Они сражались за Родину

Высушенная солнцемцелинная земля на высоте была тверда, как кремень. Лопата с трудОм вонзалась в неё на несколько сантиметров, откалывая мелкие, крошащиеся куски, оставляя на месте среза глянцеви-то блестящий след. Бойцы окапывались с лихорадочной поспешностью. Недавно пролетел немецкий разведчик. Он сделал круг над высотой, не снижаясь, дал две короткие пулемёт-ные очереди и ушёл на восток. «Теперь вскорости жди гостей»,- заговорили красноармейцы.Николай вырыл обчин глубиною в колено, выпря-мился, чтобы перевести дух. Неподалёку окапывался Звягинцев. Гимнастёрка на спине его стала влажной и тёмной, по лицу бисером катился пот. - Это не земля, а увечье для народа!- сказал он, бурно дыша, вытирая рукавом багровое лицо. - Её по-рохом рвать надо, а не лопаткой ковырять. Спасибо, хоть немец не нажимает, а то, под огнём лежа, в такую землю не сразу зароешься. Николай прислушивался к стихавшему вдали ору-Дийному гулу, а потом, отдохнув немного, снова взялся за лопатку. В глаза и ноздри лезла едкая пыль, тяжко колоти-лось сердце и трудно было дышать. Он вырыл окоп глу-биною почти в пояс, когда почувствовал вдруг, что без передышки уже не в состоянии выбросить со дна ямы отрытую землю, и, с остервенением сплюнув хрустев-ший на зубах песок, присел на край окопа. - Ну как, доходная работёнка? - спросил Звя-инцев. - Вполне Вот, Микола, война так война! Сколько этой зем-лицы лопаткой перепашешь- прямо страсть! Считаю так, что на фронте я один взрыл её не меньше, чем ко-лёсный трактор за сезон. Ни в какие трудодни нашу ра-боту не уложишь! А ну, кончай разговоры! - строго крикнул лейте-нант Голощёков, и Звягинцев с не присущей ему ловко-стью нырнул в окоп. Часам к трём пополудни окопы были огрыты в пол-ный рост. Николай нарвал охапку сизой мелкорослой полыни, тщательно замаскировал свою ячейку, в вы-долбленную в передней стенке нишу сложил диски и гранаты, в ногах поставил развязанный вещевой ме-шок, где рядом с немудрым солдатским имуществом россыпью лежали патроны, и только тогда вниматель-но осмотрелся по сторонам. Западный склон высоты полого спускался к балке, заросшей редким молодым дубняком. Кое-где по склону зеленели кусты дикого тёрна и боярышника. Два глу-боких оврага, начинаясь с обеих сторон высоты, соеди-нялись с балкой, и Николай успокоенно подумал, что с флангов танки не пройдут. Жара ещё не спала. Солнце по-прежнему нещадно калило землю. Горький запах вянущей полыни будил неосознанную грусть. Устало привалившись спиной к стенке окопа, Николай смотрел на бурую, выжжен-ную степь, густо покрытую холмиками старых сурчи-ных нор, на скользившего над верхушками ковыля та-кого же белёсого, как ковыль, степного луня. В просве-тах между стебельками полыни виднелась непроглядно густая синева неба, а на дальней возвышенности в дым-ке неясно намечались контуры перелесков, отсюда ка-завшихся голубыми и словно бы парящими над землёй. Николая томила жажда, но он отпил из фляги толь-ко один глоток, зная по опыту, как дорога во время боя каждая капля воды. Он посмотрел на часы. Было без четверти четыре. В томительном ожидании прошло ещё с полчаса. Николай жадно докуривал вторую папиросу, когда послышался далёкий гул моторов. Он рос, ши-рился и звучал всё отчетливее и грознее, этот перекатывающийся, низко повисший над землёю гром. По про-сёлку, прихотливо извивавшемуся вдоль балки, длин-ным серым шлейфом потянулась пыль. Шли танки. Николай насчитал их четырнадцать. Они скрылись в балке, рассредоточиваясь, занимая исходное поло-жение перед атакой. Гул моторов не затихал. Теперь по просёлку быстро двигались автомашины с пехотой. Последним прополз и скрылся за