Бойся своих желаний

Самые жуткие и сильные демоны таятся в нашем подсознании. Нельзя давать слабину, даже если тебе кажется, что ты выдохся. Нельзя позволять эмоциям взять верх. Управлять тобой. Сомневаться в себе — значит проиграть. Остановиться — значит проиграть. Вернуться мыслями в прошлое — потерпеть поражение только начав. Гоуст знает это, как никто другой. Он — один из лучших наемников-одиночек, лучший из тех, кто при надобности сможет работать в команде, руководить отрядом, выполняя сложнейшие миссии. Вытаскивать товарищей по оружию из передряг и самому выбираться из абсолютно безнадежных ситуаций. Жизнь научила Гоуста не сдаваться. Точнее, не сдаваться его научил Саймон Райли, который в последствии и стал Гоустом. Это сложно осмыслить вот так, запросто. Но проще объяснения не придумаешь. Это Саймон Райли прошел девять кругов ада. Это он терял близких, одного за другим. Это его пытали в плену и похоронили заживо. А выбрался из той ямы уже Гоуст. И нет, он не оставил Саймона лежать в холодной, сырой земле. Гоуст встал на его место, когда тот больше не мог. Когда Саймон оказался бессилен, призрак вышел из тени и не дал им обоим погибнуть. С тех пор стало куда проще. Быть Гоустом — значит быть идеальным во всем. Значит испытывать сытое удовольствие после удачно завершенных миссий. Безупречно владеть многими видами боя и оружия, держать в голове несколько вариантов развития событий. Воспринимать боль как что-то второстепенное. Подсчитывать потери, держа разум холодным. Они военные. И время от времени кто-то из товарищей погибает. Гоуст не привязывается к людям (читать в прошедшем времени), не скорбит по умершим дольше положенного и не кормит своих демонов. Он думал, что выжег в себе все человеческое, все уязвимое и слабое до пепла. Но был один человек в его жизни, который показал ему, что это не так. Почему был? Сержант Джон МакТавиш, с позывным «Соуп», погиб чуть больше года назад. Как герой — в бою. Именно его появление в жизни Гоуста сделало эту самую жизнь похожей на бурный водоворот. Возможно, сам того не зная, Соуп первым смог добиться от сержанта Райли личного расположения. Почти товарищества. Почти дружбы. Он называл шутки Гоуста странными или слишком чернушными, но смеялся каждый раз. Гоуст прислушивался к его бархатному, низкому смеху, который коммуникатор передавал с помехами. Хмыкал себе под нос без улыбки, не сбиваясь с прицела, снимал очередную цель. Этот голос стал слишком привычным. Их часто отправляли на совместные задания — Прайс оценил их тандем и не мог нарадоваться результативности. Вдвоем они работали лучше, чем целая команда опытных бойцов. Моментами — словно одно целое. Соуп говорил «ты — мои глаза». И это значило, что Гоуст, занявший позицию на крыше, проведет его незамеченным к цели. Говорил «я тебя прикрою». И это значило, что можно было не опасаться, что кто-то подберется и всадит тебе пулю в затылок. Говорил «мы отличная команда, элти». Шутливое прозвище в памяти отзывалось глухой болью. Настигало в мучительных снах, где его почти удается спасти. Вина. Неподъемная, тяжелая вина преследовала и не давала нормально дышать. Что не предотвратил, не защитил, не понял раньше. Не сберег. Саймон говорит, что нельзя вечно корить себя за ошибки прошлого. Боль — часть жизненного пути, и благодаря ей крепнет дух. Гоуст на это ничего не отвечает, только качает головой, понимая, что доказывать что-либо не имеет смысла. Он знает, что не сможет себя простить. Как и не сможет изменить прошлое. Но как же он хотел бы. Попросить прощения не у кого. Нет ни могилы, ни надгробной плиты — прах развеян по ветру, и лишь фотография в штабе, на доске почета, остается единственным напоминанием о человеке, который снится Гоусту почти каждую ночь. Он устал, вымотался, исчерпал себя. Но упрямо держит оборону, не пуская Саймона Райли занять его место — он пережил достаточно дерьма. А Гоуст справится, как справлялся всегда. Он надевает балаклаву и видит в отражении светловолосого