Гнев изнутри

Двадцатилетний омега Ким Тэхён вышел замуж ровно пять месяцев назад. Отдал своё сердце монстру. Монстру под именем Чон Чонгук. Они познакомились три года назад на работе, альфа был старше почти в два раза, но это совсем не мешало их любви. Любви? Их свадьба на двадцать человек была тихой, почти скрытой от всех, но всё равно красивой. Без помпы и большого зала, но с ощущением чего-то важного, фундаментального. В глазах Чонгука тогда было что-то, чего Тэхён раньше не видел. Ни в тех редких жестах заботы, ни даже в сексе — который теперь случался чаще, ярче, но всё равно не был обычным. Он всегда был… Притяжением. Тянущим вниз, к корням, к крови. Они принадлежали друг другу, даже если оба до конца этого не признавали. После свадьбы всё стало как будто спокойнее. Или просто иллюзия покоя была выстроена слишком искусно. Дети Чонгука от первого брака — трёхлетний Гёнхен и десятилетний Питер, бегали по дому и радовались новому папе. Бывший муж Чона умер давно, и его даже не вспоминали. Тэхён даже сомневался о том, существовал ли то самый мифический муж на самом деле. Одним зимним утром омега проснулся рано. Слишком рано. И сразу понял — что-то не так. Плотная липкость между ног, пот проступивший на висках, жар и тошнота. Тэхён лежал, сжимая одеяло в кулаках, не смея даже пошевелиться. Воздух в комнате стоял тяжёлый, как будто сгустился. Феромоны… Его феромоны. Сладкие, навязчивые. Слишком знакомые. Он медленно поднялся, будто всё тело налилось свинцом. Белая рубашка прилипала к телу, пахла Чонгуком, их ночью — они переспали снова, как обычно. Но в этот раз секс был особенно жадным, особенно грубым. Чонгук с каждым разом чувствовал, как омега тёк под ним, как выл, как хватался за плечи — просил. Он никогда не пользовался защитой. Тэхён говорил, что всё под контролем. Что организм не примет, молодой ещё. Но организм принял. Парень шаткой походкой дошёл до ванной, умываясь в раковине, потом сел прямо на крышку унитаза и сжал руками лицо. Не было сил даже думать. Не хотелось. В ящике всё ещё лежал тест на беременность. Один остался. Запечатанный. Он дрожащими пальцами распаковал его, почти машинально. Минуты тянулись, как вечность. Тэхён не смотрел. Не мог. Просто сидел, опустив голову. Но, когда поднял глаза, всё стало кристально ясно. Две полоски. Яркие. Уверенные. Мир внутри перевернулся. Не с грохотом — нет. С глухим, глубоким звуком, как будто что-то ушло под воду. Тэхён не закричал. Не заплакал. Просто сидел на крышке унитаза. Тепло от живота будто разливалось по груди к горлу. Он был беременен. В первый раз. Чонгук же просыпается раньше обычного. Его будит запах. Сладковатый, густой аромат беременности. Он не сразу открывает глаза, лишь втягивает воздух носом, медленно, осознанно. Уже чувствует что-то не то. Альфа поднимается с кровати без лишней спешки, потягивается, мышцы спины напрягаются под кожей. Теперь надевает штаны, ведь был обнажён после громкой ночки. Мужчина идёт босиком по коридору. Шаги тяжёлые, но бесшумные. Останавливается перед дверью ванной. Не стучит. Просто открывает. Ему не нужно разрешение. Не в этом доме и не с законным мужем. Тэхён всё ещё сидит на краю крышки унитаза, бледный, с тестом в дрожащих пальцах. Чон склоняет голову, изучает его. Молча. Потом делает шаг внутрь, дверь захлопывается за ним с глухим звуком. Он всё понимает, но