откосом балки призе-мистый бронированный бетонозаправщик. И вот наступили те предшествующие бою короткие и исполненные огромного внутреннего напряжения ми-нуты, когда учащённо и глухо бьются сердца, и каж-дый боец, как бы много ни было вокруг него товари-щей, на миг чувствует ледяной холодок одиночества и острую, сосущую сердце тоску. Николаю было знако-мо и это чувство, и источники, порождающие его; ког-да однажды он заговорил об этом с Лопахиным, тот с не свойственной ему серьёзностью сказал: «Воюем-то мы вместе, а умирать будем порознь, и смерть у каж-дого из нас своя, собственная, вроде вещевого мешка с инициалами, написанными чернильным каранда-шом... А потом, Коля, свидание со смертью - это шту-ка серьёзная. Состоится оно, это свидание, или нет, а всё равно сердце бъётся, как у влюблённого, и даже при свидетелях ты чувствуешь себя так, будто вас толь-ко двое на белом свете: ты и она... Каждый человек-живой, чего же ты хочешь?» Николай знал, что, как только начнётся бой, на сме-ну этому чувству придут другие: короткие, вспыхиваю-щие, может быть не всегда подвластные разуму... Пре-рывисто вздохнув, он стал пристально всматриваться в тонкую зелёную полоску, отделявшую балку от скло-на высоты. Там, за этой полоской, всё ещё глухо и ров-но гудели моторы. У Николая от напряжения заслези-лись глаза, а всё его большое, теперь уже не в полной мере принадлежащее ему тело стало делать десятки мелких ненужных движений: зачем-то руки ощупали лежавшие в нише диски, как будто эти тяжёлые и тёп-лые от солнца диски могли куда-то исчезнуть, потом он поправил складки гимнастёрки и всё так же, не отры-ваясь взглядом от балки, немного подвинул автомат, а когда с бруствера' посыпались сухие комочки глины, носком сапога нащупал и растоптал их, раздвинул ве-точки полыни, хотя обзор и без того был достаточно хо-рош, пошевелил плечами... Это были непроизвольные движения, и Николай не замечал их. Поглощённый на-блюдением, он пристально смотрел на запад и не отве-тил на тихий оклик Звягинцева. В балке взревели моторы, показались танки. Следом за ними, не пригибаясь, во весь рост шла пехота. «До чего же обнаглели, проклятые! Идут, как на па-раде... Ну, мы вам сейчас устроим встречу! Жаль толь-ко, что артиллерии нет, а то приняли бы ваш парад по всем правилам», - думал Николай, с тяжёлой, за-хватывающей дыхание ненавистью глядя на умень-шенные расстоянием фигурки врагов. Танки шли на малой скорости, не отрываясь от пехо-ты, осторожно минуя бугорки сурчиных нор, прощу-пывая пулемётными очередями подозрительные места. Николай видел, как, словно от ветра, колыхнулся рос-ший метрах в двухстах впереди куст боярышника и, срезанные пулями, с него посыпались листья и ветки. Танки повели с ходу и пушечный огонь. Снаряды ло-жились, не долетая высоты, по большей части около кустов, а потом чёрные фонтаны взрывов стали пере-мещаться, придвигаясь к окопам, и Николай прижался к стенке грудью, готовый в любую секунду стремитель-но пригнуться. Когда танки прошли большую половину расстояния и, достигнув кустов, увеличили скорость, Николай услышалпротяжные слова команды. Почти одновре-менно открыли огонь расчёты противотанковых ружей и пулемётчики, в бубнящую дробь автоматов вплелись по-особому сухие и трескучие винтовочные выстрелы. Некоторое время отставшая от танков немецкая пе-хота, неся потери, всё ещё продвигалась вперёд, потом залегла, прижатая к земле огнём. Бруствер- небольшая земляная насыпь с наружной стороны окопа для защиты от огня противника. 