В.Р.О.Т по блату

Ветви шелестят на вечернем ветру, что разносит приятный запах хвои и речной воды. На территории Альцеста всегда приятно находиться: здесь тихо и умиротворённо, за исключением моментов, когда Невидимка творит свои проказы, а остальные приходят на это посмотреть. Ну, как приходят — врываются без дозволения на то владельца территории, что Альцеста неимоверно злит. С одной стороны его даже жаль, а с другой — он сам разрешения на пребывание не даёт! Секби уверен, что за ними определённо выстроилась бы целая очередь желающих, если бы друг наконец занялся пропусками как следует, но он всё откладывает и откладывает это дело, раздражая неимоверно. По опыту многолетней дружбы Ящер убеждён, что Альцеста можно в целом и подопнуть на работу над пропусками, или как он там их называет… Ах, да. «Временное Разрешение на Осмотр Территории». Ну, то бишь, «В.Р.О.Т.» Секби длинными когтями стучит по берёзовой двери в фургон, слыша, как внутри со смачным «блять» громко шуршит Альцест, направляясь ко входу. Дверь весьма ожидаемо распахивается, являя миру чуть растрёпанного хозяина тайги, чьё лицо преображается недовольством. — Какого хуя тебе тут надо? — спрашивает Альцест откровенно враждебно, облокачиваясь на дверной косяк. — И тебе здравствуй. — улыбается Секби приветливо, надеясь сгладить углы своего безпригласительного пребывания в чужом доме. — Приветик, Рей. — не поприветствовать верную спутницу друга — дурной тон. Рыжая кошка под его ногами лицо хозяина копирует, как может, и гостя сверлит недовольной моськой. Тот только плечами пожимает, переводя всё внимание на Альцеста. — Ближе к делу, а то пинка дам. Гостеприимен, как всегда. Ну, с тех пор, как они на этом острове оказались. — Лучше бы ты «В.Р.О.Т.» мне дал, наконец, — вздыхает Ящер устало и хмурится немного. — Серьёзно, Альцест, ты ещё когда их обещал начать делать. Да у тебя уже в рот за него возьмут! Альцест фыркает, приподнимая бровь, и гостя оглядывает придирчиво. — Где–то я это уже слышал. — Потому что я это и говорил. — И что же, готов ответить за свои слова? Секби сглатывает чуть опасливо, губы трогает нервная усмешка. Есть в тоне друга какая–то искорка… Что он не шутит вовсе. Что ж, не впервой?.. Не впервой Секби опускается перед ним на колени, не впервой член Альцеста ложится в его когтистую руку, не впервой вздрагивает от прикосновения влажного змееобразного языка. И рот заполняет, в глотку упираясь, тоже — не впервой. Секби ведёт лентой языка от основания к головке, оборачивая её вкруг, что Альцеста заставляет довольно выдохнуть и сжать чужие пряди в ладони чуть сильнее. — Это всё, что ты можешь? — хрипит он, надавливая на макушку выразительно, и Секби воздух из ноздрей выпускает резко в недовольстве — ну только же начал, в самом деле! — и его подбородок цепляют чужие пальцы твёрдо. — Ты не в том положении, чтобы фырчать здесь, ящерица. Лучше бы постарался получше. Секби сглатывает, взгляд с чужих горящих глаз не отводя, и подчиняется, чувствуя, как свободные штаны теснеют в области паха. Твёрдый, налитый кровью член упирается в глотку, пока Секби, не отрываясь, смотрит на лицо альцестовское, что яркий окрас удовольствия приобретает. Он щурится выразительно, поглаживает по волосам поощрительно, и продолжает контролировать его движения. Секби позволяет себе прикрыть глаза, пока раз за разом насаживается на чужой орган до упора, скользя мокрыми от слюны губами по вздувшимся от возбуждения венкам, рвотный рефлекс давит усиленно, не в силах остановиться хоть на секунду, чтобы сглотнуть, ведомый властной рукой. Альцест отрывает его сам, резко отстраняя, отчего член шлёпает Секби по губам — пошло и влажно. По подбородку неприятно слюна стекает крупными вязкими каплями, и утереть её без дозволения нельзя. Как и бездействовать. Потому Ящер язык вытягивает, обводя венки замысловатыми узорами, пока Альцест смотрит на него выжидающе. Чего только ждёт — не понятно. — Давай, потрудись своим ящеричным язычком, — хриплый шёпот гонит