теперь оказывается ближе. — Покажи. Голос низкий, спокойный. Не спрашивает. Требует. Рука сама тянется к тесту, выхватывает его из пальцев Тэхёна. Старший внимательно смотрит и теперь медленно проводит языком по зубам, толкая его после за щеку. Беременный. Чонгук станет отцом в третий раз, в своих тридцать девять лет. Его взгляд строгий, карие глаза всматриваются в полоски, но на омегу же не смотря вовсе. Ещё один наследник? Ещё один, кого придётся полностью содержать и тащить на своей спине? — Третий, значит. И первый наш с тобой общий сын. Альфа грубо бросает тест на раковину. Подходит ближе, заставляет Тэхёна откинуться назад, а ладонь сразу упирается в живот — не нежно, а так, будто проверяет, ощущает границы своей собственности. — Не трясись. Чонгук наклоняется ближе, его губы почти касаются уха Тэхёна. Дыхание горячее. Дыхание убивает. — Ты уже представляешь, что будет дальше? Секунда и брюнет отстраняется, смотрит сверху вниз. В глазах — не умиление, не радость. Глухое, хищное сомнение. Теперь он облокачивается о раковину, скрещивает руки на груди. — Это должен быть альфа. Другой мне не нужен. Учти это. Сыновей омег не должно быть в нашем роде. У меня уже два альфы. Ты знаешь, что делать. Твёрдо и абсолютно серьёзно поставил точку альфа, всё ещё водя языком по зубам, всё ещё думая над произошедшем. Пожав под конец плечами, он напряженно вздохнул, потерев подбородок, а затем прошёл к выходу, открывая дверь и придерживая её для мужа. — Я обеспечу тебе лучшие условия в первые три месяца. УЗИ покажет, продолжу ли я возиться с тобой. Выходи и зови детей завтракать, слуги уже наверняка накрыли на стол. — Я… — Молчать. — Но Чонгук… Чонгук выходит. Тэхён не двинулся. Он всё ещё сидел на краю унитаза, ссутулившись, сжимая колени, и не дышал. Просто смотрел в одну точку, где ещё несколько секунд назад лежал тест. Его забрали, как будто вырвали кусок из груди, как будто кто-то вытянул из него остатки воздуха. Он слышал каждое слово Чонгука. Омега чувствовал себя… Пустым. Прозрачным. Лёгким, как пузырёк в животе, который мог исчезнуть одним неловким движением. Когда муж вышел, оставив дверь приоткрытой, воздух снова двинулся в комнате. Стало тише, и тишина вдруг ударила сильнее слов. «Это должен быть альфа. Другой мне не нужен. Сыновей омег не должно быть в нашем роду. Ты знаешь, что делать». Тэхён опустил голову. Его руки сжались в кулаки, прижавшись к животу, как будто хотели спрятать, заслонить новую, крошечную жизнь внутри от слов, от взглядов, от всего. Он не знал, почему так трясёт. То ли от страха, то ли от злости. То ли от того, что он позволил себе страдать. Омега не должен был плакать, но слёзы текли сами, тихие, беззвучные. Он не знал, за что просит прощения — у себя, у ребёнка или у кого-то ещё. Просто сидел, застыв, пока не прошло несколько минут. А потом встал, вытер лицо холодной водой, посмотрел на себя в зеркало. И даже не узнал. — Мне страшно, — прошептал он, едва касаясь губами собственного отражения. — Я… Я не готов. Не к этому. Не к тебе. Не к тебе такому. Он не хотел выходить. Не хотел звать детей Чонгука на завтрак. Совсем не хотел ничего. Только… Чтобы его оставили. Но он вышел. Выбора не было. Гёнхен сразу заметил плохое настроение папы, но умолчал, и пошёл показывать ему свои подделки в садик, пока Питер помогал накрывать поварихам на стол.