мужика с уставшими глазами. Снимает — на него скалится маска с черепом, в провалах густая темнота. Гоуст знает, что у него проблемы. Знает, что, пойди он к психологу, в тот же момент вылетит из спецназа за профнепригодностью. И знает, что это не станет препятствием для одиночной работы. Он просто не хочет копаться в себе. Он пытается как-то жить с этим грузом вины и периодически вспыхивающим чувством фантомной боли в грудине. Если бы только можно было отмотать время назад, он бы сделал все по-другому. Когда Джонни тянулся к нему, Гоуст так и не смог себя пересилить, чтобы переступить ту незримую границу дозволенной самому себе близости. Он хотел, но не находил в себе силы. Тот единственный поцелуй — смазанное прикосновение губ прямо через балаклаву, неловкое «прости», растерянный взгляд голубых глаз и молчание. Все это в памяти острыми гранями, об которые ранишься каждый раз, когда воспоминание всплывает на поверхность, тщательно и бережно хранимое теперь, когда не будет другого «если». Когда ничего не изменить, не объяснить, не сказать. Сказать, что просто трус. Что тебя до усрачки пугает близость и твои собственные мысли и чувства. Что невозможно тяжело дается каждая секунда самоконтроля, когда рядом человек с открытой душой и сердцем. Когда его улыбка — это то, что ты хотел бы видеть как можно чаще и тонуть в море этих синих глаз. Но ты отводил взгляд. Говорил «заткнись, Джонни». Радовался, что маска скрывает лицо. Злился, что тебя все это так задевает. Хотел убежать от самого себя и добегался. Теперь вы остались наедине. И посмотри, до чего это тебя довело. Гоуст не возражает, он и сам прекрасно все видит. Тяжело не поддаваться зову из подсознания. Тому, что указывает на легкий путь. В конце концов ты всегда боялся стать таким, как твой отец. Поэтому стань и не бойся. Возможно, Гоуст бы сломался, если бы Саймон Райли не был так принципиален и категоричен. Если бы он своими глазами не видел, во что превращают людей вещества. Был еще способ, как всегда безотказный — погрузиться в работу. Брать больше миссий, вызываться добровольцем, идти туда, где опасно, но не так страшно, как в пустой, тихой комнате. Только самому себе Гоуст мог признаться, что он трус. Посмотреть в глаза правде, назвать чувства своими именами, согласиться с тем, что ему нужна помощь. И никогда об этой помощи не попросить. «Гоуст. Был приказ — отступить. Там засада!» «Я справлюсь». «Ты охренел?! Это самоубийство! Я приказываю — отступить! Возвращайся на исходную точку!» «Отказано. Конец связи». Гоуст шел вперед, не зная, что его ждет. Но зная, кто ждет его там. Он не боялся смерти, не находя, как ни искал, в себе причин жить дальше. Его не волновала госбезопасность, химическое оружие и террористы. Судьбу всего мира он бы с легкостью променял на всего одну-единственную жизнь. Как бы малодушно и драматично это ни звучало. В своей голове Гоуст мог думать что угодно, Саймон его не осудит. Насрать на засаду. Гоуст точно знает — Макаров где-то здесь. Он не успел бы уйти за такое короткое время. Нападение на его временное укрытие было максимально внезапным, и до самого последнего момента все детали держались под грифом секретности. Даже никто из основной группы бойцов не знал, куда их направляют. Задание было озвучено прямо на месте, закрытый канал связи обеспечивал защиту от утечки. И эту операцию Гоуст с Прайсом планировали слишком долго и тщательно для того, чтобы что-то пошло не так. Приказ отступать поступил тогда, когда они были на полпути к цели — здание обесточено, основная часть охраны обезврежена. Они разделились. Часть группы прикрывала тыл, часть вела разведку. Никто не ожидал, что будет просто, но внезапная засада рушила весь план — значит, их ждали? «Группа Браво — отступаем». «Группа Альфа — отступаем». «Гоуст, как слышно?» Гоуст отключает коммуникатор, и плевать, что для Прайса это, скорее всего, станет последней каплей, он и так слишком долго терпел и относился с пониманием. Скорее всего, после