93Выстрелы бронебойщиков участились. Первый танк остановился, не дойдя до группы терновых кустов, вто-рой вспыхнул, повернул было обратно и стал, протянув к небу дегтярно-чёрный, чуть колеблющийся дымный факел. На флангах загорелись ещё два танка. Бойцы усилили огонь, стреляя по пытавшейся подняться пе-хоте, по щелям, по выскакивавшим из люков горевших машин танкистам. Пятый танк успел подойти к линии обороны метров на сто двадцать, воспользовавшись тем, что прикры-вавшее центр противотанковое ружьё бронебойщика Б0рзых умолкло. Но навстречу танку уже полз ефрей-тор К0четыгов. Прижимаясь к земле, маленький, юр-кий К0четыгов быстро скользил между бурыми холми-ками сурчиных нор, и только полоска слегка колеблю-щегося ковыля еле приметно указывала его движение. Николай видел, как, стремительно привстав, Коче-тыгов взмахнул отведённой в сторону рукой и тотчас же упал, а навстречу грохочущей гусеницами стальной громадине, описывая тяжёлую дугу, полетела противо-танковая граната. С левой стороны танка поднялся прорезанный ко-сым, бледным пламенем широкий столб земли, словно неведомая огромная птица взмахнула вдруг чёрным крылом, и танк, судорожно содрогнувшись, повернул-ся на одной гусенице и застыл на месте, подставив под огонь отмеченный крестом борт. Умолкшее за несколько минут до этого ружьё броне-бойщика Борзых снова заговорило, расстреливая в упор подбитую, беспомощно завалившуюся набок машину. После первого же выстрела из щелей танка показался дымок. Пулемёт на танке залился длинной, захлёбы-вающейся очередью и смолк. Танкисты не захотели или не смогли уже покинуть машину: спустя несколько минут там стали рваться боеприпасы, и освобождённый дым хлынул из пробоин и безмолвной башни густыми, пенистыми клубами. Придавленная пулемётным огнём, пехота противни-ка несколько раз пыталась подняться и снова залегала. Наконец она поднялась, короткими перебежками по-шла на сближение, но в это время танки круто развер-нулись, двинулись назад, оставив на склоне шесть дого-рающих и подбитых машин. Откуда-то, словно из-под земли, Николай услышал глухой, ликующий голос Звягинцева: Микола! Умыли мы их! Они с хода хотели взять, нахрапом, а мы их умыли! Здорово мы их умыли! Пус-кай опять идуТ- мы их опять умоем! Николай зарядил порожние диски, попил немного противно тёплой воды из фляги, посмотрел на часы. Ему казалось, что бой длился несколько минут, а на са-мом деле сначала атаки прошло больше получаса, за-метно склонилось на запад солнце, и лучи его уже ста-ли утрачивать недавнюю злую жгучесть. Ещё раз глотнув воды, Николай с сожалением отнял от пересохшиХ губ фляжку, осторожно выглянул из окопа. В ноздри его ударил тяжёлый запах горелого железа и бензина, смешанный с горьким, золистым ду-хом жжёной травы. Около ближайшего танка выгорала трава, по верхушкам ковыля метались мелкие, почти не видимые в дневном свете язычки пламени, на склоне дымились обугленные, тёмные остовы неподвижных танков, и словно бы больше стало холмиков возле сур-чиных нор, только теперь не все они были однообразно бурого цвета, многие из них отсюда, с высоты, казались более плоскими, серо-зелёными, и Николай, всмотрев-шись, понял, что это трупы убитых немцев, и в душе пожалел, что серо-зелёных холмиков не так-то уж мно-го, как хотелось бы ему... Из балки застучали пулемёты. Николай спрятал за бруствером голову; отдыхая, привалился потной спиной к стенке окопа, стал смотреть вверх. Только там, в этой холодной, ко всему равнодушной синеве, ничто не изменилось: так же высоко и плавно кружил степной подорлик, изредка шевеля освещёнными снизу широкими крыльями; белое с лиловым подбоем облач-ко, похожее на раковину и отливающее нежнейшим перламутром, по-прежнему стояло в зените и словно совсем не двигалось, всё так же откуда-то с вышины звучали простые, но безошибочно