Во власти страсти

Два одиноких сердца провожали вечер в компании друг друга

Свет от горящей свечи рассеивался по комнате желтоватым огнем, разбавлял воздух пьянящий дым, пробивая нос, и комом вылетал сквозь открытую форточку. Прежде незнакомое чувство ожидания отсело в груди легкой тревогой, а уголки губ самопроизвольно поднялись и расплылись в улыбке, когда в дверном проёме показалась давно знакомая, излюбленная фигура. В одном голубом пледе, прикрывая оголенное тело, он склонился над этой хрупковатой душой, что терялась в мятых простынях, такая же как прежде колючая. А цветы на декоративном кактусе тоже распускаются в правильных руках, для кого-то и шипы их кажутся мягкими. Он двинулся ближе, смущенный ангельский лик, располагаясь между дрожащими бёдрами, не спеша ласкать их, ему так важно увидеть эти глаза, обжечься об них. Чтобы крылья вновь дрогнули, облачая его пылкость, слитую с жаждой. Взгляд напротив смягчается, голубка нежно касается белоснежного лица, что вот-вот зальётся краской, рука осторожно скользит по кожаной маске, выводит очертание глаза, ровно уходя за ухо, и их губы соприкосаются. Один поцелуй — Воскресенье ищет его руку, второй влажный, с ноткой страсти — прижимает его всем телом к постели, третий — углубляет и слышит удовлетворительное мычание своего любимого. Отстранение неизбежно, его янтарные глаза метаются от губ к глазам, наблюдая за чужой растерянностью. Его вкус соленый, приблизительно напоминающий разряд электричества, что с каждой секундой отдаётся мурашками по всему телу. Любопытные руки голубки ложатся на грудь, где отчетливо видно очертание восьмиугольной звезды, эта область всегда казалась недостижимой, отчего изучить её практически невозможно, но он настойчего пробует докоснуться до её края теплыми подушечками пальцев, улавливая томный вздох профессора. — Пожалуйста.. я буду аккуратен. — слёзно просит он, Анакса готов умереть на месте, лишь бы позволить ему то, что он хочет. В тот же миг влажный язык касается стороннего угла, обжагая тело горячим воздухом, он прекрасно знает лишь то, что с "этим" нужно обращаться бережно, так же нежно идти по контуру, оставляя мокрый след. А после сойти с границы, ведя языком по неосязаемому пространству, оно ощущается как бескрайнее море, как вывернутая наизнанку душа ученого. Анакса прикусывает нижнюю губу и закидывает голову назад, путаясь в собственных мыслях, это щекотно, вплоть до возбуждения. Хочется ещё и ещё, но одно неверное движение и он закричит от боли. Свеча медленно угасла, вместе с ней комната погрузилась во мрак, лишь свет луны помог создать видимость, и кое-что ещё. Звезда в груди издавала тусклое мерцание, словно те, что вдали от планеты в нескольких тысяч световых лет. Отличие между ними в том что — на них мы смотрим сквозь атмосферу, многолосное стекло, а здесь живая звезда так близко, чувствует и слышит, к тому же куда очаровательнее любых космических светил. Он поднимается выше, усыпает поцелуями обнаженные ключицы, шею, воздерживаясь от легкого укуса, ведь нельзя позволять любимому отвлекаться на боль, пока он так расслаблен и доверяет всего себя. Голубка опускает руки, незаметно для Анаксы, нащупывает его бёдра, в спокойном темпе поглаживая их, задирая чуть выше, чтобы достать до внутренней части, туда, где кожа более чувствительна. Профессор выглядит растрёпанными, сбитым с толку, совсем не тем серьёзным мужчиной, что так печется по полной форме своего имени, и только с одним пернатым существом его границы формальности и приличия расплываются, только из его уст любая фраза звучит правильно. Анакса идёт на встречу юноше, хочет прикоснуться к нему так же, зная как он смутится, и зная как он устал в этом положении, до жути напряженный. Рука касается его живота, пресса, плавно проходится вдоль, заставляя того