой салфеткой. Порче принял прибор, грустно улыбнулся и поднял на Кима взгляд.
— Можешь поднять или снять футболку, пожалуйста?
Ким явно не понял задумки парня, но послушно сделал, как сказали, показывая пару свежих синяков на ребрах. Порче только головой осуждающе покачал, нацепил стетоскоп на шею и показал доктору вены на своих руках:
— Откуда лучше?
— Из правой, — оценил расположение вен врач.
— Ладно. Я попробую. Пи’Ким, сядь вот тут на стульчик, пожалуйста, — Че прикладывал немыслимые усилия, чтобы вести себя как взрослый человек и не сорваться в дрожь и слезы.
Ким послушался, настороженно глядя на него. Порш встал позади Че, накрыл его плечи руками, широкими, грубыми и теплыми, совсем не похожими на мокрые скользкие ладони дяди в тот жуткий день. Порче протянул правую руку врачу, позволил медсестре натянуть жгут, без напоминаний подвигал кулаком, храбро глотая подступающие слезы и комок в горле. Бляшка стетоскопа обожгла ладонь знакомым обидным холодом металла, но быстро согрелась в кулаке — Че не собирался делать Киму неприятно даже в мелочах. Ладонь Порша сжалась на левом плече сильнее, без слов поддерживая. Порче попросил врача не колоть сразу, дать ему время прислушаться. И приложил согретую бляшку к обнаженной груди Кима, ближе к центру.
Развитые, натренированные и мафией, и пением легкие расправлялись и опадали с тихим ровным шорохом. Это завораживало, а потом Че поймал ритм сердца: вновь чуть ускоренный, но как никогда хорошо различимый. Че заслушался, почувствовал, как руку обработали перед проколом, сжал зубы и принялся напряженно считать удары чужого сердца.
Больно было совсем не так, как раньше, Ким оказался прав. Руки вокруг него не удерживали, а поддерживали — Че мог стряхнуть их в любой момент. На колено тоже легла чья-то ладонь, шире, чем у Кима, и горячее, чем у Порша — Кинн присел на корточки и присоединился к семье. Порче проглотил слезы благодарности и все же всхлипнул, тонко и пронзительно, ощущая легкое головокружение, когда кровь из вены потекла в пробирку. Сердце Кима громко стучало в ушах вместе с его сердцем, вразнобой. Порче силой воли сосредоточился на том, чтобы отделить один звук от другого, и очнулся только тогда, когда на кожу, неприятно стягивая, поверх ранки и ваты лег пластырь, а медсестра осторожно согнула его руку, прижимая к груди.
— Вот и все, малыш, ты такой молодец! — полный гордости голос Порша глушился прибором, но все еще был хорошо различим.
— Стой, нет, пи’Ким, нет, твое сердце! Оно так бьется, не убирай, я так скучал… У других иначе, я хочу еще!.. — выпалил Порче, инстинктивно потянувшись вслед за отодвинувшимся Кимом.
— Ты слушал мое сердце раньше, ангел?
— Прости, это глупо, я знаю. Но тем утром, да, слушал, я же прямо на тебе спал. Я знаю ритм брата, друзей, пи’Кхуна, Макао. Но твой… я так скучал. Можно, пожалуйста, еще? Я недолго, совсем чуть-чуть!
Порш, не понаслышке знающий об увлечении Че, отчетливо скрипнул зубами. Впечатленный Кинн хмыкнул, а Ким посмотрел на парня сверху вниз разрушенным до основания взглядом и уточнил:
— Ты можешь отличить мое сердцебиение от других?
— Конечно. Это не сложно, я просто слышу и все. Когда был маленьким, часто засыпал, держа брата за руку. Научился слышать его пульс в покое, он меня успокаивал лучше всяких сказок. Помню дядин, у него всегда был глухой и неровный, из-за азарта и выпивки. У Макао стабильный и громкий. Монументальный. У пи’Кхуна тихий, робкий, чуткий, сразу срывается, если сказать что-то дразнящее. А у тебя… я не знаю, как это описать. Он отличный от моего, но входит с ним в своеобразную гармонию. Послушай сам.
Порче, торопясь показать, стянул футболку, протер стетоскоп спиртом и нацепил Киму на уши. Хотел прижать бляшку к своей груди, но Ким не дал, сначала согрел ее в своей ладони, и у Порче снова слезы навернулись от благодарности и нежности. Запомнил ведь с первого раза, что металл плюс кабинет врача его пугают.
Ким вслушался, прикрыв глаза и перемещая бляшку по коже в поисках лучшего положения. Порче, специально чтобы ускорить сердце, подумал о том, как сильно скучал, как любит и как хочет обнять Кима и завалиться с ним в обнимку на диван и пролежать так ближайшие пару дней, не разлепляясь, как рисинки в клейкой каше. Лицо Кима осветилось пониманием, он отбил ритм носком кожаной туфли, и Че поддержал, на ходу вспомнив ритм Кима.
Врач переменился в лице, отобрал у Кима стетоскоп и потребовал, чтобы Порче еще раз отбил ритм, только уже свой. Тот положил руку на пульс и выполнил, пока не зная, зачем и почему. Врач бесцеремонно подтащил за запястье Кинна, задрал на нем тонкий серый свитер, приложил к широкой бледной груди бляшку и сунул запястье главы клана в руки парня. Порче неловко переглянулся со смущенным Кинном, послушно вслушался и отстучал новый ритм — размеренный, уверенный, сильный. Потом пришла очередь Порша и девушки, повернувшейся спиной, дабы не показывать мужчинам нижнее белье. Порче стучал, не понимая, что происходит, даже про неудобство от пластыря в районе локтевого сгиба забыл.
Врач попросил подождать немного и приволок какую-то запись на флешке. Врубил на плеере и дал послушать Че.
— Как бы вы это описали?
Порче вслушался, попросил прокрутить еще раз и еще. Что-то было не так. Нарушало гармонию, выбивалось, казалось не то лишним, не то недостаточным. Задумавшись, он начал отбивать ритм пальцами по столу и широко распахнул глаза — тот стук, что у остальных всегда слышался отчетливо, на записи врача западал, как клавиша на старом фортепиано.
Лицо мужчины осветилось пониманием, и он включил Че еще пару записей, на которых слышалось подобное западание разной степени проявления. Порче описал их, как мог, показывая и уточняя, где именно слышит неточность. Врач просиял и заключил парня в крепкие объятия. Ким и Порш одинаково дернулись его остановить, но Порче махнул рукой — ничего страшного же не происходило — и ободряюще похлопал мужчину по спине.
— Вы только что помогли мне написать диссертацию в области кардиохирургии. Спасибо, кхун Порче! Могу я еще пару раз обратиться к вам по договоренности?
— Да, конечно, буду рад помочь.