мурашки по шее. Стараться действительно хочется. Язвительный тон Альцеста, которым он говорит комплименты, каждый раз до дрожи доводит. Это чередование того, как головка члена оказывается то глубоко в горле, то на губах, в совокупности с тяжёлым взглядом Альцеста, с его ладонью в волосах и грубыми комплиментами, абсолютно убивают в Секби всякую гордость, заставляя стараться больше, лишь бы услышать ещё. Когда Альцест стонет гортанно, изливаясь прямо на его лицо, Секби не выдерживает, скуля в закусанную губу: сам кончает без единого касания к себе, только от ощущения восторга от того, как им нагло воспользовались для достижения удовольствия. Альцест его оргазменную дрожь замечает — узнаёт поволоку мутную в голубых глазах и необычно замерший хвост. И его взгляд снова тяжелеет, когда он подошвой давит на чужую ширинку, выбивая жалобный вскрик от чрезмерной чувствительности. — Тебе кто, блять, позволил? — шипит он прямо Секби в лицо и наступает так, что остатки спермы впитываются в бельё, выдавливаясь буквально. Стон, срывающийся с губ наглой ящерицы, звучит неимоверно жалко. — Кто позволил тебе кончить, я спрашиваю? Отвечай. — Никто, — язык Секби едва ли слушается, ещё и дыхание спирает под тяжёлым взглядом и подошвой так, что все мысли из головы вылетают. Альцест его подбородок сжимает, заставляя прямо в глаза смотреть, что сверкают грозовыми тучами. — Пиздец ты отбился от рук… — перебирает он сердито. — Выпороть бы. Дрожь предвкушения едва удаётся сдержать, особенно, когда Альцест перегибает его через стол, стягивая штаны с чешуйчатой задницы. Оба ящеричных члена — один обмякший от недавнего оргазма и второй, всё ещё твёрдый и возбуждённый, — вздрагивают, освобождённые от оков одежды, звонко шлёпаясь о пресс. Альцеста это забавляет, и он ремнём щёлкает, вытягивая его из петель джинс. Секби сглатывает вновь набежавшую слюну громко, опасливо оглядываясь. — Держи хвост, — приказывает Альцест, осторожно отталкивая конечность, что виляет едва не по–собачьи довольно, выдавая чувства хозяина с потрохами, и Секби послушно прижимает его к себе, слушая дальнейшие указания. — И подтверждай каждый свой косяк. Стон тихий срывается с губ Секби неосознанно, и он вдыхает поглубже, чтобы приготовиться. — Это — за то, что постоянно врываешься на мою территорию без дозволения. Ремень со свистом рассекает воздух, оставляя на бледной коже алеющую полосу. Громкий вскрик отскакивает от стен фургона. — И? — нетерпеливо произносит Альцест, и Секби пытается собрать себя по кусочкам, чтобы заставить язык слушаться. — Не говори, что даже этого сделать не можешь. А так божился. — В–виноват… — срывается едва слышный задыхающийся шёпот, и Альцест бьёт снова. По телу стаей мурашек пробегается дрожь. — А это — за то, что даже не в состоянии нормально ответить за свои косяки, — не терпящим возражений тоном, — Громче, — и приходится послушаться, крик смешать с нестройным: — П–прошу прощения!.. Шлепок. — За то, что ушёл из Конторы. — А–ах, н–но мы же это… — Ящер пытается возразить, что вопрос был обсуждён, обговорён, что они давным–давно разрешили все обиды, но Альцест не даёт ему договорить, оставляя новый след от ремня на покрасневшей коже. — Это — за пререкания. — М–моя ошибка!.. Каждый удар оседает внизу живота, затягивая узел возбуждения всё сильнее. Секби теряется в удовольствии на грани с болью, но входит во вкус, шлепки комментируя с энтузиазмом. Хоть задница и горит от каждого нового, извращённое сознание воспринимает их с восторженными вскриками. Голос Альцеста хрипит мазохистским наслаждением: — А это — за то, что кончил без дозволения. Секби усмехается, оглядываясь на него с ехидством. — Каюсь, — говорит, ухмыляясь маслянисто, — Грешен. И ни капли разумности в нём не остаётся — вся кровь от мозга в два дрожащих от возбуждения члена. Спиной по столу елозить Секби крайне неприятно, хвост, свисающий до пола, буквально неуправляем, цепляющийся за мебель и ноги, голова периодически бьётся о дерево, но, чёрт побери, всё это