Там, где я была

Она жила на самом краю болота. Или света? В предрассветный час выходила из дома. В тумане плыла, словно лебёдушка стройная, нагая. Осторожно ступала по росистой траве, стараясь не потревожить — ни капли, ни лепестка. Сопровождал её тихий шёпот цветов, птичья песнь. Волосы русые спадали водопадом — по плечам, по спине, прикрывали округлые бёдра. Вскинет она руку правую — замолчит всё вокруг, приказу внемлет. И все радовались ей, и всё вокруг было создано для неё. И она была создана для природы вокруг. Имя ей — Весна. Вёснушка проснулась от шума. Чьё-то дыхание разбудило её. Уже не братец ли то ветер — окно снова распахнул? — Нет, не он, — вымолвил знакомый, давно забытый голос. — Здравствуй, Весна. Давно ли спишь? — Здравствуй, гость дорогой, что без стука приходит... Мир дому твоему, покоя душе твоей, — мягко проговорила Вёснушка. — Ближе садись к огню… Дай поглядеть на тебя. А сама — видно, не хочет глядеть. Знает и так, кто перед ней. Говорили про него: громадный, с кожей серой, глазами голубыми, как горный лёд. Иные шептались, будто кожа у него угольная, а зрачков и вовсе нет. Сама она уже не девица-красавица, но страшно было — Смерти в лицо смотреть. — Ни к чему это, — отрезал он, словно хотел сбить Весну с ног, как зимняя метель. — Знаешь, зачем пришёл. Не ответила Вёснушка. Лишь встала с полати. Накинув шаль, подошла к огню, что в печи горел. Огонь осветил её лицо морщинистое, волосы серебристые, да глаза поблекшие. Знала Весна, зачем пришёл гость незваный. Не хотела она ему память отдавать… Но ещё одну весну увидеть — желала. Тяжело вздохнула Вёснушка-старушка.И заговорила тихо, будто вспоминая: — Выходила я из дома в предрассветный час. Сквозь туман плыла, как лебёдушка. Нагая ступала по росистой траве — не тревожила ни лепестка, ни капли. Тихо шептали цветы, пели птицы мне. Волосы русые, словно хлеб ржаной, прикрывали меня. Вскину я руку правую — и замолчит всё, внемлет приказу моему. И радовалось мне всё, и всё вокруг было создано для меня... — Было, — сказал Гость. Встал он позади Вёснушки. Запустил когтистую руку в волосы её седые — и исчез. А вместе с ним и память о часе предрассветном. И нечем жить стало, да незачем.