— Я хочу сделать запись его сердца, — обратился Ким к врачу. — Это ведь не болезненная процедура? Ты позволишь, Че?
— Только если получу запись твоего, — Че покраснел, как помидор, но каким-то чудом все же умудрился ответить не ультразвуковым писком восторженной фанючки, а нормальным низким мужским голосом.
— Оно и так у тебя, ангел, — невесело улыбнулся Ким и с явным усилием продолжил: — Прости меня.
— Не произноси больше при мне этого блядского слова. Извиняйся, как хочешь, но я не хочу больше слышать твой голос, произносящий это мерзкое слово в мой адрес! — вспылил Порче, перед глазами которого невольно замелькали флешбэки прошлых извинений Кима.
— Бери пример с брата, — рассмеялся вдруг Порш и гибко потянулся, ненароком засветив пару засосов на плоском животе под простой черной футболкой телохранителя.
— Таскать ему кофе в постель и слушать нытье о работе? — хмыкнул в ответ Ким, все еще глядя на Порша, как на личного врага.
— Соси. Чем больше проебался — тем глубже глотка.
— Хочешь сказать, у Кинна сертификат шпагоглотателя?
— Пи’Ким! — Порче покраснел от неловкости и несильно треснул языкатую заразу кулаком по спине, благо тот удачно сидел перед ним на корточках и тянуться не пришлось.
— Что? После той хуйни, что мой брат с твоим навертел, нужно было как минимум жопу подставлять и через раз римминг делать.
На последних словах Порш мило покраснел, а Кинн потупился.
— Да ладно. Серьезно?!
Кинн потупился еще больше, а Порш прямо посмотрел на Кима и спокойно произнес:
— Знаешь, шутки шутками, но твой брат делает это все ради того, чтобы мне было хорошо. С ним я чувствую себя любимым. Только это важно. И ты тоже должен… Че заслуживает такого чувства.
Ким посерьезнел и помолчал, раздумывая. Придвинулся к Порче, взял за руку, невесомо погладил ранку от прокола поверх пластыря, накрыл ладонь своей. Повернулся к Поршу и попросил — не огрызнулся, не приказал, не выплюнул, просто попросил, используя мягкие интонации, отличные от его обыкновенного резкого, приказного тона:
— Разреши мне подобрать ему охранника.
— Который в случае чего даже тебе вломит?
— Да.
— Ищи. Валите к Че, только к ужину спуститесь, там Танкхун с поварами какую-то иностранную херню задумал, должно быть вкусно.
— Спасибо. И за Кинна тоже, — было видно, что Киму физически трудно произнести эти слова — плечи напряглись и чуть поднялись, брови сошлись к переносице, руки неприкрыто сжались в кулаки.
— Тебе тоже. Ты знаешь за что.
— Я защищал семью, — Ким взял Че за руку и увел в спальню последнего, откуда-то точно зная, где она расположена.
Уже с порога Порче начал раздеваться до белья, скидывая вещи прямо на пол. В одних трусах влез на расстеленную еще с утра кровать и в упор уставился на Кима. Тот неловко переступил с ноги на ногу и потер заднюю сторону шеи.
— Ангел, я не уверен, что у меня получится удержаться. А ты неопытный. И у нас нет приспособлений.
Порче молча залез в прикроватную тумбочку и рядком выставил силиконовую анальную смазку, смазку на водной основе без цвета и запаха, еще одну с запахом клубники и запечатанную упаковку презервативов на три штуки. И откинул одеяло, показывая тощее, угловатое, еще не совсем оформившееся тело во всей красе.
— Хочешь сказать, у тебя встанет на это?
Ким махом сдернул с себя футболку, стащил джинсы, раскидал в стороны обувь и носки и повернулся к кровати лицом. Эрегированный член нехило оттягивал минималистичные черные брифы, доказывая, что встало, и еще как. Вот только Порче, на глаз прикинув размеры, зажмурился и растерянно выдавил:
— Пи’Ким, оно в меня не влезет! Вообще никуда. Я бы и рад, правда, но там сколько? 16? 17?..
— 17,7. Если совсем уж точно. Может, тогда ты сверху побудешь?
Порче молча вскинул бедра и стащил с себя нелепые, но очень удобные мягкие «семейки» в ромбик, взятые еще из родного дома. Глаза Кима распахнулись во всю ширь, как у кота, ошарашенного неожиданным побегом уже вроде бы сдавшейся жертвы.
— Это… сколько?..
— 18,4. Слышал бы ты, сколько меня хиа’ подъебывал на этот счет.
— У Порша меньше?
— Тринадцать с чем-то.
— М-да. Подрочим, может?
— Давай. Вдвоем?
— Можем отдельно. Но я проверялся недавно, все в порядке.
— Я тоже. И ни с кем не спал.
— Можно подойти?
— Нет, дрочи на пороге. С каких пор ты стал таким робким, пи’Ким?
— Трахать интрижки на ночь — это одно, Че, там много ума не надо. А ты куда больше, чем секс на одну ночь. Не хочу поранить.
— Иди сюда. Я хочу целоваться, пи’Ким, сможешь? Я немножко научился, но все равно боюсь.
— Меня боишься? — прищурился Ким, подходя к постели крадучись, едва ли не на цыпочках. Сходство с охотящимся котом усилилось стократно, Че едва успел подавить неуместный смешок.
— Показаться глупым. Я же девственник еще.
— Тебе восемнадцать. Я все понимаю и не жду от тебя навыков опытного минетчика.
— Пи’Ким, во сколько ты начал заниматься сексом? — с намеком выгнул бровь Порче, пока Ким устраивался под одеялом на свободном месте справа.
— В четырнадцать. В моей среде это нормально. А ты совсем другой: домашний, неизбалованный и чистый мальчик. Я правда все понимаю.
— Знал бы ты сколько раз я кончал в душе, представляя, как ты трахаешь меня в рандомных местах своей квартиры или студии.
— Ты дрочил на меня? Ты?!
— Конечно, и не раз. Ты себя в зеркало вообще видел? На тебя полстраны слюни и преком пускает, а у второй уже просто в силу возраста не стоит.
— Повернись спиной, ангел, — попросил Ким хрипло.
Порче поежился от опаски и предчувствия чего-то нового и неизведанного, но сделал, как сказали. Ким убрал смятое комом одеяло, наклонился и поцеловал косточку острого, пока еще нескладного подросткового плеча. Порче знал, что до природной грации Кхуна или магнетического притяжения Порша ему как пешком до Паттайи, но предложить Киму что-то другое все равно не мог. Поэтому решил плыть по течению и даже повернул голову, касаясь виска ответным поцелуем.