***

Прошло уже три месяца, и всё казалось будто бы вымученной стабильностью. Чонгук, как и обещал, обеспечивал условия, о которых не вспоминал в первое время. Он заботился, всегда был рядом, бросил работу, но между ними не было ничего, кроме холодной обязательности. Казалось, будто бы тот вместе с мужем только ради ребёнка, и всё что было раньше — свидания, ужины, страстный секс позже, это всё было только иллюзией. Сейчас Тэхён лежал на кушетке, глядя в белое, стерильное помещение с тихим звуком работающих машин. Он так долго ждал этого момента, боясь всего, что может произойти. Врач, возможно, ощущал напряжение, но вежливо не подавал виду. Сказал только одно слово. Омега. Парень пытался сдержать себя. Он не кричал, не закрывал лицо руками, просто… Не двигался. Врач, вероятно, заметил его реакцию, но продолжил спокойно объяснять детали, прописывать витамины, рассказывать, что нужно делать, чтобы уберечь плод. Но Тэхён его не слушал. Выйдя из кабинета, омега направился прямо в туалет. Тёмное, мрачное помещение, где стены как будто тянулись к нему, сузив пространство. Он закрыл за собой дверь и стал перед зеркалом, глядя на своё отражение. Вид не поменялся с момента узнавания о беременности: серый оттенок на щеках, глаза пустые. И этот ужас — такой чуждый ему — внезапно охватил. Юноша уже знал, что будет делать. Омега отставил свои мысли, но боль наполнила каждую клеточку. Тэхён больно ударил себя в живот. — Сука… Один раз. Потом второй. Пятый. Десятый. Четко в цель. Молчит. Когда началась кровь, Тэхён улыбнулся. Он был уже готов, голый, сидел на унитазе. Все было слишком быстро. Потекло по ногам, по кафелю, тёмное, густое, с резким железным запахом. Омега смотрел, как маленькое пятно расползается по белому туалету. Закончив, он вытер всё за собой туалетной бумагой и вышел из туалета. Смыв неприятное маленькое существо в унитаз, Тэхён ушёл из больницы и сел в машину, где его ждал Чонгук. Чон хотел идти с мужем, но почему-то омега его очень долго уговаривал пойти одним. Живот болел. Но он сдерживался, на новые джинсы ничего не текло. Тэхён улыбался. — У нас будет альфа. К сожалению аппарат сломался, и я не смог принести фотографию, представляешь? Следующее узи через три недели. Чонгук нервно сжал руль. Он решил остаться в машине, ведь знал — если узнает на месте, что у них будет омега, то не сдержится при враче и точно навредит мужу. Нельзя при людях. Закусывая губу, он смотрит прямо, но сразу после слов уже на юношу, осматривая его и эту улыбку. Альфа внимательно рассматривает Тэхёна и наклоняется головой к рулю, кладя на него её, наконец облегчённо выдыхая. — Славно. Криворукие идиоты, неужели так тяжело сделать снимок? Сходить к ним что ли… Недовольно фыркнув мужчина чуть щурится, рассматривая улыбку омеги. Это его смутило. От чего она вдруг возникла? Рад ребёнку? Чонгук такого не припомнит за три месяца. — Довольный то чего такой? Прописали тебе что-то? Таблетки? Давай сюда список, в аптеку заедем. — Врач сказал продолжать приём тех же препаратов. Говорит, всё в порядке. Показания стабильные. Альфа провёл рукой по лицу, снимая всё напряжение и усталость, но не переставая сильно сжимать руль, сразу заводя машину и выезжая с парковки. — Хм… Кровью пахнет, — вдруг подметил Чонгук, надевая тёмные очки от солнца и теперь как можно быстрее выезжая на трассу. — От тебя. — Просто немного устал. Вот и весь секрет улыбки. Наверное, показалось, — Тэхён легко отмахивается, будто и сам не уверен в своих словах, — может, из-за погоды, или тошноты. Тэхён не смотрит на мужа. Если встретятся взглядами, тот сразу почувствует неладное. А это сейчас нельзя. Щёки слегка побелели, ладони прячутся в карманах куртки, чтобы не выдать дрожь. — А… Если запах крови и есть, — он старается говорить легко, — может, просто кровь из носа. Такое бывает. Перепады давления, нервы. Я в порядке, правда. Мне нужно лечь пораньше. И малышей уложить. Чонгук молча кивает, смотрит на дорогу и