находящие дорогу 95к сердцу трели жаворонков, лишь слегка прозрачнее выглядела туманная дымка на дальней возвышеннос-ти, и обрамлявшие её перелески теперь уже не казались невесомыми и как бы парящими над землёй, а стали си-нее и приобрели осязаемую на взгляд грубоватую плот-ность... Николай ждал, что вторая атака немцев начнётся, когда танки и автоматчики предпримут обходное движе-ние, но немцы, видимо, торопились прорваться к скре-щению дорог и выйти на лежавший за высотою грейдер: танки и сопровождавшая их пехота, как и в первый раз, с тупым упрямством пошли в лоб по усеянному трупами склону. И снова, отсечённая от танков огнём, залегла на го-лом склоне пехота, и снова вырвавшиеся вперёд танки на полной скорости устремились к линии обороны. Двум из них на правом фланге на этот раз удалось до-стигнуть окопов. Оба они были подорваны гранатами, но один успел проутюжить несколько ячеек и, уже го-рящий, всё ещё пытался двигаться вперёд, бессильно и яростно гремел единственной уцелевшей гусеницей, вращая башней, вёл огонь, а по накалившейся броне его уже стремительно скользили иссиня-жёлтые свет-лячки, и на бортах шелушилась от жары, сворачива-лась в трубки зловеще тёмная краска. Косые солнечные лучи били под каску, было трудно смотреть и держать на прицеле перебегающие и порою закрытые солнцем фигурки. Николай стрелял корот-кими очередями, экономя патроны, бил только навер-няка, но всё же у него очень устали ослеплённые солн-цем глаза, и когда вторая атака была отбита,- он вздохнули с наслаждением на короткий миг закрыл глаза. Опять их умыли....- зазвучал в стороне глухой, на этот раз более сдержанный голос Звягинцева. Ты живой, Микола? Живой? Ну и хорошо. Хватит ли у нас припасу умывать их до конца, вот в чём беда. Ты их бъёшь, а они лезут, как вредная черепашка на хлеб...Он ещё что-то бормотал приглушённо и невнятно, но Николай уже не слушал его- низкий, прерывис-тый, басовитый гуллетевших где-то немецких самолё-тов приковал к себе всё его внимание. «Только этого и недоставало...» -подумал он, тщетно шаря по небу глазами, проклиная в душе ме-шавшее смотреть солнце. Двенадцать «юнкерсов» шли северо-западнее высо-ты, направляясь, очевидно, к Дону. В первый момент Николай, определив направление их полёта, так и по-решил, что самолёты идут бомбить переправу. Он даже облегчённо вздохнул, мельком подумав: «Пронесло!» Но почти тотчас же увидел, как четвёрка самолётов откололась от строя и, развернувшись, пошла прямо на высоту. Николай опустился в окоп поглубже, изготовился к стрельбе, но успел дать всего лишь единственную оче-редь навстречу стремительно и косо падавшему на него самолёту. К ревущему вою мотора присоединился ко-роткий, нарастающий визг бомбы. Николай не слышал потрясшего землю обвального грохота взрыва, не видел тяжко вздыбившейся рядом с ним большой массы земли. Сжатая, тугая волна горя-чего воздуха смахнула в окоп насыпь переднего бруст-вера, с силой откинула голову Николая. Он ударился тыльной стороною каски о стенку так, что лопнул под подбородком ремень, и потерял сознание, полузаду-шенный, оглушённый... Очнулся Николай, когда самолёты, с двух заходов ссыпав свой груз, давно уже удалились и немецкая пе-хота, начав третью по счёгу атаку, приблизилась к ли-нии обороны почти вплотную, готовясь к решающему броску. Вокруг Николая гремел ожесточённый бой. Из по-следних сил держались считанные бойцы полка; слабел их огонь - мало оставалось способных к защите людей; уже на левом фланге пошли в ход ручные гранаты; оставшиеся в живых готовились встречать немцев по-следним штыковым ударом. А Николай, полузасыпан-ный землёй, всё ещё мешковато лежал на дне окопа и,судорожно