Представляя их первый раз в душе или в постели перед сном, среди скрипов и шорохов старого дома, Порче фантазировал, что Ким в постели будет властным, грубым, настойчивым. Если целовать — то до опухших губ и нехватки воздуха в легких, если обнимать — до скрипа костей, если заниматься сексом — то так, чтобы любовник потом не мог без чужой помощи с постели встать. Ким в очередной раз походя сломал все шаблоны и действовал осторожно, мягко, ненавязчиво. Он изучал тело Че губами, руками, дыханием, соприкосновением кожи с кожей, ни на чем не настаивая и ничего не требуя. Водил приоткрытыми губами вдоль позвоночника и лопаток, целовал шею и ключицы, не пытаясь оставить даже крошечного засоса. Его тяжелая, несмотря на изящество всего остального тела, рука с шершавыми от струн чуткими пальцами легла на бедро Порче, поглаживая и постепенно поднимаясь на обнаженные ягодицы.
Замерев от опаски и легкого холодка страха, Че невольно напрягся, и Ким тут же убрал руку, вернув ее на лопатку.
— Почему ты остановился? — собрав всю храбрость в кулак, спросил парень, но лица к партнеру не повернул из-за невовремя проснувшегося стыда, обжегшего щеки.
— Ты боишься. Нам некуда спешить, Че, мы можем идти медленно.
Ким помог парню перевернуться на спину и подложил под голову подушку. Как в тот день, когда они остались ночевать у Че и Порша дома, и Ким не только уступил младшему теневую сторону дивана, чтобы солнце разбудило его позже, но еще и отдал плед и даже ответственно служил подушкой несколько часов подряд. Конечно же, Че не спал. Как можно, если рядом лежит воплощенная мечта, кумир тысяч подростков по всей стране. Че прекрасно помнил, как быстро забилось его сердце, когда он якобы во сне переполз щекой на грудь Кима. Он едва не замурчал тогда от удовольствия и непременно выдал бы себя, но сердце камнем ухнуло в пятки, да так там и осталось, когда Ким медленно, будто сомневаясь, поднял руку и прижал Че к себе покрепче, обхватив ладонью плечо. Будто думал, что ворует его тепло, не имеет на него права.
Глупый, глупый, глупый пи’Ким.
Настроение подкалывать, огрызаться и язвить пропало без следа, остались лишь бескрайняя нежность, в которой весь город без проблем утонул бы, окрыляющее, чистое, распирающее все внутри чувство любви и темные глаза Кима напротив, такие удивленные, что Че не сразу понял, что смеется, как блаженный.
— Я люблю тебя, — признался он, оборвав смех на высокой ноте. — Ты глупый, жестокий и ненавидишь людей. Пишешь такие красивые песни про любовь, но не умеешь встречаться и не знаешь тепла. Человек-контраст, короче, загадочный и притрушенный. Но я люблю тебя, пи’Ким, очень сильно и очень давно.
— Я тебя тоже. Я соврал тогда тебе в лицо, Че, мне жаль, — прошептал Ким в ответ и лег на Че, придавливая к кровати всем весом. Его нос уткнулся в межключичную ямку парня, черные гладкие волосы защекотали щеку. — Не давлю, малыш?
— Нисколько, лежи, — заверил Порче и запустил в волосы старшего пальцы, прекрасно зная куда нажать, чтобы расслабить.
Истерики и мигрени Кхуна все еще случались с завидным постоянством, а Че теперь служил своего рода заменой Питу, волей-неволей пришлось научиться успокаивать, утешать, делать массаж и помогать умыться после долгого плача. Вот и теперь Ким быстро расслабился под его руками, но лицо все еще прятал на плече и шее юноши, будто заглянуть прямо в глаза было для него невыполнимой задачей. Че и не просил, продолжая лежать на спине, смотреть в идеально ровный натяжной потолок и гладить с каждой минутой все более расслабленного и тяжелого Кима по голове и спине, изучая расположение родинок и шрамов. Последних оказалось неожиданно много, и Че понял, почему тот никогда не участвовал в полуобнаженных фотосессиях.
— Тебе было очень больно? — спросил он не громче ветра за окном, невесомо проведя по глубокой кривой борозде вдоль поясницы с совершенно очаровательными ямочками Венеры.
— Да, Че. Я впервые так крупно влип и испугался этого, — пробормотал Ким и еще глубже зарылся в шею юноши лицом.
— Бедный. И как же ты выбрался?
— Никак. Оно как в болото засасывает. Каждый день похож на прошлый. Время будто встало на месте и чего-то ждет.
Каждая фраза давалась Тирапаньякулу непосильным трудом. Так часто бывает, если годами запирать внутри боль, страх, отчаянье и ненависть. Они каменеют внутри, застывают, превращаются в огромный груз, носить который становится все утомительнее. Ким вытаскивал из себя слова, будто клещами, и Че гордился тем, что именно он стал человеком, ради которого закрытый и жесткий мафиози наконец начал говорить откровенно. Вот только усилия, которые прикладывались ради таких простых фраз, не на шутку его пугали, и пусть и спрашивал он изначально о происхождении шрама, Ким ответил словами об их расставании. Порче поспешил прижать к себе теплое тело покрепче, успокаивая и окружая лаской, зарылся носом в висок, дыша полной грудью за последние несколько месяцев.
— Я рядом, пи’Ким, ты больше не один, слышишь? Да, я маленький и глупый, особенно в сравнении с тобой, но я всегда рядом, чтобы тебя выслушать и поддержать, ладно? Ты только говори. Пожалуйста, говори со мной! О чем угодно говори. Я просто не понимаю, почему ты делаешь то, что делаешь. Если бы не пи’Кхун, я так и не понял бы, почему ты тогда ушел.
— Ты говорил о нас с Кхуном? — приподнял голову Ким, впервые за весь разговор глядя Порче прямо в лицо.
— Ну да. Мне было здесь холодно и одиноко, а пи’Кхун теплый, яркий и всегда готов выслушать. С ним весело, правда. И он много рассказывал всяких баек о вас с пи’Кинном.
— И что же он обо мне напиздел?
Ким изо всех сил старался выглядеть уверенным и непоколебимым, но Че находился от него на расстоянии жалких десяти сантиметров, и прекрасно видел и расширившиеся зрачки, и забившуюся чаще вену на шее, и раздувшиеся чуть шире крылья носа. Не удержавшись, он вытянул шею, как черепашка, и быстро чмокнул пересохшие губы Кима, едва не оцарапавшись о слезающую жесткими лоскутками кожу.
— Куда твой менеджер смотрит, пи’Ким? У тебя же губы сохнут ужасно, — посетовал Че вслух, на что Ким пожал плечом и переместился, полусидя опершись на подушки в изголовье. Похлопав по плечу, он пригласил Че тоже пересесть, и парень последовал совету, глубоко вдыхая аромат кожи и парфюма, переплетающихся в своеобразную терпкую смесь, забыть которую он так и не смог, как бы сильно ни старался.