этого Гоуста исключат из сто сорок первой. И он добровольно напишет рапорт. Но сейчас шанс упустить цель слишком велик. Слишком близко он подобрался к тому, на кого направлен его холодный гнев, его желание мести. По темному коридору Гоуст идет быстрым и максимально бесшумным шагом, здесь слишком тихо, чутье вопит о ждущей где-то там, впереди, опасности. Но Гоуст его не слушает, он готов ко всему, кроме того, что, как только он откроет нужную дверь, на него нападут откуда-то из темноты. Он едва успевает увернуться, на чистых рефлексах отбивает чужую руку с ножом и уклоняется. Выхватывает из ножен собственное лезвие, замахивается. Звук столкновения стали о сталь, сила, с которой оба противника совершают замах, короткая вспышка высекаемой искры. Гоуст едва успевает отпрянуть, уклоняясь от нападения — противник необычайно быстр и силен. И понимая, что шансы на преимущество в этой схватке не так уж велики, здраво оценивая свои силы, Гоуст пытается отступить. Замечает зеленоватый свет каких-то поводов, маску, скрывающую нижнюю половину лица, напряженно сведенные к переносице брови, светлые глаза, выбритые виски и короткий ежик волос. Узнавание приходит резко и болезненно. Ошеломленный, Гоуст пропускает удар — он сам учил его драться. Лезвие кусает предплечье, но эта боль совершенно ничто по сравнению с оглушающим шоком и непониманием. Пытаясь парировать последующие удары, Гоуст увеличивает дистанцию, толкает его ногой в живот, заставляя отступить. Противник не спешит нападать снова, оглядывает его с головы до ног, как-то заторможенно встряхивает головой. В лунном свете, пробивающемся в большое разбитое окно, видно лишь темную экипировку, ярко-зеленые трубки, идущие к маске на лице, и небесно-голубые глаза. — Джонни? — Гоуст выдыхает это имя, он не произносил его с тех самых пор, как держал его умирающего на своих руках. Это невозможно. Немыслимо. Что вообще происходит? Может, он спит? Ему просто кажется. Он слишком похож. Слишком, черт его дери! — Джонни? — зовет Гоуст упавшим, слабым голосом. Ему нужно убедиться, что он не сошел с ума окончательно. Или что он ошибся. Или что не… — Кто? — спрашивает человек напротив. И этот голос проникает прямо во внутренности, прямо в покрывшееся вековыми льдами сердце. Нож выскальзывает из ослабевших вдруг пальцев, падает на пол с металлическим лязгом. Гоуст отступает на шаг назад, ему кажется, что он летит в пропасть и дна все никак не видно. Он не мог выжить, это невозможно. Невозможно! Чей же прах они тогда развеяли? С кем они прощались? — Какого хрена? — Гоуст нашаривает коммуникатор на шее, пытаясь подключиться к нужному каналу, но связи нет, радиоэфир мертвый. — У меня приказ — взять тебя живым, — говорит человек напротив — знакомый и незнакомый одновременно. — Да что ты? — рука ложится на кобуру, показывая, что лучше бы ему лишний раз не рыпаться. Но Гоуст осознает, что не выстрелит, так же четко, как то, что перед ним и правда Джон МакТавиш. — Наш песик всегда выполняет приказы, — доносится голос с другого конца зала, но Гоуст даже головы не поворачивает, зная, кому он принадлежит. — Что ты с ним сделал? — спрашивает он, не сводя взгляда с голубых глаз, в которых только сейчас замечает какой-то искусственный, зеленоватый оттенок. — Я его спас, — говорит Макаров самодовольно. — А ты мог бы сказать «спасибо», но я сомневаюсь что когда-либо это услышу. Все так же не глядя на него, Гоуст вскидывает руку с пистолетом в сторону, где могла быть голова ублюдка. Тут же Джонни наставляет пистолет на него самого. — Ты, кажется, не понял, — Макаров подходит ближе, его голос сочится ядом и издевкой. — Если ты убьешь меня, он убьет тебя. Лучше не делать резких движений, солдат. — Зачем? — Все просто — решил убить кучу зайцев одним махом, — Макаров подходит к Джону, оглядывая его, и затем возвращает взгляд к Гоусту. — Я хочу завербовать тебя для своих целей. Мне очень пригодится такой опытный боец. Просто убить тебя было бы напрасной тратой ценного