одну руку уже по привычке укладывая на ногу омеги, поглаживая её большим пальцем. — Тогда таблетки покупать не будем. Со своими детьми решу сам. Альфе тяжело верить Тэхёну, особенно когда от него так пахнет кровью, но всё же не стал заводить на эту тему разговор, лишь кратко предупредил: — Я надеюсь, что ты воспользовался моим доверием и говоришь сейчас правду. Ведь даже омегу я бы принял от тебя, Тэхён. На днях я думал, что ведь… Это всё равно наш ребенок. И я должен любить его любым. Даже если он — омега. Издеваясь, Чонгук ехидно улыбнулся, включая поворотник и вставая на светофоре, теперь чуть сильнее сжимая ногу младшего. Он чувствует. Знает теперь, что скорее всего все слова — ложь, да только будет тянуть до последнего. Будет питаться этим страхом, этим желанием утаить. Ему интересно, сколько муж собирается врать. Сколько часов он будет молчать о правде — сколько будет и ударов после в живот. Альфа это знает и, бегая глазами, уже представляет это, стуча пальцами по рулю. — Я… — Расслабься. Ты ведь не собираешься мне врать, верно? Значит, ничего страшного не произойдёт. Я буду рядом как и все эти три месяца. — Да, конечно, — выдаёт Тэхён быстро, почти шёпотом, с улыбкой, такой спокойной, что хочется самому в неё поверить. Он слегка кивает, глядя в окно, а внутри уже гул — громкий, тягучий, как в подземке. Он не слышит больше дороги. Ни машин. Только пульс, слишком громкий, где-то в горле. Когда они приезжают домой, омега первым заходит в спальню, не раздеваясь, проходит мимо кровати и опускается на колени у шкафа, судорожно вытаскивая нижнюю полку. Пинетки. Он сам купил их в первый месяц. Маленький комбинезончик, белый, с ушками на капюшоне. Распашонка с запахом. Всё еще пахнет новой тканью. Тэхён перебирает это всё, как будто готовится. Как будто правда собирается в роддом. Как будто ребёнок всё ещё там. В животе. И как будто кровь не течёт из него ручьём. — Надо будет сложить всё… — бормочет он, запинаясь, глаза наливаются — но он не плачет. Не должен. Омега достаёт небольшую сумку, ту самую, что готовил для поездки в больницу. Медленно, почти механически, складывает внутрь вещи. Комбинезон. Памперсы. Маленький плед. — Надо будет взять воду. Документы. И соску. Тэхён вдруг замирает, смотрит на себя в огромное зеркало, будто не узнаёт. Губы белеют, он внезапно улыбается в отражение — слишком широко, как у куклы. Глюки? Может быть. Он же слышит, как кто-то зовёт его из ванной. Слышит, как младенец всхлипывает. Кажется, вот сейчас — крик. Парень хватает подушку, зажимает уши, утыкается лицом в кровать, но все звуки остаются — только теперь изнутри. В это же время дверь в детскую открывается без стука. Он заглядывает к Питеру, что играл сейчас у себя с Гёнхеном. Они привыкли к папе, даже полюбили то, когда он уделяет им время. они видят, как Чонгук ухаживает за Тэхёном, этого малышам достаточно. Все конфликты происходят сугубо в их спальне, где звукоизоляция лучше некуда. Для детей — они идеальные родителей. — Питер, Гёнхен, вас уже кормила няня? Проходя и закрывая за собой дверь Чонгук убрал руки в карманы, подходя ближе и осматривая детей, проводя рукой по кудрявым волосам Гёнхена, а затем подхватывая его на руки, после и вовсе усаживая на плечи. — Пора вам спать, тигрята. Питер, ложись сегодня один. Папа очень устал после врача. Гёнхена я всё же уложу… Через какое-то время Чон уже вышел от младшего, которого уложил самостоятельно. Не из быстрых занятий. Сейчас, разминая руки и хрустя ими альфа прошёл к спальне. Теперь он стоял в дверном проёме, наблюдая за Тэхёном, который стекал кровью. Альфа будет тянуть до последнего. Выпытывать на правду. — Как себя чувствуешь? Живот не болит? Ложись, я посмотрю как он. Тэхён вздрагивает, но не поворачивается сразу. Он знал, что Чонгук придёт. Знал, что будет смотреть, искать глазами слабость, враньё. Всё чувствует — каждое напряжение в его голосе, каждый сдержанный выдох. И всё равно — поворачивается медленно, даже