— Мы с ней поссорились. У нас куча концертов была запланирована на эти полгода. И релиз нового альбома. Но после тебя я не мог петь. И альбом тот выпустить не смог, слишком много личного в нем было. Писал, конечно, не могу не писать, но не для публики. Пришлось доделывать старые черновики и выпускать их. Лейла меня теперь ненавидит и презирает. Поделом, знаешь.
— Эй, у всех бывают плохие дни, это нормально, — попытался Порче поддержать Кима, но тот мотнул головой, расплескав по изголовью отросшие вороные пряди.
— Нет, Че. Я получил то, что заслуживаю.
— Ты хотел как лучше. Пи’Кхун объяснил, что ваш отец… не был хорошим человеком и что он мог использовать меня как рычаг давления на тебя.
— Не только это, Че, — ладонь Кима вновь уютно устроилась на плече парня, оберегая и защищая от невидимой угрозы. — Я не умею все эти штуки делать. Ну, как парочки. Ты бы быстро разочаровался во мне, ангел.
— До сих пор этого боишься, да? — фыркнул парень и уловил, как вздрогнул под ним Ким, застигнутый врасплох его проницательностью.
— Откуда знаешь?
— Пи’Ким, я лежу поверх твоего сердца. Опять. Я знаю, как оно бьется в покое, и как — в гневе. Смущение я тоже могу уловить, плюс, у тебя уши красные.
— Твою ж мать…
Ким потер предательское алое ухо, отведя взгляд, и Че расхохотался, сразу после дотягиваясь до любимых губ. Поцелуй вышел нежным, долгим и медленным. Таким, будто у них было все время мира, чтобы насладиться теплом и присутствием друг друга. Язык Кима плавно и мягко скользил вдоль языка Че, они посасывали губы и дразнились, то прячась, то наоборот подставляясь под ласку. Порче отстранился первым, жадно хватая воздух, по ощущениям нагревшийся на пару-тройку градусов.
— Пи’Ким, ты реально придурок! Я же люблю тебя, неужели думаешь, что я от тебя сбегу, если ты меня по кафе водить не будешь или за руки держаться не захочешь?
— А ты хочешь ходить в кафе? — тут же насторожился Ким, явно ведя в своей хорошенькой голове целый каталог с графами как порадовать и повеселить Че.
От этих попыток понравиться, заинтересовать и стать лучше для него у Порче закружилась голова. Он вновь поцеловал Кима, просто потому что иначе выразить игристую, светлую нежность, распирающую его изнутри, не получалось. Незаметно они увлеклись, и Че снова съехал спиной на кровать, позволяя рукам Кима исследовать и гладить его размякшее тело. Каждый поцелуй, каждое прикосновение ощущалось невероятно и правильно — Че сам себе не мог поверить: все его мечты сбывались на глазах.
— Я хочу быть рядом с тобой. А где — уже не важно, — прошептал он спустя несколько минут, едва не утратив нить разговора за ласками. — Пи’Ким, ну сделай хоть что-нибудь, у меня внизу все ноет!
— Капризный малыш, — хмыкнул Ким и длинно лизнул плечо Порче от шеи до косточки. Парня подкинуло на кровати от возбуждения и щекотки, и неизвестно, как далеко они смогли бы зайти, если бы дверь не распахнулась с пинка.
Ким громко зашипел и выругался, когда невозмутимый, как скала, Кхун брызнул в него ледяной струей из водяного пистолета.
— Скажи спасибо, что не кипяток, — философски провозгласил мужчина и еще раз нажал на пластиковый курок, прицельно лупя холодной водой в спину брата, отважно накрывшего Порче собой.
— Танкхун, блять! Свали по-хорошему, пока я не встал.
— Ну-ну. Посмотрю я, как ты с палаткой в трусах за мной по дому бегать будешь, — не впечатлился Танкхун, продефилировал к кровати, как модель по подиуму, подцепил стул и вальяжно опустился на него шагах в трех от все еще переплетенных парней. — Итак, Проныра. Три вопроса, и я сваливаю. Отвечай честно, иначе накажу. Ты любишь малыша Порче?
— Не твое дело!
— Неправильный ответ, — Кхун снова брызнул водой, и Че захихикал от прохлады — вода, стекая по телу Кима, попадала и на него, и пусть она была уже не такой холодной, теплой ее тоже назвать было нельзя. Хотя кое-где он ощущал мелкие круглые льдинки и подивился заморочености и предусмотрительности Кхуна — тот пару дней назад заказал специальные формочки для льда с шариками в диаметре около двух миллиметров. Ими он сейчас по спине брата и лупил, разбавив ледяные снаряды холодной водой. — Повторяю вопрос: ты любишь моего малыша Че?
— Да! — рыкнул Ким и попытался встать, но Кхун сдвинул дуло пистолетика в сторону невольно зажмурившегося Порче, и Ким сразу же опустился обратно, закрывая парня своим телом.
— Будешь снова такую хуйню творить?
— Танкхун!
— Отвечай на вопрос, — прибавил Танкхун в голос жесткости, а в нажим на курок — силы. Ким еще ниже опустился, не позволяя младшему замерзнуть. Че начал на собственном опыте понимать, почему его тогда бросили — если уж Ким так отчаянно защищал парня от безобидного водного пистолетика, что уж говорить о настоящем, которым в совершенстве владели и кхун Корн, и все его подручные.
— Нет. Не буду творить хуйню.
— Молодец, Проныра. И финальный вопрос: почему ты так поступил с нашим маленьким ангелом?
— Он знает уже.
— Повтори при мне! — крикнул Кхун обиженно и громко, снова хлестнув спину Кима ледяной водой на манер плети. Стоит признать, с водным пистолетиком он управлялся более чем ловко, чувствовался опыт использования разнокалиберного пыточного оружия вроде плетей и шлангов.
— Хотел защитить от отца и от себя.
— Это не все.
— Боялся, что не смогу быть с ним честным.
— Еще!
— Был уверен, что я — временное увлечение, — сквозь зубы прошипел Ким, и Че, забив на торжествующего Танкхуна, поймал вороную голову двумя руками, отводя мокрые пряди от бледного злого лица.
— Правда?.. Пи’Ким, ты правда думал, что я с тобой просто поиграть решил? Такого ты обо мне мнения, да?
Впрочем, злость Че сразу утихла, стоило Киму с намеком изогнуть бровь и ненавязчиво потереться пахом о пах. У них обоих все еще стояло, причем намертво. Ким хмыкнул на смущение Че и наклонился, целуя хоть и неглубоко, но очень нежно и осторожно. Сразу после он гибко подскочил, собираясь добраться до Кхуна и расплатиться за ледяной душ, ведь у того наверняка закончилась вода в пистолетике.