всхлипывая, втягивал в себя воздух, при каждом выдохе касаясь щекой наваленной в окопе зем-ли... Из носа у него шла кровь, щекочущая и тёплая. Она шла, наверное, давно, так как успела наростами за-сохнуть на усах и склеить губы. Николай провёл рукою по лицу, приподнялся. Жестокий приступ рвоты снова уложил его. Потом прошло и это. Николай привстал, осмотрелся помутневшими глазами и понял всё: немцы были близко. Слабыми руками долго, мучительно долго вставлял Николай новый диск, долго приподнимался, пытаясь встать на колени. У него кружилась голова, кислый за-пах извергнутой пищи порождал новые приступы тош-ноты. Но он преодолел и тошноту, и головокружение, и отвратительную, обезволивавшую всё его тело сла-бость. И он стал стрелять, глухой и равнодушный ко всему, что творилось вокруг него, властно движимый двумя самыми могучими желаниями: жить и биться до последнего! Так проходили минуты, измеряемые для него часа-ми. Он не видел, как с юга по той стороне балки на не-мецкие автомашины обрушились три «КВ», сопровож-даемые пехотой мотострелковой бригады, и до его по-мрачённого сознания не сразу дошло, почему немцы, лежавшие цепью в каких-нибудь ста метрах от его око-па, вдруг ослабили огонь, стали поспешно отползать, а потом поднялись и беспорядочно побежали, но не на-зад, к балке, а на северо-запад, к глубокому оврагу. Они катились наискось по склону, как серо-зелёные листья, сорванные и гонимые сильным ветром, и мно-гие из них так же, как листья, падали, сливались с тра-вой и больше уже не подымались.... Только когда мимо Николая, прыгая через воронки, пробежали Звягинцев, лейтенант Голощёков и ещё не-сколько бойцов с бледными от злобы и торжествующей радости лицами, он понял, что произошло. В горле у не-го хрипло заклокотало, и он тоже, как и бежавшие ми-мо него красноармейцы, что-то закричал, не слыша собственного голоса, он тоже хотел, как, бывало, преж-де, вскочить и бежать рядом с товарищами, но руки егов бесплодных попытках упереться, старчески бессиль-но, жалко заскользили,заметались по шероховатому краю окопа. Выбраться из окопа он не смог... Николай навалился грудью на разбитый бруствер и застонал, а потом заплакал от ярости и досады на собственное бес-силие и от счастья, что вот оно - сбылось! -высоту от-стояли, и вовремя подошла подмога, и бежит трижды проклятый, ненавистный враг!. Он не видел, как, настигнув у самого оврага бежав-ших немцев, начали работать штыками Звягинцев и ос-тальные, не видел, как, далеко отстав от устремивших-ся вперёд красноармейцев, тяжело припадая на ране-ную ногу, шёл сержант Любченко, держа в одной руке неразвёрнутое знамя, другой прижимая к боку выстав-ленный вперёд автомат; не видел и того, как выполз из разрушенного снарядом окопа капитан Сумсков... Опираясь на левую руку, капитан полз вниз с высоты, следом за своими бойцами; правая рука его, оторванная осколками у самого предплечья, тяжело и страшно во-лочилась за ним, поддерживаемая мокрым от крови лоскутом гимнастёрки; иногда капитан ложился на ле-вое плечо, а потом опять полз. Ни кровинки не было в его известково-белом лице, но он всё же двигался впе-рёд и, запрокидывая голову, кричал ребячески тонким, срывающимся голоском: Орёлики! Родные мои, вперёд!... Дайте им жизни! Николай ничего этого не видел и не слышал. На мяг-ком вечернем небе только что зажглась первая, трепет-но мерцающая звёздочка, а для него уже наступила чёрная ночь - спасительное и долгое беспамятство. Никогда ещё не было у Лопахина так тяжело и горь-ко на сердце, как в эти часы. Ища одиночества, он ушёл в лес, лёг под кустом. Мимо медленно прошли Ко-пытовский и ещё один боец. Лопахин слышал, как, за-хлёбываясь от восхищения и зависти, Копытовский го-ворил: ..