мягко улыбается. Не напускной, нет. Такой, как будто он и правда спокоен. — Не болит, — отвечает он тихо, оборачиваясь и приподнимая футболку, чтобы лечь на спину. Он осторожно откидывается на подушки, живот остаётся обнажённым — плоский, тёплый, и такой гладкий, будто под ним всё ещё может быть что-то живое. — Вот. Смотри сам. Тэхён смотрит на мужчину. Прямо в глаза. Уверенно, даже если пальцы слегка подрагивают от усталости. — Как бы ты хотел его назвать? — спрашивает вдруг. Голос у него ровный, тихий. — У тебя были идеи? Тэхён улыбается — не притворно, даже с какой-то теплотой. Как будто и правда ждал этого вопроса. Как будто ему важно знать, что думает отец ребёнка. Как будто это самый естественный разговор на свете, и с него не течёт кровь. Омега думает, раз он этого не чувствует, значит не никому не видно. — Я подумал… Может, что-то классическое. Французское. Чтобы звучало твёрдо. Глаза Чонгука полуприкрыты, но в них — не привычная холодная усмешка, а что-то более острое, более… Заинтересованное. Он уже знает. Чувствует. Но играть будет до конца. — Французское? Интересно… — альфа делает медленный шаг внутрь, закрывает дверь на ключ. Руки после в карманах, будто небрежно, но каждый его жест — точный, выверенный, как у хищника перед прыжком. Он садится на край кровати, весом придавливая матрас. Глаза не отрываются от плоского живота Тэхёна. Пальцы протягиваются, касаются кожи — сначала легко, почти нежно. Потом сильнее. Давят. — А нужно ли… — пауза. Пальцы впиваются в плоть. — Ему это твоё имя? — А? Наш ребёнок будет без имени? — Хах… Чонгук знает, хочет, чтобы тэхён признался сам. Чтобы сломался и почувствовал, как его ложь рассыпается в прах. Его рука скользит выше, к рёбрам, сжимает их — не больно, но так, чтобы напомнить: он контролирует каждый вдох. — Нам не нужно тратить время на выбор… — губы растягиваются в улыбке, но глаза остаются пустыми. — Разве это не так? Тэтэ, ты ведь честный мальчик. Чонгук наклоняется ближе, оставляя горячее дыхание на губах Тэхёна. — Я сегодня не в настроении. Ты это знаешь и видишь, но всё ещё уверен, что я полный дурак… Так и думаешь, правда? Так значит мы будет продолжать этот милый спектакль? Рука вновь ложится на живот, а теперь резко начинает надавливать на него, не отпуская и с невинной улыбкой смотря прямо в глаза шатена. — Ты так улыбался всё время после УЗИ, что даже на секунду поверил, что ты любишь меня. Что хочешь от меня ребёнка, горишь им. Тэхён не отводит взгляда. Его губы дрожат, будто он хочет что-то сказать, но не может — не знает, с чего начать. Он знал, что этот момент рано или поздно наступит. Но не думал, что он будет таким… Холодным. — Я люблю его, — голос звучит слишком спокойно, но глаза выдают — в них паника. — Он наш, понимаешь? Наш сын. Ханьо! Да, Ханьо, Чон Ханьо Ришар. Я же не врал тебе. Я… Правда не хотел, чтобы ты думал, будто я способен… Он сглатывает комок, а рука машинально ложится поверх ладони альфы, всё ещё давящей на его живот. Пальцы слабые, почти прозрачные на фоне жёсткой мужской руки. — Ты делаешь ему больно… Не надо, прошу. Чонгук пристально смотрит в мокрые глаза Тэхёна. Его пальцы медленно сжимаются под дрожащей ладонью омеги, впиваясь в плоский живот с новой силой. Уголки губ подрагивают в подобии улыбки, но в глазах — только ледяная пустота. — Наш сын? — голос тихий, с придыханием, будто делится секретом. — А где же он тогда, твой Ханьо? Покажи мне его. Пальцы резко вдавливаются глубже, ногти оставляют белые полосы на коже. — Вот здесь должен быть? Или… — рука внезапно дёргается вниз, к лобку, надавливая еще сильнее. — Может, здесь? Альфа наклоняется ближе, пока лоб почти не касается мужа. Дыхание ровное, спокойное, как будто он просто обсуждает погоду. — Ты что, правда думал, я не замечу? — язык медленно проходится по собственным сухим губам. — Я ведь чувствовал, как он исчезал. Капля за каплей! Сука, я убью тебя! Внезапно сильные пальцы хватают Тэхёна за