Синдром весенних глаз

ㅤㅤУгасаемая черта молодости – смена строптивых взглядов, вычерчивающих на кромке сознания жилки целомудренного подхода к виткам идей, выравнивающих диссонанс с неугасаемым желанием действовать. Действие в молодости – тонкий стежок по кромке тающего вдоль вальсирующих ног льда, и оступиться – простительная затяжка, оправиться от которой как сморгнуть снежные наросты с припухших ресниц. Возможно, чересчур правильно, и не задумываться об этом – естественно. Естественно до тех пор, пока игольчатые дырки не начнут сквозить подтеками: пейзаж морозного узора вдоль глянцевой поверхности льда игриво поглощает толчки лучевого света, нежно укалывающего сквозь пелену ватно-марлевых облаков. И всё это сталкивает в хлад кусачего потока ключа под кружащими ступнями, ведь на пороге согревается весна. ㅤㅤИ взгляд Вергилия по-настоящему весенний. В своей структуре – потайка, сглаженный брызг нелепо синей детской краски, сохранивший в себе монотонный поверхностный цвет, но лишившийся пристрастной глубины плёвых вкраплений. Выветрившийся и приложенный годами на приспособление к мирской базе, фактически – алфавитный порядок зрачка, радужки и белка. Невообразимая скука, которую разбавляют редкие капиллярные кустарнички, и те подравниваются, тускнеют в безжизненных белилах вычурного жемчуга белка. Наверное, Верглий просто не замечает изменений в собственном образе, потому что в ее фотографичных карточках мира, в этом пазле адских пустырей и скалистых осколков, просто нет порядка сезонности человеческой жизни, и она даже не имеет представления, что ее сезоны, по крайней мере для структурированных стереотипов человеческой истории, – подход на пребывание. Пребывание в образах, где неумолимый опыт – это снежная зима, охотно улыбающаяся сквозь изумруды северного сияния. Весна же – образ неопытности, сырой запах подсказок и животрепещущих мощных почек испытаний, в которых расцветают зачатки пытливого опыта, побеги выводов, цветы зреющих мыслей. ㅤㅤ– Ты сегодня особенно молчалива. Эй, я тут пытаюсь подоставать мою заносчивую сестру, а она напялиться не может на себя. Блин, просто смотри на меня и тебе перестанет быть нужно зеркало! – сапоги со скрипучим, почти металлическим вздохом, ударяются о край сыпучего стола, так неприглядно вышатывающего под давлением, и, черт побери, близок час, когда массивный упругий каблук последний раз цапнет и без того потасканную столешницу. ㅤㅤНо на эту деловитую и почти жужжащую жуком мысль отмахивается блестящая от жира ладонь, брызгая в стороны подтекающим сыром, а улыбка арочно-тонких губ вызывает режущие полумесяцы изгибов притянутой кожи, реставрирует узорчатый ворох по-привлекательному небрежных, почти вытрепанных морщин. На самом деле, лицо этого близнеца, Данте, никогда не было похоже на весну, когда взгляд ныряет в глубокие черты. Даже эти изгибы были, по-своему, обласканы морозким вдохом, моросящим налипанием подтеков. В том смысле, в котором положено быть весной, ни один критерий не подчеркивался. Не совпадал. Промерзлый вечер осени – вот, чем это навевало. Тот вечер, где ещё на тлеющей траве запорошено снегом, любопытно налипающим на ботинки. Когда воздух сперт, но сквозь выдохи улавливается дымка прозрачного пара и краски вокруг – оттенки тускнеющей сеппии, почти выедающей любые проблески завалившегося цвета. Когда последний раз застенчивый луч касался выгнутого вперед носа каким-то небрежным щелчком и, наверное, не нужно быть до конца уверенным, что это достоверное воспоминание. Возможно, голод по дням, не имеющий разграничения в физическом освоении, выдает кроткий фонарный тычок за желаемый результат старания любовного солнечного взгляда. Точнее, чем это, не будет мысли о Данте и её поворотливых губах. Её лице и её глазах, где мирный сквер был вымотан летними осадками. ㅤㅤМотки волос двигались в такт качаниям на стуле, почти соблазнительно выворачивая завитки, замигивая и моргая, вовлекая в полосу безупречной дорожки ассоциаций: печной заслон от дыма, туман среди слякотно утреннего леса. В конце концов – выхлоп кричащего мотоцикла. Сложно было наверняка объяснить природу притягательности цвета их волос: приблудный возрастной шарм или тяга к специфике, настолько гармония их внешнего вида – неописуемая сказка, сошедшая со страниц тоскливой классики книг Вергилия. Наверное, о них можно сказать так: они не будут грязью или пресловутым "серебром", не будут "холодом в лунном оттенке", они – гораздо более доступное явление. Живое и в достоверности понятное. Они – дом без жильцов, комнатушка, давно брошенная на произвол природного съедения, а в комнатушке той и столб поднятой солнцем пыли, настолько вписавшейся в интерьер пустых обшарпанных стен, насколько не вписываются сами стены. Возможно, как и сами сестры: волосы не будут цветом, они будут частью явления, которое в точности отдает на кончике языка оттенком. Сложно сказать, что эта оттеночная ассоциация по своей сути – предписание. Мысль, которая должна сопутствовать всему: удушливые вдохи, скрипящий на горле привкус, общая застенчивость от интимной пустоты стен. Просто факт без начала. Продолжение без предзнания. ㅤㅤ– Если мне понадобится подтверждение, что медаль способна быть