издать скулящий стон, и упасть на шею учёного. — Неужели моя голубка утомилась? На что пернатый в изумлении приподнялся снова, но уже от противоположной силы, давящей на него. Анакса же присел на колени, в моменте цепляясь за талию напротив, чтобы развернуть его и свалить под себя, он мог без лишних хлопот сцепить эти нежные руки воедино, вспомнить только предыдущий раз, как эти коготки могли переусердствовать и расцарапать всю спину, а то и что похуже. — Ты у меня очень эмоциональный мальчик, не так ли? — игривым шёпотом одаривал его учёный, пока связывал руки над пернатой головой. Смущение навевало с каждой секундой, словно в первый раз он проворачивал подобное, между делом, опускался до ласки, что невыносимой дрожью и трепетом расплывалась по всему телу. Любимой частью Анаксагора всегда выступали бедра, отпечатки шиповатой лозы долго не сходили с нежной кожи, он большим пальцем провел по их очертанию на внутренней стороне бедра, чтобы вслед пустить в ход и язык, укусить, и пожалеть нежным поцелуем, все это сопровождается поглядыванием вверх, чтобы встретиться взглядом с Воскресеньем, а он останется замеченным и нарочно зажмурит глаза. Ученый улыбается, прежде чем подняться и пристроиться между облюбованных бедер голубки, он знает что возлюбленный всегда прячет заветный флакон под пледом, когда златиус заявляется к нему в гости. Он берет прозрачный тюбик в руки, выжимая с него последнее содержимое и обхватывая эрекцию, распределяет по всей длине. Тихим предупреждением он вставляет два пальца—три, размыкает их о стенки, довольно хихикая, и отмечая пылкую податливость Воскресенья. — В таких уязвимых позах ты всегда очарователен, ясен мой свет. — С этими словами он сменил позу, представ напротив лица возлюбленного, когда смог толкнуться внутрь, лишь наполовину, ощущая приятное сопротивление и сжатие внутри. Мягкий голос в полушепот издал утещающее "тшшш..", поглаживая застывшую в румянце щеку своего милого, что сдерживался наперёк себе, хватая воздух из того что ещё осталось в комнате. Сплетённые узлом руки дергалисб в протесте. Сжав кулаки, Сандей всхлипнул над ушком Анаксы, стоило ученому протиснуться глубже, без разрешения двинуться в такт выработанному рефлексу. — Развяжи руки, прошу.. — У голубки оторваны крылья, а она по-прежнему пытается опробовать себя на высоте нескольких тысяч футов, лепет её сводит с ума, как и желание овладеть ей снова и снова. — Конечно, свет мой, но обещай вести себя послушно. Протянул Анакса, и пережимающие запястья веревки спали на простыни. Серовласый обхватил его за шею, притягивая к себе, с неутолимой жаждой целуя в губы, пока одна рука блуждает по спине, вторая бережно меж волос и вдруг с сообенной силой сжимает их, потянув против себя, дабы услышать скулящий стон удовольствия. — Я же предупреждал тебя. — Не имея строгости в тоне, отнюдь в побуждениях, он прижал шаловливые руки поотдаль друг от друга, придавливая своими в плотный матрас, скрипящий под ними. Воскресенье мешкается, пытаясь найти отдушину, как сильно его душит жара и влажность поцелуя. Ощущения, к которым он привык казались настолько приятными, что ноги изредка сводило судорогой всякий раз, как Анакса ускорял темп, а затем будто бы дразня замедлялся, и так до тех пор, пока Сандей не начал умолять его вернуть ту остроту и жесткость, что была вначале. — Ещё.. ещё, пожалуйста.. аА..ахх~ — срываясь на жалобно просящие крики, он запрокидывает голову назад. Градусы в комнате накалились до предела, наряду с хлюпающими, резкими шлепками и тяжёлыми возгласами в перерывах между отдышкой, которые ещё долго будут вспоминаться, стоит им снова заглянуть на интерьер. И Анакса позволит ему командовать над собой, выполнит все прихоти. — Вот так, хороший мальчик. — Пока последние несколько толчков приводят его милого в экстаз.