новенькая дивизия, она недавно подошла сюда. Видал, какие ребята? Что штаны на них, что гимна-стёрки, что шинельки- всё с иголочки, всё блестит!Нарядные, черти, ну, просто как женихи! А на себя глянул- батюшки светы! - как, скажи, я на собачьей свадьбе побывал, как, скажи, меня двадцать кобелей рвали! Одна штанина в трёх местах располосованная, половина срама на виДу, а зашить нечем, нитки все кончились. Гимнастёрка на спине вся сопрела от по-та, лентами ползёт и уже на бредень стала похожа. Про обувку и говорить нечего, левый сапог рот раззя-вил, и неизвестно, чего он просит, то ли телефонного провода на перевязку подошвы, то ли настоящей по-чинки... А кормятся они как? Точно в санатории! Рыбу, глушённую бомбами, ловят в Дону; при мне в котёл та-кого сазана завалили, что ахнешь! Живут, как на даче. Так, конечно, можно воевать. А побывали бы в таком переплёте, как мы вчера, - сразу облиняли бы эти же-нихи! Лопахин лежал, упершись локтями в рыхлую зем-лю, устало думая о том, что теперь, пожалуй, остатки полка отправят в тыл на переформирование или на по-полнение какой-либо новой части, что этак, чего добро-го, придётся надолго проститься с фронтом, да ещё в та-кое время, когда немец осатанело прёт к Волге и на фронте дорог каждый человек. Он представил себя с то-щим «сидором» за плечами, уныло бредущим куда-то в неведомый тыл, а затем воображение подсказало ему и всё остальное: скучная, лишённая боевых тревог и радостей жизнь в провинциальном городке, пресная жизнь запасника, учения за городом в выжженной солнцем степи, стрельбы по деревянным макетам тан-ков и нудные наставления какого-нибудь бывалого лей-тенанта, который по долгу службы и на него, Петра Лопахина, уже прошедшего все огни и воды и медные трубы, будет смотреть как на молодого лопоухого при-зывника... Лопахин с негодованием повертел головой, заёрзал на месте. Нет, чёрт возьми, не для него эта ти-хая жизнь! Он предпочитает стрелять по настоящим не-мецким танкам, а не по каким-то там глупым макетам, и идти на запад, а не на восток, и- лишь на худой ко-нец - постоять немного здесь, у Дона, перед новым на-ступлением. Да и что его может удерживать в части, гдене осталось ни одного старого товарища? Стрельцова нет, и неизвестно куда попадёт он после госпиталя; только за один вчерашний день погибли Звягинцев, по-вар Лисиченко, Кочетыгов, сержант Никифоров, Бор-зых... Сколько их, боевых друзей, осталось навсегда лежать на широких просторах от Харькова до Дона! Они лежат на родной, поруганной врагом земле и без-молвно взывают об отмщении, а он, Лопахин, пойдёт в тыл стрелять по фанерным танкам и учиться тому, что давно уже постиг на поле боя?! Лопахин проворно вскочил на ноги, отряхнул с ко-лен песок, пошёл к старой землянке, где расположился старшина. «Буду просить, чтоб оставили меня в действующей части. Кончен бал, никуда я отсюда не пойду!»- ре-шил Лопахин, напрямик продираясь сквозь густые кусты шиповника. Он прошёл не больше двадцати шагов, когда вдруг услышал знакомый голос Стрельцова. Изумлённый Ло-пахин, не веря самому себе, круто повернул в сторону, вышел на небольшую полянку и увидел стоявшего к не-му спиной Стрельцова и ещё трёх незнакомых красно-армейцев. -1 Николай!-крикнул Лопахин, не помня себя от радости. Красноармейцы выжидающе взглянули на Лопахи-на, а Стрельцов по-прежнему стоял, не оборачиваясь, и что-то громко говорил. Николай! Откуда ты, чёртушка?! - снова крик-нул Лопахин весёлым, дрожащим от радости голосом. Руки Стрельцова коснулся один из стоявших рядом с ним красноармейцев, и Стрельцов повернулся. На ли-це его разом вспыхнула горячая просветлённая улыб-ка, и он пошёл навстречу Лопахину. Дружище, откуда же ты взялся?