на одну сторону уродливее, я буду пристально всматриваться в твое лицо, – взгляд мазковой гуашью соприкасается с надменным щуром сестринского, пока та, роняя каблуки на такой же уставший пол, не начинает размахивать руками пуще, забрызгивая спинку стула, плащ, черную кофту, в общем, как обычно: нелепые прыжки по лужам, чтобы оттирать пузырьки присохшей грязи с ботинок. Негодование Данте – всегда спекталь с актами разных исходов. От взаимной колкости, что ей больше присуща, до будоражащих, как сейчас, подробностей её языка жестов. Всегда следует за этим понимать, что её настрой гораздо ниже, чем бывает обычно. Это старший близнец заучила, фактически так же, как когда-то давним детством слышала предисловие об Евангелии от Матфея с губ прихожан ворот их дома, как разграничение ноши с физическим крестом вдоль плеч. В некотором сравнении, понимать друг друга – срывать с губ тихие главы от Луки, внемля строка в строку вдоль тягостям их протяженной жизни. Опасливость тлеющих огоньков свечи, наверное, только в интерпретации. Они скапывали друг на друга, обжигаясь. ㅤㅤ– Какой же ты бываешь стервой, – Данте почти смеется, но глушит звук о край собственных губ, кусает каким-то изворотливым жестом. ㅤㅤ– Я не могу не признать терпеливость Неро с такой мамашей, эй, – Вергилий выпрямляет плечи, одергивая спину в положение вытянутого ствола какого-нибудь обветшалого клена. Однако наточенные плечи в безрукавной жилетке – обработанная лакированная древесина с почти матовыми выдержками сдержанно мигающая смотрящему. И Данте смотрит, неряшливо кривясь. ㅤㅤ– Если ты не можешь приткнуть язык самостоятельно, то помоги себе куском пиццы, – старшая отмахивается подобным словом, соскальзывая с замечания сестры, ведь любые слова, касающиеся Неро, в действительности лишь разорвавшийся стежок вдоль плотной прошивки льда. Это не сантименты, в фактическом объяснении – это состояние понимания, из-за которого ассоциативный ряд вызывает физическое влечение и почти сигнальный отклик и назвать это чувство виной, похоже, чтобы преуменьшить побеги грядущих соцветий. “Разбившаяся тарелка – это всего лишь осколки целого", однако "Треснувшая тарелка – беда, из которой подтекает суп". ㅤㅤ– С тех пор, как мы выбрались, ты не можешь отлипнуть от чертового зеркала. Мне не жалко, просмотр-то бесплатный, но меня это начинает напрягать, что сутками напролет я вижу твою вычищенную рожу в отражении чаще, чем свою благородную помятость. Типо, для людей это не является нормой, Неро-то не видел, как его мамаша тихо подтекает флягой, – Сыр соблазнительно кокетничает, акробатически прогибается под тяжестью рвущихся кончиков и застревает на уголках губ, и Данте небрежно чавкает, заставляя Вергилия подкатить глаза, бедром касаясь стоявшего близ вытянутого зеркала стула. Отражение в нём казалось потускневшим, почти грязным, но педантитчность в подходе старшего близнеца – выверенность к тому, что она может сделать и она, пускай и не научена обычаям людей, поскольку большая часть её жизни в грязных адских коридорах. Но с детства она вынесла что-то близкое к тому, что её мать звала ухоженностью, что-то о понимании чистоты и личной чистой привлекательности, и зеркало напрямую влияло на это, вынуждая оттирать стекло из раза в раз от складчатых пыльных засовов. Похоже, что в жизни женщины то первый и последний урок в толще свежего воздуха и бликующего вдоль озера летнего дня и последнее воспоминание, как одна из пластинок на проигрывателе Данте, когда дорожку зажевало и кончилась мелодия: повтор, повтор и еще повтор. Это воспоминание казалось живее самой владелицы, создавало отдельную комнату для тихих игр вне контекста протекающих будней. ㅤㅤ– Какая тебе разница, ты не смотришь в это зеркало, ты просто сидишь и чавкаешь, пытаясь наблюдать за мной, – она скрещивает руки, пока перчатки тихо и лаконично поскрипывают, а младшая только и цокает, снова потряхивая рукой, в которой был кусок пиццы. ㅤㅤ– Ты ведешь себя странно, вот как. Да, у меня на тебя, блять, просто слов нет, Верги. Физически ты со мной, но мысли твои далеко от этого места, далеко от гребанной земли и цветущих летних деньков, о которых мы вспоминали в этой адской заднице сатаны, далеко, в конце концов, от меня, падла! Порой мне кажется, что ты просто жестянка, которая имитирует свое присутствие, – свободной рукой женщина ударяет по столешнице, вынуждая телефон содрогнуться и с тихим звоном крякнуть. Это опустошение нельзя просто выдать в коротком описании; Данте это напоминает шелуху шкафа, которая в детстве будоражила обречённую на фантазийность мысль, рождала интересные сюжеты из лаковых и древесных трещин. Когда любимое занятие в безделье от учебы – поджав колени, изучать материнский шкаф, создавая в нём новые неровности искусства. Каждое поддевание – новая история в мыслительных образах, новые имена и фигуры, новые ассоциации и идейность, воплощающиеся в тождественных то озерках с ныряющими рыбами, то в тропинках, что пахли дождем и кишели спешащими лягушками. Это было для неё чем-то чужеродным. Задействовать мысли, тем более, любознательно строить цепочки логических заключений – увальсируйте, оставьте этот пируэт для старшей начитанки и её традиционному видению