ресурса. Мои люди тестируют новую технологию, и сержант МакТавиш — один из первых подопытных. А еще благодаря ему я все-таки посажу тебя на поводок. Ты станешь работать на меня, Саймон, взамен на его… безопасность. Поверь, если я скажу ему приставить пушку к собственному виску и нажать на курок, он нажмет. В твоих интересах, чтобы я не приказывал. Все это просто не укладывается в голове. Разум отвергает такую реальность и в тот же момент восторженно принимает — Джонни жив. Он не погиб, но стал… таким. Ты хотел, чтобы он был жив. Бойся желаний — ведь они сбываются. Гоуст смотрит не отрываясь. Устремленный на него взгляд голубых, как море, глаз, сведенные к переносице брови, эта маска — то ли из стали, то ли из другого сплава — не выглядит безопасно. Что за вещество подается через эти кислотно-зеленые трубки — яд или же что-то, благодаря чему в теле Джонни есть жизнь? Почему он ничего не помнит? Гоуст убирает оружие, медленно подходит к Макарову — Джонни свое не опускает. Но это не важно, раз он все-таки нужен живым. Заглядывая в надменное лицо, Гоуст произносит, тщательно дозируя ненависть в собственном голосе: — Я тебя уничтожу. Найду способ. — Мечтать не вредно, — усмехается Макаров. — Но ты хреново меня понял, Саймон. Это я буду медленно и с удовольствием тебя уничтожать. — Кивок на неподвижно замершего Джона. — За то, сколько проблем мне доставила ваша шайка. Это личное. Гоуст на это ничего не отвечает, теперь его руки связаны. Он должен будет делать все, что прикажет этот ублюдок. Он не может снова потерять то, что так неожиданно к нему вернулось. Осталось только найти способ сделать так, чтобы он вспомнил. Все происходит за считанные секунды — на виске Макарова появляется знакомая красная точка, Гоуст на рефлексах отходит с траектории выстрела, который в повисшей тишине звучит слишком тихо, явно сделанный с очень большого расстояния. Не успев даже понять, что произошло, Макаров плавно заваливается на спину и падает на пол. Одновременно с этим Гоуст бросается вперед, пользуясь эффектом неожиданности, выбивает оружие из рук Соупа. Но у того тоже отменные рефлексы — завязывается борьба, они валятся на землю, все происходит в полной тишине, нарушаемой лишь звуками ударов и тяжелым дыханием. Гоуст оказывается прижат к полу сильным телом, в захвате, из которого он мог бы вырваться, да вот только сейчас силы кончились. Хлестнуло смутным чувством дежавю — они не раз почти в шутку, почти взаправду боролись на тренировках, и Гоуст никогда не позволял Джонни победить. Сейчас же, вопреки всему, возникло почти отчаянное желание поддаться, нарушить свои же правила. Что-то подсказывало, что стоит прекратить борьбу, и Гоуст прекратил. Он резко замер, лишь только придерживая чужой локоть у своего горла, не давая надавить слишком сильно, лишить себя воздуха. — Джонни, — позвал он хрипло. — Не… надо. В глазах напротив отразилось что-то, что могло быть чем угодно, но Гоуст уловил и понял по-своему. Он высвободил одну руку — давление на шею усилилось, дышать было нечем, в глазах темнело, но Гоуст упрямо потянулся к чужому лицу, касаясь ладонью теплой щеки, коротких волос у виска, где розовой паутиной тянулся шрам. — Джонни, посмотри… На меня, — все силы уходили на то, чтобы говорить. — Все хорошо. Все… Хорошо. Я… Здесь. Неизвестно, что так повлияло, прикосновение или слова. Соуп вдруг схватился за голову и зашипел зажмурившись, словно ему стало нестерпимо больно. — Заткнись, — голос заглушала маска, искажая. Но он был все тот же, знакомый до мельчайших интонаций. — Я больше тебя не оставлю, — Гоуст не знал, что он несет, но не переставать говорить казалось таким же важным, как дышать. — Обещаю. Больше никогда. Все будет хорошо… Джонни… Соуп. — Не… Называй меня… Так, — прошипел Джонни, неожиданно разгибаясь и смотря ясным, злым взглядом. — Согласен, — улыбнулся под маской Гоуст, чувствуя, как хватка на горле слабеет. — Соуп — дурацкая кличка. Короткий замах, вспышка боли и наконец блаженная темнота.