Вечность под кожей

Тихое утро уходящей зимы наполнялось звучанием различных пролётных птиц, большинство из которых вернулось некогда домой. Небольшая же часть — любопытные синички, взявшиеся неизвестно откуда, прилетели посмотреть на сражение двух давних друзей. Это было сражение, вопросом которого было: любить или умереть. Снег уже не лежал, но его белые обрывки цеплялись за тени, будто боялись уходить. Над ними, прозрачный и ещё прохладный воздух источал первое благоухание весны — тонкий аромат подтаявшей земли и молодых почек, лопающихся под лучами раннего солнца. Это был день смены вахты — уход зимы и прибытие лета, без остановки на весну. День, когда даже небо дрожало от предчувствия. Два взрослых мужчины, уже походившие своим опытом на мудрых старцев в вопросах военных и на нулей-мальчишек в вопросах любви, стояли напротив друг друга, тяжело дыша. Блэйд был, как всегда, во всей красе — то есть весь в крови, с разрезанной грудью и свисающей с кончиков пальцев кожей, вперемешку с алыми кусками мяса, которые становились всё больше каждый раз, когда он использовал свой меч, наполняя проклятой кровью. Цзин Юань же отделался отсутствием одежды на верхней части своего мускулистого, подтянутого тела. Твёрдая броня, продырявленная и сорванная словно диким зверем, валялась далеко в стороне — практически у пушистых лапок любопытного кота, которым и был представлен Элио для любого, кто заподозрил бы неладное. Он следил за интересным диалогом так как не имел представления кто же занимает все мысли его горячо любимого подчинённого. — Ты снова с этим выражением, — тихо сказал Цзин Юань, наблюдая за Блэйдом. — Глаза, как у животного, которое больше не хочет жить, но продолжает драться. — Потому что я не могу умереть, — ответил тот, вытирая меч об обрывок собственной одежды. — Но я всё ещё хочу, чтобы ты убил меня. Цзин Юань усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только боль. Разногласия лишь одна из сторон вечного конфликта. Основная проблема была в том, что ревность душила их... Выбивала из лёгких воздух и застилала ненавистью глаза, которым было обещано счастье. Сцепив ладони на чужой талии, молодой генерал, только взявшийся за службу на новой должности, с пламенным проникновеним смотрел в тёмные омуты напротив, столь же опасные как и стадо разъярённых быков. Но как же он пах. Это был дом, то что нужно и то что отнимают так несправедливо. Наклонившись к лицу, Цзин Юань осторожно подцепил краешками пальцев мягкие щёки в обе ладони, наконец выпустив многострадальную талию другого мужчины, оставляя ту в покое. Больше изящного, едва ощутимого изгиба талии «друга», Цзин Юань не мог оторваться только от мягкости лица, идеально гладкого и удивительно раздражающего, усмешками в особенности. Ему не нужно было ничего говорить, Инсин всё понял и так. Видел как печаль пытались задавить злостью, но беда в том что молодая проблема на всю его седеющую голову был парнем добрым. Как бы то оно не казалось, и даже испытывая такую ревность не мог высказать ничего кроме преданности, пытаясь выкупить любовь, зная что это заведомо не окупится. Думал ли когда-нибудь дальше своего носа этот мальчишка...? Не думал. Как и кузнец. Иначе бы не просыпался посреди ночи в чужой постели, весь запутанный в длинных шелковых прядях. Почему он такой... Наивный. Только вот кто из них? Поцелуи скрасили наступающее утро, прогоняя ночь до следующей встречи. — А если я просто останусь рядом? – голос генерала наполнился мягкостью, глаза же остро устремились к давно увядшим, и всё же родным. Блэйд дернулся, будто от удара. — Оставайся. Ты знаешь, что я тогда перестану сражаться. Но всё равно уйду в забвение, если не так... То Мара поглотит всего. Ты знаешь, я неизбежно мёртв, чего ты добиваешься? — Может, в этом и смысл, Блэйд? Может, мы уже всё выиграли у судьбы. Просто не поняли этого. Это звучало как прощание. И, может быть, именно в этой тишине, между двумя взглядами, Элио понял, что его больше не ждут. С беспристрастным взглядом и тяжёлым бременем судьбы он повернулся. Он, как всегда, знал, чем всё закончится. Но именно сейчас, под это весеннее солнце, он ощутил: ему здесь больше нечего делать. Они дошли до своей точки. Он провёл лапой по кошачьей голове — своего иллюзорного аватара — и, не оборачиваясь, зашагал прочь. Пусть этим утром кто-то другой наблюдает за тем, как распускаются первые цветы и умирают старые чувства. Ему пора было идти дальше. Оба страстных любовника, как ожидал Элио по обыкновению всех романов о любви и ненависти, не поделили банального, из-за чего каждый раз сцеплялись. Но каждый раз — стабильно, чтобы вытягивать из друг друга тягучие стоны. Не боли, а истинного, извращённого удовольствия. Это забавляло лидера охотников так же сильно, как игра Кафки на скрипке — и красиво, и одновременно опасно, именно для врагов. Красота всегда обманчива. Правду говорили те кто её знал и трогал, она ещё и бывает опасной, но не то чтобы от этого менее приятной но как бы Цзин Юань ни улыбался, Блэйду в этом виделось столько зла и насмешки, что руки впивались в плоть всё сильнее, с каждой встречей и каждой возможностью его коснуться как сейчас. Он буквально чувствовал, как трещала кожа под кончиками разодранных в мясо пальцев, и как твердели синие от поцелуев губы. Его