дамских угодниц, мужских рук и слов. Так или иначе, этот злополучный шкаф стал своевольным исключением, каким-то игровым решением в нелюбимой стратегической сражалке, однако поле битвы – трещины, а острие меча – фантазия и меткие удары с живыми представлениями. Странно вот так, сидя под ласковым шепотком свежего ветра вдоль тюли, просто пялиться в шкаф. Но во времена особого голода по сестринской стычке это легкий дофамин, выброс накипевшего, стрессозаборник. Для Данте этот способ стал первым самодиалогом, в котором она могла открыто заявить себе что-то, вовлекаясь в состязательность ума и противоречий. Первые игровые формы с собой, которые выстроятся в степень защиты и умения побеждать в самодиалоге, итогом которого становилась ничья и будущий реванш в образах тлеющих дней солнечного детства: чем больше скользить по лаку, который дал слабину, тем податливее становится будущая шелуха. В детстве это не становилось знаковой аллегорией на разность состава, но одинаковость сути. Годы берут верх, и последний взгляд на тлеющий в черноте шкаф – это мысль о последнем вдохе её мира, где нет разницы, шелуха ты или цельное дерево, обтекаем ли ты рукой мастера или грубо выточен топором из чурбана. Сейчас ты – это образ чего-то остывшего. Корочка на сохнущем хлебе и грязная вилка на раковине, след на подтекающей грязи в дождливую осень. Мгновение, которое невозможно выловить за руку. Тень, на которую не наступить. ㅤㅤТот дымный укров и кусачие язычки пламени сохранили пожар не только в буйстве дома, но и в первой собственной мысли Данте. Она не лак, она не будет деревом, которое обтачивает мастер. Она – это образ истлевшего воспоминания, о котором некому помнить, но которое помнит само. ㅤㅤ– Есть я или нет – не имеет значения, моё присутствие – это лишь мгновение, о котором останется даже не память. Напоминание, – шелуха на пальцах неприятно обтирается, оставляя липуче-наждачные следы. Ярких дорожек мысли не следует: голова Данте пустует. В её глазах лишь блик темноты и мысль, что она – дерево, а Вергилий – лаковая шелуха, и она незаметно глотает горловой ком, который фантомным касанием жировался на стенках. ㅤㅤ– А для тебя кто я, если ты – напоминание? – Волосы Данте спадают на лоб, когда она наклоняет голову. Она закрывает глаза, или ей хочется думать, что её глаза закрыты, пока пятнистые мысли выводят в прострацию белого шума. Шума, который не нарушает голос, и от этого осознания град мурашек ползет по спине каким-то чешущимся жаровым всплеском, чем-то осязательно неописуемым. И, если думать об этом в форме "похоже-скажи", – полосование металлом, острием лезвия, от которого дурно болят царапины и раны в последующем – нескончаемый зуд. Если бы было, что почесать, то, непременно, вытянутая ладонь зачесала бы это место в катышки, однако, если щекочет мысли, невозможно себя заверить, что это не приступ острых выдумок, чтобы занять голову от ноющей мысли за кромкой прямого понимания. И снова этот жирный комок тянется от языка до глотки, пряча удушливые вдохи в слое разбросанных букв. ㅤㅤ– Беспамятство, – этот голос всегда скатывался в шепот изнеможения. Её слова никогда не звучали криком, лишь утончали буквы в обрезки ясных окончаний. Так подтон был мановением ласковых касаний, и даже его угловатые, вырезающие значения были сглажены. Так её слова имели не вес, а выпрямленность и гордый взмах. Они не были способны рубить, но были способны нанести тупые раны. Они не были переломами, они, как и периодический зуд в мыслях Данте – пространственное явление, изрезающее в лоскуты душу. Они сшивали и распарывали перешитый обрывок женской души, а, может, только оставшиеся ощущения от неё. ㅤㅤИ немые губы снова двигаются, но на этот раз полумесяцы лишь изрезают оморщиневшиеся щеки. Берут глубокими вычленениями и уродуют лицо: она это помнит, но липнущие волосы скрывают полный образ, отдавая лишь взгляду новую ухмылку. Ухмылку от безысходности, от бездыханности. От всего. Лишь бы было какое-то чувство в перехват, но Вергилий не смотрит, и она теряется в глубоком отражении бесконечности зеркала, спрятав мотивы идей внутри. Заперевшись вместо отражения, а, может быть, вместе с ним, в действительности, просто спроецировав себя здесь. В механической установке, в образе созидательности и залипания на одном предложении стиха на долгие растянутые минуты. На призрак своего присутствия и имитацию соблаговолящей жизни. На пустотелую весну, где не цветут бутоны и не раскрываются почки. Где нет места сереющей ватке вербы и не качаются выцветающие головки мать-и-мачехи, где не целует затылок прыгающий луч, где мир – запаханное бесцветное поле в просторах которого лишь виднеется сепия голых веток обрубленных деревьев. ㅤㅤ– Я знаю, – с подбородка подкатывается бликующая дорожка, в моменте обезображивая своей невероятной привлекательностью, почти неправильно уродуя тоску, почти соблазняя руки сжимающе сорваться. И они скользят вдоль вытянутой крепкой шеи, но не утирают наливную прозрачную слезу, впитавшуюся в воротник кофты, и та оставляет после себя даже не память, даже не намек, – горечь под языком, которая выплевывается мыслями в бесстыдную пустоту. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