меркнет на фоне того, как правильно и хорошо альцестовский член раз за разом проезжается по простате. Идеально настолько, что ноги бы сами собой раздвигались, если бы Альцест сам не держал его бёдра крепко. Секби трахают почти дико, будто даже не заботясь о его удовольствии и комфорте, но Ящер знает «стоп–слова», да и такое нарочитое пренебрежение ему только кайф доставляет. Альцест язык за зубами, как и себя в руках, абсолютно не держит: шлёпает и сжимает его бёдра, царапаясь наверняка о чешуйки, бока сжимает до синяков, наклоняется и зубами цепляет соски, оттягивая, кусая, чтоб по грани удовольствия и боли. И не затыкается, не затыкается, затапливая сладкой желчью, унизительной сладкой желчью: — Грязная ты шлюха. — его голос низкий, хриплый, рычащий. — Под всех ложишься, когда тебе что–то нужно? Оскорбление ударяет в пах острой волной, заставляя заскулить и сжаться на члене сильнее, что вызывает в ответ довольное шипение и какую–то безумную усмешку. — Это даже не наказание для тебя, извращённая ты грязная дрянь. Секби чувствует, как восторг буквально топит его, не может перестать на Альцеста смотреть широко распахнутыми глазами, ожидая новую порцию хлёстких слов и ударов по простате. Но Альцест грамотно чередует распирающие толчки с пронизывающим чувством полной заполненности без какого-либо движения, просто замирая внутри на несколько секунд, войдя до упора. Оглушительно. Так, что язвительный тон слышится как сквозь толщу воды. — В этот раз ты кончишь, когда я скажу. Он доводит Секби до изнеможения. Ящер только и может, что скулить, виться ужом в чужих руках и бездумно молить. Оба его члена держат крепко, играясь с темпом, как захочется, и слёзы, срывающиеся с ресниц от переизбытка, охлаждают горящие от такого обращения щёки. Будь Секби в состоянии мыслить, понадеялся бы, чтобы никакой БЛС не забрёл опять в «шизовую» тайгу, потому что столик у окна определённо не был образцом конфиденциальности для личной жизни. Мир внезапно взрывается. Дрожь и волна судороги прошибает тело, не прекращаясь, пока Альцест не замирает внутри снова. Блядский сухой оргазм. Секби прикрывает глаза рукой, прячась за клетчатым рукавом хаори — не дай бог заметит, рассердится ещё больше. Альцест действительно не замечает, увлечённый больше погоней за собственным удовольствием, принимая его отклик за чрезмерную чувствительность от перевозбуждения. Он рычит всё чаще и отчётливее, пока наконец не хрипит снисходительно: — Кончай. И оба ящеричных члена выстреливают спермой на его живот и достают даже до ворота расстёгнутой рубашки. Эхо от громкого вскрика облегчения звенит в ушах. Измождение накатывает, ни одна мышца в теле его больше не слушается. Альцест кончает тоже глубоко внутри него, и это стопроцентно Ящеру ещё аукнется чуть позже. — Ты как? — звучит ослабевший хриплый голос, и Секби едва ли может собрать по слогам: — Ошалеть, — вызывая волну тихого альцестовского смеха. Остаться после — традиция. Альцест действует привычно, отточенным за годы паттерном; помогает Секби слезть со стола, принять душ, в себя прийти в целом. Секби от такого контраста млеет, наслаждаясь мягким перебиранием его мокрых после душа волос. Альцест после грубых сессий словно теряет ненадолго своё вечно недовольное «я» и даёт волю своей тактильности. Такое внимание приятно очень. — Так что, — Ящер едва ли не мурлычет устало, подаваясь навстречу ласкающим пальцам, — Ты дашь мне пропуск? Я всё честно отработал. — Говоря откровенно, я больше брал с тебя плату за незаконное вторжение, — хихикает Альцест хрипло, и Секби оборачивается к нему в праведном негодовании, собираясь было начать раздражённую тираду. — Но так и быть, я посмотрю, что можно сделать. — Дежурная отмазка, — фыркает Ящер и вновь усаживается ровно, пристраиваясь под чужие руки, что с головы сползают на плечи, начиная их мять. — Правда посмотрим. …Секби очень недоволен тем, что первым В.Р.О.Т. получает Алфёдов. Альцест ехидно лыбится в отросшую бороду, намекая. Ну, не впервой?..