волосы, заставляя вскрикнуть. — Но дети… Наши с тобой дети… Они спят! Мужчина отпускает шатена за волосы, всё ещё давит на живот, смотря на пятно из крови внизу, а вторая ладонь плавно поднимается. Затем, со сдержанной силой, опускается на щёку Тэхёна. Не яростный удар, а скорее тяжёлое, унизительное похлопывание по лицу. Кожа под пальцами сразу краснеет, пальцы сразу после впиваются в подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты делал это осознанно. Это нельзя было решить за несколько минут. Ты, сука, серьёзно спланировал это. Улыбался мне в лицо, пока я всё тебе подносил. Ещё один удар, точный и выверенный — костяшки пальцев скользят по скуле, оставляя красную полосу. Не достаточно сильно, чтобы сломать, но достаточно, чтобы боль разлилась горячей волной. Его рука сильнее давит на живот с методичной жестокостью. — Пожалуйста… Хватит!!! — Ты думал, я не почувствую? — пальцы впиваются в кожу, оставляя бледные, потом багровеющие следы. — Что не замечу, как ты избавился от моего ребёнка? Ты будешь рожать снова. И мы будем продолжать, пока не получится, — ладонь ложится на плоский живот, будто измеряя его, — пока ты не подаришь мне то, что у меня украли. Ханьо будет альфой, и мне плевать, сколько потребуется для этого попыток. Тэхён лежит на спине, застыв, не отводя взгляда от лица Чонгука. Пальцы альфы больно давят на живот, но теперь — не физическая боль сильнее, а то, что происходит между ними. Ложь, трещины, страх. Всё разлито по телу холодом. И ему, наконец, некуда больше бежать. — Ты хочешь знать, где он? — голос хриплый, срывающийся на середине. — Ты правда хочешь? — Да, блять, хочу! Тэхён резко садится, смахивает с лица пот, даже не скрываясь больше. Смотрит прямо в глаза Чонгуку. Больше не боится. Только горечь и усталость. — Я знал, — выдыхает юноша, — с первого дня я знал, что это омега. Чувствовал. Я видел, как ты смотришь на меня. Знал, что ты возненавидишь Ханьо. Я знал, что ты возненавидишь нас. Не сразу, нет. Постепенно. Незаметно. А потом — окончательно. Тэхён вытирает лицо, прикусывает губу, будто пытается вернуть себе хоть каплю контроля. — Я избавился от него. Да. Потому что не хотел, чтобы он жил в страхе. Не хотел, чтобы он стал слабым, нежеланным. Я сделал это, потому что думал — я себя защищаю. Его защищаю. Потому что я знал, как ты смотришь на омег. Для тебя они лишь тело. — Да. Ты… Тэхён отводит взгляд, медленно выдыхая. — И я ошибся. Я думал, что защищаю нас. А на самом деле просто… Убивал. Того, кто мог стать нашей частью. Мне нет прощения. Ты можешь ненавидеть меня. Я этого заслуживаю. Но не говори, что хотел бы любить его. Потому что ты бы не смог. Тут твоей вины больше, чем моей! Чонгук долго молчит, он медленно наклоняет голову на бок, словно монстр в страшном ужастике. Уголки губ поднимаются в холодной усмешке. Они дрожат, альфа всё ещё не может поверить. Его ребёнка убил собственный муж… Пускай даже омегу. Тэхён сделал это без его разрешения. Сильные пальцы всё ещё впивались в живот юноши, но теперь не просто давили — они методично, почти ласково исследовали каждый сантиметр, будто ища следы того, чего больше нет, а затем вновь резко ударяя прямо в матку. — О, милый, — его голос звучит сладко, как отравленный мед, — ты так трогательно лжёшь… Ты вообще, блять, понимаешь, что дальше будет? Инвалид. Следующий ребенок будет с хуёвым здоровьем из-за тебя. Чонгук наклоняется ближе, горячее дыхание обжигает щёку Тэхёна: — Но это я позволил. Понимаешь? Позволил тебе избавиться от слабости, — губы касаются мокрого от слёз виска в пародии на поцелуй. — Потому что знал — следующий будет крепче. Выносливее. Больше похожим на меня. Ханьо будет альфой. Рука Чонгука внезапно хватает Тэхёна за горло, не перекрывая дыхание, но заставляя чувствовать каждое сжатие, а затем всё же заставляя терять воздух постепенно. — Ты будешь рожать его. Снова и снова. Пока не получится то, что мне нужно, — палец другой руки проводит по дрожащим