***

ㅤㅤ– Данте, перестань плакать, – ловкие пальцы, почти просвечивающие, схлопывают кожаный переплет книжки, заставляя в свете тихих свечей бликнуть темную золотую вышивку, почти потрещать, как полено в камине. ㅤㅤ– Ты меня не любишь, Верги, как ты можешь быть настолько отвратительной сестрой? Почему ты меня не любишь? Почему ты не можешь пообещать, что мы всегда-всегда будем играть друг с другом? – вспухшие глаза почти цветут ясной бегонией под снежной порошей, выразительно подчеркивают тонкую структуру обтекаемого, по-детски податливого лица, по-своему вовлеченного в свою детскую философию о манерной вечности. Такое лицо Данте всегда напоминало Вергилию о том, что она подснежник, лишь далеко позже догадки о бегонии, а сейчас, в их близком и объятном детстве – робкий бутон, тоскливо выглядывающий сквозь скромные сугробы. Старшая сестра всегда придумывала такую сквозную ассоциацию, орудуя паутинкой плетеной мысли, что первые подснежники они такие хрупкие и падкие под толщей ласкового света; нежные и незаметные, незаменимые в своем образе начале первого зарождения. Единственный взгляд на этот цветок завел её в чащу идей. Наверное, такая простота под плывущими со стебля каплями, обволакивающими прожилистые листья, толкнула к краю строк подвычурных стихов с авторскими подоплёками, с улыбкой не в губах, а нежно ледяных глазах. Глазах, что отражали оттенки бронзы, и тех, что подмораживали лаконичность горящей тыквенностью свечей. И строки в них всегда блестели:

О, неженка, во имя прежних,

И в этот раз твой

Наряд щебечет, как подснежник,

Апрелю: «Здравствуй!»