Увы, старший брат оставался старшим братом — опытным, предусмотрительным и наглым. Из бездонного кармана любимого розового халата Танкхуна немедленно был извлечен другой пистолетик, поменьше, но помощнее, и в Кима, вставшего во весь рост перед кроватью, полетели странные желтые густые кляксы. Уже через две секунды руки, торс, бедра, белье, волосы и даже кровать были заляпаны пахучим жидким медом. Кхун гибко подскочил на ноги, откинул бесполезный уже пистолетик, вспорол складным ножом ближайшую подушку и щедро огрел ею брата, обсыпая перьями, как огромную пиньяту. С громовым хохотом он толкнул ошарашенного Кима в грудь, опрокидывая на постель спиной, высыпал на него пару щедрых горстей риса из все тех же карманов, подмигнул Че и сбежал, пока Ким не очухался и не кинулся следом.
— Блять. Мне жаль, ангел. Он испортил тебе кровать, — пробормотал Ким, созерцая потолок с леностью отдыхающей у водопада пантеры. — Я ему обязательно отомщу.
— Он испортил мне кровать, чтобы ты мог забрать меня к себе, пи’Ким. Ты и правда тупишь в самых очевидных вещах.
Порче вверх тормашками заглянул в озадаченное лицо Кима и, не удержавшись, снял несколько перышек со лба и носа, сразу после касаясь этих мест губами. Липкая сладость растеклась на языке, и не поделиться ею с любимым человеком было настоящим грехом. Целоваться в такой позе было не особо удобно — из-за неопытности Че и в обычных-то поцелуях все еще стеснялся и зажимался, но Ким ни словом, ни жестом не показал, что что-то не так. Наоборот, придержал парня за щеку и окутал заботой и лаской.
— Значит, ты готов поехать ко мне?
— Конечно. Я у тебя всего разок был, хочу еще. Или ты не готов меня пускать? Если нет, то все хорошо, побудем здесь, в одной из гостевых, я все понимаю… — сконфуженно забормотал Че, уловив загруженный, сложный взгляд старшего. Но тот быстро стряхнул с себя оцепенение и попросил подождать пока он смоет с себя результат проказы брата.
Порче не стал терять времени зря — меда на него не попало вообще, а воду он быстро стер салфетками и футболкой. Покидав в рюкзак смену белья, пару носков и футболок, он переоделся в более-менее приличную одежду на выход и написал записку от руки для Порша. Кхуну в чат улетело сообщение:
«Спасибо, пи’Кхун, это было феерично, за мной не заржавеет».
На которое почти сразу прилетел ответ в виде хитрожопого подмигивающего смайлика. К тому моменту, как уже чистый Ким выполз из ванной, на ходу суша полотенцем волосы, Порче успел найти для него запасную одежду, полностью собраться, переодеться и даже отыскать фен в залежах заумной техники дома Кинна. Несмотря на образ смазливого айдола, маниакально ухаживающего за кожей и лицом, Ким собрался очень быстро, еще и успевая попутно что-то печатать в телефоне. Поймав в коридоре торопящегося по своим делам Арма, Порче сунул ему записку для Порша, попросив качественно отвлечь брата, перед тем как отдавать, и предупредил, что едет с Кимом с ночевкой, а также попросил вызвать горничную к нему в комнату — убрать бардак на кровати. Технарь серьезно кивнул, пообещал выполнить поручение в точности и неожиданно для Че поймал за локоть Кима. Тот машинально ударил мужчину по руке, но Арм не обратил на его попытку внимания, ловко сдавил шею Кима воротом футболки и вжал его в стену так легко, будто тот ничего не весил. Впрочем, открытой угрозы он не проявлял и не предпринимал попыток достать оружие. Подчинившись знаку Кима, Че замер, позволяя Арму высказаться. Технарь поправил очки и заговорил, внимательно глядя Киму в глаза с расстояния меньше, чем в пятнадцать сантиметров: — Напутствие кхун Танкхуна вы уже получили. От Порша тоже. Остался кхун Кинн, и он велел передать, чтобы вы вели себя согласно возрасту и статусу. Иначе он найдет вас и выдаст пиздюлей, как в детстве. И, цитата: «заботься лучше о своем милом подсолнушке». — Передай брату, что я его понял, — серьезно ответил Ким, и Арм моментально выпустил его из жесткой хватки, уважительно склонив голову, так что длинная каштановая челка упала на лицо, скрыв взгляд. На этом сюрпризы не закончились. В гараже от байка Кима отлепился Макао, скрестив на раздавшейся вширь груди руки, перевитые венами от частых изнурительных тренировок. На его пухлых, чересчур больших губах плясала наглая усмешка, но глаза оставались холодными и жестокими. — Кузен, рад видеть! — выступил он вперед, пока Вегас и Пит стояли в сторонке, наблюдая за происходящим из первых рядов. Кулак Макао без предупреждения врезался в живот Кима, и Порче дернулся вперед, чтобы остановить драку, но его удержала рука Вегаса на плече и новый упреждающий жест от Кима. Макао, добившись безоговорочного внимания оппонента, заботливо придержал его за плечо, почти обнимая, и пропел: —Хоть одну слезу его увижу, и ты в креслице присядешь. Инвалидное. Годика так на пол. Мы друг друга поняли? Ким молча кивнул и осторожно разогнулся, держа раскрытую ладонь на пострадавшем прессе. Он почему-то не стал его напрягать, хотя обладал звериной скоростью реакции и видел замах Макао. Впрочем, Че быстро понял: в долбанной семейке Тирапаньякул не умели общаться иначе, чем через боль и насилие. Таким образом кузены предупреждали друг друга, ставили условия и проводили сделки, не произнося при этом ни слова. Ким осознанно пропустил удар, позволив Макао эту маленькую демонстрацию силы, влияния и степени заботы о Че. Вегас тоже не отказался причаститься к семейным разборкам. Шагнув к Киму, он дернул его за ухо, наверняка очень больно и сильно. — Пацан теперь мне не чужой. Не твори хуйни, кузен, будь умницей. Ким и здесь промолчал, хотя Че видел, как сжались его кулаки и как закаменели плечи под кожанкой. Усевшись позади Кима на байк, Че поправил шлем и прижался к парню, сцепляя руки на его талии. В прошлом они ездили так всего пару раз, но Че жутко нравилось прижиматься грудью к чужой спине, слышать шелест встречного ветра и наслаждаться близостью с любимым человеком. Раньше он сходил с ума от смущения, обнимая тонкую талию Кима, так что щеки горели от начала и до самого конца пути, благо шлем их хоть как-то скрывал. Но сейчас он отбросил стыд и неуверенность и с довольным ворчанием прижался к старшему, ощущая себя как никогда счастливым и спокойным.***