руки бродили по ненавистно любимому телу с безумием художника, что, впадая в очередной приступ вдохновения, бездыханно пишет картину, позабыв и о сне, и о еде. Блэйд также забыл. Его пальцы каждую секунду впивались в грудь возлюбленного и врага в одном лице — таком красивом в этой бледной насмешке — разрывали мягкую плоть, и он чувствовал глухое трепетание в своей ладони. Это была любовь. Он так сильно ненавидел его за то, что тот когда-то отдал предпочтение Дань Фэну, ревнуя к нему же, встал на его сторону, когда тот стал Дань Хэном, вспоминая парные наручи до сих пор, такая ненависть его жгла, что пелена ярости застилала глаза. Каждый поцелуй был яростнее тысячи ударов мечом. И рука, сжимающая его сердце своими неизменными чувствами, пыталась раздавить его в одно мгновение. Это было сладостно. Каждый звук — тихие, мягкие, даже грубые, глухие стоны — становился громче в его ушах. Переходили в крик отчаяния и слова ненависти. Но тело отвечало. Он чувствовал отклик и не стеснялся давать взаимность вдвое больше, даже не замечая, как стук собственного сердца с течением времени становился громче на кончиках пальцев, как он становился криком в груди возлюбленного, что смотрел в небо, закатывая от удовольствия глаза. Это сводило с ума. Он пах как прежде — лёгкой горчинкой чая и цветущей сливой. Молодость и сила — даже в таком несовершенном уже теле. Только теперь под этим ароматом сквозило что-то сладковато-тяжёлое, что заставляло желудок Блэйда сжиматься, а зрачки — расширяться. Он смотрел, словно безумец, на своего любимого, и не замечая никого вокруг, в блаженстве надавил ладонью на грудь Цзин Юаня, скользя после мокрыми пальцами по шелковистой коже, срывая её в который раз, отличая настоящего генерала. Только для себя — единственного и достойнейшего. Его сердце принадлежит телу под ним, так же как его собственное с бешеной скоростью разгоняется в чужой груди, такой твёрдой и такой трепетной. Он точно чувствовал, как обжигающий голод леденит его губы, оставляет отпечаток гниющей любви, и забирается в самый рот, когда он целовал Цзин Юаня, как всегда — глубоко и яростно, словно сражался с ним и с самим собой одновременно. Но он был один в этой битве — живой всех живых и мёртвый по факту. Ему слышалось, как Цзин Юань что-то хотел ответить, но это всё застилалось грубым трением двух тел, оглушающим трещанием кожи и холодным звуком хлюпающей сладости, стекающей по рукам Блэйда. Тот не замечал — смотрел в глаза Цзин Юаня с улыбкой. Липко и грязно, так привычно, что до нелепого — смешно. Охотник смеётся. Громко, отчаянно, безумно — безусловно безумно — откидываясь назад, цепляясь телом от бедра генерала. Его глаза, прикрытые веками, скрывают первые намёки на солёную жидкость, скопившуюся так быстро с приходом осознания происходящего. Руки сжимают грудь Цзин Юаня, давя на неё сильнее прежнего, словно вдавливая обратно свою любовь. Он победил. Снова остался живым, взяв у смерти взаймы в который раз. Его слёзы, громче любого града, ударялись о залитое кровью тело — благоухающее, неизменно прекрасное, вокруг которого собирались все лесные жители, словно тот принцесса. Это всегда вызывало в Блэйде смех. Да даже сами лунные лучи пробивались ради него сквозь густые тучи и туман, но всё-таки ни одна капля любого из ночных светил не могла зажечь озорной огонёк в необыкновенно золотых глазах, взор которых вдруг будто остановился где-то в созерцании дальних звёзд. Наверное, Цзин Юань всё ещё злился на него — даже когда его тело так рьяно отвечало, прогибаясь где нужно и выгибаясь там, где его вынуждали. Ему, наверняка, тоже сейчас было очень хорошо. Блэйд с усмешкой сорвал с него остатки одежды, неспешно кладя рядом. После этого брюнет склонился над лицом генерала, вновь прикрывая глаза и ощущая, как ненависть застилает взор от чужой победы над ним. Губы тотчас прижались к мягкой коже — он чувствовал эту мягкость, верил в неё и ощущал, как его целуют в ответ не менее напористо. Это было на самом деле — словно все его страдания наконец закончились. Он преодолел саму смерть. Он целовал глубоко, скользя по ряду белых зубов языком, с любовью проникая глубже, находя его язык и чувствуя, как его поцелуй медленно перехватывают под свою инициативу, и после — грубо отталкивают, чтобы подразнить. С радостью он сжал руками плоть, вдавливая дальше своё израненное, трепещущее любовью сердце — всё глубже в любовь напротив, слыша хруст рёбер от напора. По коже ползли крупные мурашки — то ли от неожиданного удовольствия, то ли от того, как его рот специально наполняли вязкой слюной с металлическим привкусом. Но в этот момент всё его удовольствие заключалось перед одним человеком. Тем, кого он ненавидел до смерти — или любил до безумия. Что, впрочем, было совсем не важно. Все эти месяцы он был рядом. И это — самое важное. Любовь — она внутри, как бы мерзка она не была и как бы не застилала глаза вынуждая их слезиться. Блэйду было плохо в собственном блаженстве. Он достиг неба, опустившись ниже ада. Взял экстаз в руки, навсегда лишив себя пути к нему снова. Это было бессмысленно хорошо. Невообразимо сладкий запах тления преследовал его с момента, как он отдал сердце Цзин Юаню — оставившему ему в ответ вечное ощущение жаркого скольжения внутри сердца, забранного у возлюбленного взамен.