- ещё издали прокричал Лопахин. Стрельцов молча улыбался и, размахивая длинны-ми руками, крупно, но не особенно уверенно шагал по поляне. Они сошлись возле недавно отрытой щели с празд-нично жёлтыми отвалами свежей песчаной земли, креп-ко обнялись. Лопахин близко увидел чёрные, сияющие счастьем глаза Стрельцова, задыхаясь оТволнения, сказал: Какого чёрта! Я тебе ору во всю глотку, а ты мол-чишь. В чём дело? Говори же, откуда ты, как? Почему ты здесь очутился? Стрельцов с неподвижной, как бы застывшей улыб-кой внимательно и напряжённо смотрел на шевеля-щиеся губы Лопахина и наконец сказал, слегка заика-ясь и необычно растягивая слова: Петька! До чего я рад-ты просто не поймёшь!.. Я уже отчаялся разыскать кого-либо из вас... Тут столь-ко нар-р-р-ро-ду... -Откуда же ты взялся? Тебя же в медсанбат отпра-вили? - воскликнул Лопахин. —И вдруг смотрю он! Лопахин! А где же все остальные? Да Ты что, приоглох немного? - удивлённо спро-сил Лопахин. Я вас со вчерашнего вечера ищу, все части обо-шёл! Хотел на ту сторону переправиться, но один капи тан-артиллерист сказал, что всё оттуда отводится, ещё сильнее заикаясь, сияя чёрными глазами, прогово рил Стрельцов. Лопахин, всё ещё не осознавая того, что произошло с его другом, засмеялся, хлопнул Стрельцова по плечу. - Э, братишечка, да ты основательно недослы-шишь! Вот у нас с тобой и получается, как в присказке: «Здорово, кума!»- «На рынке была». - « Аль ты глу-ха?» - «Купила петуха». Да ты что, на самом деле не-дослышишь? - уже значительно громче спросил Лопа-хин. - И говоришь как-то неровно, заикаешься... По-стой... Так это же у тебя после контузии? Вот оно что! Лопахин густо побагровел от досады на самого себя и с острой болью взглянул в изменившееся, но по-преж-нему улыбающееся лицо Стрельцова. А тот положил на плечо Лопахина вздрагивающую руку, мучительно, тяжело заикаясь, сказал: Давай присядем, Петя. Со мной трудно разговари-вать, я после того случая с бомбой ничего не слышу. И вот видишь, заикаться стал... Ты пиши, а я тебе буду отвечать. Он присел возле щели, достал из грудного кармана засаленный блокнотик и карандаш. Лопахин выхватил у него из рук карандаш, быстро написал: «Понимаю, ты удрал из медсанбата?» Стрельцов взглянул ему че-рез плечо, сказал: Ну, как сказать,- удрал... Ушёл - это вернее. Я говорил врачу, что уйду, как только мне станет по-легче. «За каким чёртом? Тебе, дураку, лечиться надо!» написал Лопахин и с такой яростью нажал на воскли-цательный знак, что сердечко карандаша сломалось. Стрельцов прочитал и удивлённо пожал плечами. Как же это - за каким чёртом? Кровь из ушей у меня перестала идти, тошноты почти прекратились. Чего ради я там валялся бы? - Он мягко взял из рук Лопахина карандаш, достал перочинный ножик и, за-чиняя карандаш, сдувая с колена крохотные стружки, сказал:-А потом, я просто не мог там оставаться. Полк был в очень тяжёлом положении, вас осталось не-много... Как я мог не прийти? Вот я и пришёл. Драть-ся рядом с товарищами ведь можно и глухому. Верно, Петя? Гордость за человека, любовь и восхищение заполни-ли сердце Лопахина. Ему хотелось обнять и расцеловать Стрельцова, но горло внезапно сжала горячая спазма, и он, стыдясь своих слёз, отвернулся, торопливо достал кисет. Низко опустив голову, Лопахин сворачивал папиро-ску и уже почти совсем приготовил её, как на бума-гу упала большая светлая слеза, и бумага расползлась под пальцами Лопахина... Но Лопахин был упрямый человек: он оторвал от ста-рой, почерневшей на сгибах газеты новый листок, ос-торожно пересыпал в него табак и папироску всё же свернул. 103