Путь до пентхауса не занял много времени. Ким был прекрасным водителем и отлично знал город, срезая через боковые улочки и ловко маневрируя на загруженной дороге. Прямо в коридоре пентхауса, куда открывался лифт из подземной парковки, их уже встречали телохранители, выстроившиеся в две короткие шеренги по пять человек в каждой. Все как на подбор средних лет, высокие, подтянутые, строгие. В черных двойках, белых рубашках и с каменными лицами. Вперед выступил смутно знакомый Порче мужчина лет тридцати пяти, со смуглой кожей, темными круглыми глазами и преувеличенно крупными чертами лица. Он отрывисто поклонился и замер, заученно глядя куда-то в дверь лифта за правым плечом Кима. — Порче, это Нон Нанон Тангвай, глава моей охраны и мой личный телохранитель вот уже шесть лет как, — начал Ким, покровительственно обняв смутившегося парня за талию. — А это Порче Киттисават, младший брат Порша, мой партнер и ваш объект защиты номер один. С этого момента все охранные протоколы перестраиваются с приоритетом на него. — Пи’Ким, ты что! Не нужно так, я же… — Порче, я могу за себя постоять. Вон, хоть у Нона спроси. Ты пока не умеешь драться, тебе нужна лучшая защита. — Так это вы тот человек, что даже пи’Киму ради меня врежет? — не смирившись до конца с аргументами бойфренда, спросил Че, собираясь немного понаглеть и вывести телохранителя из себя. Но тот лишь кивнул, умело притворяясь мебелью, и сложил руки на уровне паха, ладонь на ладони. — Нон мне и так прописал пару раз по лицу, когда узнал, что я с тобой сделал, — невесело хмыкнул Ким и взмахом руки отпустил остальную охрану. Те поклонились и молча ушли, а Ким открыл кодовый замок на двери в апартаменты отпечатком пальца и пригласил Че с Ноном войти. — Не переживай, ангел, он надежный и ответственный, с ним тебе будет спокойно. В каком-то смысле, я жив только благодаря ему. — Ого. Стоп, пи’Ким что, снова в беду попадал? — встревожился Порче, оглянувшись на телохранителя в поисках более подробной информации. — Если бы, — с лица Нона стекла наносная безучастность, словно смытая водой грязь. Мужчина опустился на стул у продолговатого высокого стола в гостиной, включил висячую лампу над ним и в упор глянул на Че: — Жрать ничего не хотел, тренировался до упаду в зале, так что втроем от тренажеров оттаскивали, лез в самое пекло вместо кхун Кинна, даже гитару свою чуть не разбил в один из особо мерзких дней. — Нон, мать твою! — возмутился Ким, стоя у раскрытого холодильника в поисках мангового сока, без которого Че просто жить не мог. Сам факт того, что этот сок тут был, будто Ким, ненавидящий фрукты, верил, что Че однажды сюда заглянет, приятно согрела парня изнутри. — Что, правда глаза колет? — изогнул черную бровь мужчина, глядя на кипящего от смеси ярости и стыда Тирапаньякула не как на непосредственного нанимателя, а как на близкого друга, учинившего несусветную дурость. — А вы близки, я посмотрю, — Че уселся на стул напротив Нона и чуть подался вперед, нарочно выдавая степень увлеченности разговором. — Можно спросить у вас, а то он мне вряд ли скажет: почему я подсолнушек? — Если мы наедине, то я из телохранителя перехожу в разряд няньки и не то старшего брата, не то заебанного дяди с буйным и вечно лезущим куда не надо племянником. А про Подсолнушек… У него игрушка в детстве была, мелкая такая, плюшевый подсолнух. Таскал его везде с собой, спал с ним, хвастался каждому встречному-поперечному. Пока они всей семьей не приехали в гости к партнеру, дела утрясать, и Подсолнушка не растерзала хозяйская бойцовская псина. Вою было… — Бедняга. Пи’Ким, мне очень жаль! Наверняка он был очень милым и мягким, — от всей души посочувствовал Че, и Ким, хмыкнув, прогулялся в соседнюю комнату. Спустя минуту он вернулся с детской игрушкой в ладонь взрослого человека величиной. Подсолнушек был сплошь залатанным, перевитым толстыми уродливыми полосками швов, но улыбающееся лицо в окружении золотистых лучиков казалось по-прежнему безмятежным и счастливым. Ким вложил игрушку в руки Че и опустился перед ним на колени, заглядывая в глаза снизу вверх с надеждой и уверенностью: — Я умею учиться на своих ошибках, ангел. Сделаю все, чтобы ты не пострадал так, как он. Вот это признание было, пожалуй, даже круче заветного «я тебя люблю», сказанного в лоб парой часов ранее. Вот только Порче ни за что бы в этом никому не признался, да и чувства Кима выставлять напоказ не хотелось. — Он очень милый, пи’Ким, мне нравится. Парень взял себя в руки и погладил игрушку, бережно касаясь торчащих тут и там ниток и заплаток. Так же нежно провел по лицу Кима, получив поцелуй в основание ладони взамен. Подсолнушек устроился на столе, опираясь «спинкой» на вазу с затейливой икебаной. Ким поставил перед гостем запотевший стакан мангового сока и сел слева. Нон, фыркнув совсем не по-дружески, сделал себе кофе сам, используя мудреную кофе-машину и запасы сливок из холодильника. В целом, Порче ощущал себя намного лучше, чем в пустом и недружелюбном, несмотря на обилие людей, комплексе. — Что еще о нем расскажете? — он поерзал на высоком, барном стуле без спинки и с любопытством уставился на вернувшегося на место Нона. Тот агрессивно придвинул к Киму чашку эспрессо, такого же черного, как беззвездная ночь или душа сына мафии, и чуть поджал губы, распробовав первый глоток своего кофе по-венски. — Он сова. Легко засиживается за полночь и сложно просыпается, особенно если нужно рано вставать. Спит в одном белье, хотя это против нашей техники безопасности. Трудоголик. Если нервничает, много курит, но это бывает редко. До вас было, по крайней мере. Хранит в запасном сейфе фото матери, Подсолнушка, ваши фото, подарки братьев и медиатор. Умеет рисовать на уровне любителя. Считается вторым по уровню интеллекта человеком в клане после кхун Танкхуна. Аллергия на фундук. — Ты не говорил про аллергию, пи’Ким, — Че накрыл руку медленно закипающего Кима своей и сжал, без слов прося не злиться на телохранителя и друга. — Не думал, что наши отношения продлятся долго, — Ким переплел их пальцы и поднес ладонь Че к губам. — А ты пиздел бы поменьше, уставший дядюшка, а то в моих силах скинуть на тебя всю бумажную волокиту. И сделать реально заебанным всего за пару дней. В компании Нона Ким оттаивал и расслаблялся, становясь похожим на ровесника Че. Он по-настоящему доверял этому человеку, и парень тоже немного отпустил себя, признавая за партнером право самому распоряжаться жизненными приоритетами и охранными протоколами. Толпа