губам, — теперь ты будешь жить с этим. С тем, что ты — точно такой же монстр, как я. Грешник. Только трусливый. Прямая постановка. Без эмоций. Каждый раз, когда я буду входить в тебя… — он вдруг даёт пощёчину, но не перестает душить, — ты будешь вспоминать, что мы похоронили не только ребёнка, но и ту последнюю часть тебя, которая могла бы… — вдруг заминка, будто слово «любить» застряло в горле у Гука, — …что-то чувствовать. Он резко отпускает Тэхёна, встаёт во весь рост. В глазах — не ярость, а спокойная, леденящая уверенность. Ненависть. — Начинай молиться, чтобы следующий прижился, потому что я не позволю тебе украсть у меня ничего больше. Никогда. Ты провалил моё доверие, грязная сука. Чонгук через оскал завершает свои слова и поворачивается, сразу уходя, закрывая за собой дверь без хлопка. Теперь он прошёл в гостиную, где сразу встал у бара и стал наливать себе виски, кидая в стакан лед. Их спальня — тишина. Только слабое позвякивание льда в стакане где-то вдалеке и приглушённое эхо шагов. Тэхён сидел несколько минут, не двигаясь. Губы дрожали, но не от страха. Взгляд упёрся в пустую точку на ковре, где тень от люстры колыхалась будто в такт собственному пульсу. Всё внутри было пустым. Не оставалось гнева, слёз, боли. Только холод, как от ледяной воды, окатившей с ног до головы. Тэхён встал. Медленно, точно марионетка, которой дёрнули за нити. Ни звука. Ноги касались пола почти бесшумно. Омега начал с покрывала — аккуратно сложил его вдвое, затем ещё раз. Разровнял. Положил у изножья кровати, путаясь и заглядывая в лужу крови. Потом взял подушки. Пух расплющился под его ладонями, и Тэхёна, будто не заметив этого, просто переставил их по новой. Идеально ровно. Затем пошёл к комоду. Открыл верхний ящик. Вынул пижаму, сложил вдвое, аккуратно разгладил и положил обратно. Потом второй ящик. Всё по порядку. Рубашки — к рубашкам, носки — в свёртке, как учили в детдоме, где он вырос. Все швы наружу. Тэхён даже не чувствовал, как сквозь штаны медленно снова течёт кровь. Не ощущал липкости, боли. Тэхён вытирает теперь тумбочку. Мягкой тряпкой. Круговыми движениями. Сначала правую сторону. Затем левую. Потом ручку. Он переходит к полу. Поднимает со шкафа тряпку. Моет. Без ведра, просто мокрой тряпкой — всё, что можно, всё, что доступно. Под кроватью, у стен, даже плинтусы. Потом — зеркало. Омега смотрит на себя. Несколько секунд. Он всё ещё тёр тряпкой по столу, по стеклу, по пыли, которой уже не было. Пальцы были мокрыми, покрытыми трещинами от чистящих средств, но он не останавливался. Пыль была не на поверхности — она была внутри, и от неё невозможно было избавиться. Ни тряпкой, ни слезами, ни словами, которых не было. Но потом… Шаг. Ещё шаг. И ещё. Тэхён вышел из спальни, медленно, будто ноги сами несли его по коридору. На полу — плетёный кровавый ковёр, в котором застревали пальцы. Он шёл босиком. Не замечал. Не чувствовал. Детская комната была тёплой, даже слишком. Там пахло молоком, мягкими игрушками, и ещё чем-то знакомым — домом. Настоящим, которого уже нет. Он открыл дверь, заглянул. Питер и Гёнхен спали. Питер — крепко, с книгой у лица. Гёнхен — на животе, раскинув руки, как звёздочка. Тэхён осторожно вошёл, прикрыл за собой дверь. Не дышал. Не смел. Он прошёл к сундуку с игрушками. Потянул крышку. Там был старый плюшевый медведь. Кукольное одеяло. Маленькая футболка с пятном мороженого. Он вынул всё это. Сел прямо на ковёр. Разложил по полу. Одеяло свернул в комок. Обмотал футболкой. Парень положил этот свёрток себе на грудь, потом осторожно — к животу. Погладил. Провёл ладонью, как когда сердце билось в ритме с другим. — Прости… — шепчет. — Прости, малыш… Я ведь хотел, чтобы ты был идеальным. Он прижимает свёрток ближе. Ложится рядом с Гёнхеном, смотрит на него, как на отпечаток своей души, что остался здесь, несмотря ни на что. Потом обнимает и «ребёнка», и настоящего сына. Закрывает глаза. Умирает навсегда. Весь в крови. Рядом с двумя детьми.