ㅤㅤ– Почему ты, – сквозь задыхающиеся буквы было не разобрать того, о чем хотела донести Данте. Её пальцы, утирающие то нос, то глаза, то стирающие с уголков губ слюни мешали тактично выстроить предложения, создавая в ударах сердца старшей кроткие перемирия, паузы, заставляли содрогаться плечи, улыбающуюся прохладу глаз и разомлеть подрагивающие пальцы. ㅤㅤ– Данте, – она произносит имя с придыханием, почти нежно укладывает букву за буквой, вытягивая ладони перед собой. И, если для прямолинейной младшей сестры было абсолютно неясно это туповатое, статичное выражение лица, то для Вергилия смена её позиций – верх доверительной тайны, приоткрытая дверь к её нежному сердцу. ㅤㅤ– Данте, – она задевает ладони сестры, утирая уплывающие дорожки слез с пальцев, постепенно перешагивает от подушечек до скул и опухших щёк, по которым естественный холод её мрачной, но такой пробиваемой кожи, проскальзывает, как по катку. Сперва очерчивая, и лишь потом, фактурными костяшками худющих пальцев, проводит под нижним веком, заставляя уголки губ дрожать, а Данте замереть в неумолимом предвкушении под туманный транс под движения родных рук. Наверное, эти руки лепят свой детский шедевр. Родного снеговика из его причудливых шаров, но с каким пристрастием! И теперь это пристрастие вырисовывается в сознании некоторым щелчком: как лампочка в кладовке, которая освещает притаившиеся пачки; младшей не остается ничего, кроме как причудливо заморгать пушистыми ресницами, небрежно прижимаясь ладонями к ладоням, не позволяя перестать лепить себя. ㅤㅤ– Мы не будем вечно играть, Данте, но с периодичностью будем сталкиваться, чтобы это сделать. Наша маленькая шалость вырастет и станет чем-то большим, чем детская забава, она превратится в ритуал. В то, что нас вырастит и сроднит, – эта мысль гнездилась после очередых стихотворных строк, и до конца сама Вергилий не могла осознать сказанного, почти рокочущего громогласия. Она была в потаенной надежде: это так. Вергилий была уверена, что их пути, так или иначе, коснутся плечом к плечу, воссоздавая тусклые картинки представлений.

Ты вспомни быстрые минуты первых дней,

Неволю мирную, шесть лет соединенья,

Печали, радости, мечты души твоей,

Размолвки дружества и сладость примиренья, —

ㅤㅤ– Разве мы сейчас не родные? – она притаилась. Почти идиотская мысль липла к телу, как взмокшая рубашонка. Буквальность слов для неё сейчас – абсолют. ㅤㅤ– Родные, – поясняет для пущего понимания. – И тогда мы будем родными. ㅤㅤОна катает на языке формулировку, пока пальцы задевают щёки снова и снова, а убаюканная Данте, приоткрыв запухшие губы, слушает. Слушает пуще приключенческих сказок: ㅤㅤ– Просто в будущем мы найдем общее дело. Так делают взрослые, которые хотят оставить связь между друг другом, я читала об этом. И, если бы читала ты, вместого того, чтобы рвать юбки и портить мамин шкаф, ты бы тоже знала! ㅤㅤ– У-угх, ты ты меня не заставишь даже под таким предлогом, Верги! – она капризно отстучала своими туфельками по голому кафелю. ㅤㅤ– Невежда! – Вергилий сжимает ладонями её щеки, расплющив до вытянутых рыбьих губ. Данте же, в свою очередь, вытягивает кулачки, начиная натирать сестринские виски и так, запыхавшись и кряхтя, возможно, нить диалога была потеряна, однако чувства, благоволящие моменту, – впечатление годов. И, даже если никто не скажет, они понимают, что это бесценные мгновения их состоятельной близости как сестер. Это ритуал. Это потаенная записка сквозь касания, которая выбивает текст в памяти.

***

ㅤㅤ– Вергилий...