вегасовских прихвостней, положенных практически безоружным Кимом в баре Йок, все еще стояла перед внутренним взором Че, как молчаливый укор и напоминание: больше доверяй своему бойфренду, он бешеный и за тебя порвет кого угодно. — Вы поделились со мной важным, я хочу ответить тем же. Я боюсь пауков, почти до истерики и крика, они мне иногда в кошмарах снятся, — заговорил парень, сжав ладонь Кима покрепче. Он не обращался ни к кому конкретному, но оба мужчины притихли, вслушиваясь в каждое слово: — Обожаю кошек, могу гладить их часами. Аллергии на еду нет, но я ненавижу кориандр и не ем блюда, в которых он есть. Я больше сова, чем жаворонок, терпеть не могу официальный стиль в одежде, люблю делать близким подарки своими руками, и тоже сплю в трусах. Вроде бы все. — Нашли друг друга. Нона прервал звонок домофона. Мужчины переглянулись, и Ким достал пистолет из припрятанной под столом кобуры. Нон достал свой и отправился к входной двери, а Че послушно зашел за стенной выступ подальше от входа и постарался прогнать мысль о том, сколько оружия на самом деле спрятано в этой на первый взгляд полупустой вылизанной квартире. Нон вернулся через пару минут, неся в руках огромную картину — как минимум полтора метра на метр. Она была упакована в золотистую оберточную бумагу, в левом верхнем углу хвастливо переливался на свету алый пышный бант. Ким опустил оружие и закатил глаза, протянув без вопросительной интонации: — Танкхун. — Танкхун, — подтвердил Нон и аккуратно снял упаковку с рамы. Ким подошел к столу, взглянул на картину и замер, даже, кажется, не дыша. Он выглядел по-настоящему ошарашенным, и Порче выскочил из укрытия, добираясь до стола меньше чем за две секунды. Мягкий свет лампы подчеркивал нежные, аккуратные мазки портрета. Автор использовал розовый, молочно-белый, кремовый, серый, пудровый и персиковый цвета, чтобы передать изгибы молодого тела и оттенок кожи модели. На картине парень в профиль валялся полуголый на диване, пялился в потолок скучающим взглядом и гладил свою грудь кончиками пальцев. Позади яркими синими и фиолетовыми мазками выделялась светодиодная лента, украшающая гостиную Танкхуна. Несколько лампочек отбрасывали на руку Порче, блестящую от массажного масла и вцепившуюся в спинку дивана, изумительно точно переданные блики. На потолке коротким наброском, лишь тенью настоящей картины отображался портрет, что висел у Кима в гостиной, тоже, как оказалось, вышедший из-под кисти неугомонного старшего Тирапаньякула. — Я его на лоскуты порву! — прорычал Че, в деталях вспомнив, когда было сделано фото-референс для данной картины. В тот день он был зол и расстроен — снова всерьез поцапался с Поршем на фоне их с Кинном грязных мафиозных делишек. Не желая киснуть в грустных мыслях в одиночестве, Порче пришел к Танкхуну в ту самую неоновую гостиную. Тот сделал гостю отличный массаж с маслом для тела, они посмотрели вместе фильм, ели сладкий попкорн и валялись на диване, обсуждая все и ничего. С Кхуном было поразительно легко и спокойно: он знал множество интересных историй, мог поддержать разговор на любую тему, но и молчать с ним было ненапряжно. А еще мужчина отлично рисовал и упросил Порче попозировать ему, якобы навык не хотел растерять. Ушлый Кхун спланировал их помирить еще тогда, даже нарисовал такую откровенную и точную картину, на которой Че казался задумчивым и погруженным в себя и телесные ощущения, пока его мутный взгляд блуждал по потолку, украшенному изображением Кима. Почти дрочка, но ленивая и вальяжная, можно даже сказать, усталая и пресыщенная. — О чем ты здесь думал на самом деле? — очень хриплым голосом уточнил Ким, вцепившись в раму до скрипа материала. — О тебе, — честно ответил Че, решив больше не прятаться за отговорками и полуправдой. — Пи’Кхун попросил меня расслабиться и представить, что меня гладит кто-то другой. Ну я и представил… тебя. Но ему ничего не говорил, честно, он сам догадался! Прости меня… — Никогда за такое не извиняйся, ангел, — голос Кима стал еще ниже, хриплые нотки в нем дошли до максимума, вызывая у Че мурашки вдоль позвоночника и желание срочно утащить старшего в кровать и раздвинуть перед ним ноги. — Сразу говори мне, если захочешь чего-то. Звучало как обещание секса — настоящего, бурного и неистового, такого, чтобы навсегда запомнился. Порче облизал пересохшие губы, краем глаза уловил отступающего к двери спиной вперед Нона и испуганно дернулся, когда телефон в кармане штанов пиликнул «Summertime sadness», стоящей на конкретного человека. В иное время Че бы проигнорировал звонок, несмотря на нежную привязанность к обладателю номера, но интуиция взвыла, что трубку нужно срочно поднять, и он подчинился. — Нонг’Че, запомни меня таким и обещай достойно похоронить мое затраханное вусмерть тело, — попросила трубка сиплым и бесцветным голосом Тэ. — Покажи мне свой, — попросил Че так же тихо, не находя в себе силы на истерику и злость. Через пару секунд телефон задребезжал от принятого сообщения, Че включил громкую связь и открыл чат с Тэ, во все глаза глядя на еще один шедевр Танкхуна. Эта картина была намного откровеннее и тоньше предыдущей. Все та же неоновая гостиная, интимный полумрак и сложенный диван, на котором в анфас сидел обнаженный Тэ. Его наготу прикрывал только газовый шарфик, под которым виднелись смутные очертания раздвинутых бедер, руки, члена и яиц. Светлокожее тело находилось в напряжении, лицо было видно лишь частично, Тэ запрокидывал голову назад, жадно приоткрыв губы и глядя за диван, где виднелась смутная фигура залихватски улыбающегося Макао. Призрак, выступающий из теней, ощущался почему-то куда реальнее, чем тот же шарфик на промежности мужчины. Чтобы не прерывать звонок, Че отжал у Кима телефон, сфотографировал свою картину, отправил себе и переслал Тэ. — Хуя… Красивое. Что делать-то теперь будем? — еще более убитым тоном уточнил Тэ, пока на заднем фоне кто-то тихо переговаривался и смеялся. — Трахаться, пи’Тэ, а что ж еще, — Че взглядом попросил Нона удалиться, и тот покинул их, оставив на столе странный пластиковый футляр вроде визитницы. — У нас семь лет разницы, нонг’, он же из меня душу выебет! — Пи’Тэ, — Макао, судя по всему, был настроен серьезно и весьма решительно. Послышался шорох, звук короткого поцелуя и ласковое, теплое согревшее не только Порче, искренне волнующегося за хорошего друга, но и самого Тэ, измученного прошлыми неудачными отношениями: — Я тебя люблю. Будет так, как захочешь ты. Я не твой бывший мудозвон, я умею слышать «нет». Ты такой красивый на этой картине… такой совершенный. Руки чешутся кузену навалять за то, что смотрел на тебя такого. Пиздец как сложно сдержаться, пи’, но я все ради тебя сделаю, обещаю. Ну, ты чего?.. Пи’Тэ, не плачь. Не плачь, плюшка, чего ты? Ну, хочешь, тресни меня? Или, хочешь, я на колени встану? Или спрячем эту картину куда подальше, я на нее вообще никогда больше не посмотрю?.. Тэ громко шмыгнул заложенным носом, прервал бурный поток извинений Макао и позвал: — Вегас, у тебя презики есть? — Ребристые, со смазкой, без смазки, ультратонкие, утолщенные, спецом для анала, со вкусом клубники и банана — тебе какие? — Мне все. Макао подавился очередной порцией извинений, Ким смешно выпучил глаза, а Вегас одобрительно фыркнул под сдавленные смешки Пита и ответил, что все доставит к комнате Макао через пять минут. Тэ еще раз шмыгнул носом и проговорил в трубку: — Передай Киму, что я превращу его жизнь в кромешный пиздец, если еще раз тебя обидит или сделает твой первый раз плохим. Хорошо вам потрахаться, ребята. — Передай кузену, что я спущу с него шкуру, если узнаю, что он не услышал хоть одно твое «нет», Barbie-boy, — не остался в долгу Ким, наклонившись к динамику. Тэ весело, точно пьяный, хихикнул, и отключился. Че убрал телефон в карман, покосился на картину, на Кима, снова на картину и начал раздеваться. Ким отзеркалил его кривую улыбку и тоже потянулся к футболке, снимая ее через голову слитным и до одури сексуальным движением. Освежившись и подготовившись к сексу в ванной размером с его комнату в старом родительском доме, Че зашел в спальню и замер на пороге, ошарашенно глядя на россыпь рисунков над изголовьем кровати, приколотых булавками и кнопками к длинной пробковой доске. Че улыбается, играет на гитаре, что-то увлеченно пишет, гладит кота, бредет по набережной, отдыхает под деревом в парке… Где-то неуклюжие, где-то получше, где-то и вовсе почти на уровне Танкхуна. Ким явно совершенствовал технику, беря не столько качеством, сколько количеством. Местами рисунки перемежались листами, вырванными из блокнота — строки песен, где в каждой мелькало или «ангел» или «малыш» или даже его, Порче, имя. Десятки рисунков, на каждом из которых был он, серо-белая мозаика ярких, неповторимых чувств и эмоций. Вряд ли Ким мог бы признаться в чувствах громче и красивее. Рассмеявшись, Че вернулся к сидящему на кровати обнаженному Киму с рюкзаком, достал из него пухлую пластиковую папку и протянул старшему. Тот принял, аккуратно открыл, сняв резинку сбоку и уставился невидящим взором в тетрадный лист, исчерканный и исписанный словами о тоске, нежности и любви. Чаще всего мелькали слова «хороший», «счастье», «опора», «мое лето» и «Кимхан». Навскидку в папке было около полусотни листов, Че и сам уже забыл, сколько их там точно. Ким отложил бумаги на тумбу, не став листать дальше, и молча притянул к себе Че за руку, опрокидывая его на мягкую кровать, сладко пахнущую магнолиями. На черную простыню рядом с ними упал тот самый футляр, оставленный Ноном, и до Че дошло, что это специальная переноска для презервативов. Страхи и неуверенность парня растворялись один за другим. Остался только Ким — его мягкие волосы и твердые мышцы под пальцами, гладкость кожи, пьянящий запах, невнятные обещания и осторожные прикосновения: понравится вот так или нет. Че растворился в своей любви, позволил ей накрыть его с головой, отзываясь даже на самую легкую ласку, и тайком подумал, что Кхуну не помешает подогнать королевский подарок за то, что тот сделал и для Че, и для Тэ. Благодаря картине, их с Кимом первый раз действительно оказался незабываемым. Впрочем, как и у Макао с Тэ, судя по фото, пришедшем на телефон Че спустя несколько часов — лежащий на боку Тэ с опухшими губами и дикими глазами, а за его спиной довольный Макао с исцарапанной грудью и предплечьями, заботливо поправляющий на старшем тонкую махровую простыню. Че фыркнул, показал фото Киму и они, не сговариваясь, улеглись на спины, показывая на камеру такие же опухшие губы, редкие засосы и царапины, абсолютно довольные лица и беспорядочно смятое постельное белье.***
В неоновой комнате, ныне ярко освещенной при помощи обычного верхнего света, Танкхун отложил кисть и размял затекшие пальцы и ноющую от многочасового сидения поясницу. Он редко рисовал автопортреты, а для этого конкретно пришлось еще и присобачить большое зеркало на потолок, воспользовавшись опытом Фриды Кало, но оно того стоило. Всего-то и оставалось, что вместо собственного лица в отражении нарисовать острые, будто вышедшие из-под резца опытного мастера черты, каштановую челку, по-мальчишески мило спадающую на лоб, и закушенную розовую губу, на которую Кхун был готов молиться все пять лет знакомства. — Кхун Танкхун, простите за беспокойство, там Порш хотел… — Арм осекся, глядя на законченное полотно поверх плеча закаменевшего от страха Кхуна. Телохранитель медленно вытащил рацию из нагрудного кармана пиджака, нажал на кнопку и скомандовал стальным тоном, который ранее использовал только на особо опасных заданиях: — Прием, Первый, это Пятый. К Дин-Дону никого не впускать ближайшие три часа, открою стрельбу на поражение. Меня не дергать, пусть хоть потоп. Поршу скажите, что я выйду и сам со всем разберусь. — Вас понял, Пятый. Отбой. Арм засунул рацию обратно, подошел к Танкхуну, все еще боящемуся обернуться и поднял его руку, целуя измазанные красками костяшки. — Покажешь мне это вживую, колокольчик? — Д-да. Если х-хочешь, — прошептал Танкхун, едва найдя в себе силы разжать бескровные губы. — Тогда пошли в спальню, радость моя, здесь тебе будет неудобно, — промурлыкал Арм с интонациями обожравшегося сливок кота, и Кхун подчинился, впервые до конца понимая, на что именно обрек Порче и Тэ, всего-то разок пришедших к нему за советом и поддержкой. Впрочем, растянувшись на груди своего мужчины Кхун и думать забыл о сомнениях, страхах и прошлом. После двух головокружительных раундов незабываемо нежного секса, сил у него оставалось только на то, чтобы лениво рисовать пальцами по теплой гладкой коже любовника, минуя соски и старые затертые шрамики. Каждый раз штрихи складывались в одну и ту же фразу: «Mischief Managed!». Шалость удалась.
