Ладья твоих рук

Я не лгу, когда говорю о чувствах,

не пытаюсь тебя обмануть, не нужно.

Мои чувства давно уж имеют корни,

зацепились за сердце и все растут же.

Ты дождем, грозным ливнем сойдешь на землю

и затопишь вокруг все, играясь с зонтами.

Ты пройдешься ступнями по серой почве,

успокоишь ее своими замаранными руками.

Перестуком капель мой разум расслабишь

и присядешь рядом, шепча на ушко:

«В этой комнате, милый, безумно душно.

Не томи меня. Раздевайся».

      Сумерки накрывали Сеул постепенно. Шаг за шагом. Сначала желто-розовые полосы заката окрасили горизонт, за ними неспешно, будто тысячи светлячков, засияли рекламные щиты вдалеке. Им хватило десяти минут, чтобы заполонить улицы и напитать пешеходные дорожки, парки и закоулки всеми возможными оттенками.       Чонгук разглядывал их, тоскливо поджав губы.       В комнате еще витал запах рамена и соленого попкорна, на столе покоились скинутые в спешке школьные рюкзаки, у кровати — снятые все так же в спешке — растянулись брюки, а из угла еле слышно бухтел телевизор. Несмотря на блуждающий по полу сквозняк, сердце было согрето чужим присутствием, а тело — памятью о множестве поцелуев. Но, увы, ненадолго. Приближающаяся ночь обещала расставить все на свои места.       Ужасно несправедливой казалась необходимость из раза в раз прощаться. Слышать щелчок входной двери и ту закрывать, добровольно отпуская свою нежность в темноту подъезда. Несправедливым казалось и не иметь права окликнуть ее, эту нежность. Попросить задержаться и уговорить разделить на двоих тишину, пожелтевшие от времени обои, книжные стеллажи… что угодно, только бы не расставаться.       Но Чонгуку было только семнадцать, Чонгуку не разрешалось приводить гостей и, черт подери, было безумно обидно вынуждать Чимина довольствоваться меньшим: сумасбродными поцелуями в школьном туалете, которые прерывались от постороннего шороха, замызганными простынями с Бэтменом и кроватью, из-за скрипа которой не всегда можно расслышать даже самый сладкий стон.       Его нежность заслуживала большего.       Чонгук мечтал, как только закончит школу, снять квартиру. Только для них двоих, где не потребуется прятаться ни от родителей, ни от посторонних; где вместо цветастой простыни будет постелена однотонная — шоколадная или белоснежная, как любит Чимин. И подушки… много подушек, чтобы почаще обниматься в кровати.       Да, его нежность определенно заслуживала большего, но сейчас все равно стояла позади, руками водила по напряженной спине и — Чонгук был уверен — растягивала губы в понимающей и печальной улыбке. Наверное, мечтала о том же самом.       У его нежности были невероятно чарующие руки. И запах. И голос. Чонгук, юный и самонадеянный, не мог представить жизнь, в которой ее бы не было. Жизнь, в которой бы не было Пак Чимина.       — Мне, наверное, пора, бэмби. Твоя мама скоро придет. — Тихий шорох рубашки, накинутой поверх обнаженного тела, заставил понять, что возлюбленный обернулся: выискивал взглядом часы. — Восемь вечера, еще и пятница… вдруг вернется раньше обычного?       — Не вернется, — отрезал Чонгук. — Ни разу не возвращалась.       Чимин хмыкнул, то ли обдумывая чужие слова, то ли, заранее их опровергнув, ища новые пути отступления.       Уходить не хотелось. Но рисковать и подставлять Чонгука не хотелось многократно больше.       — Не боишься? — пробормотал по итогу. Пальцы, разминая мышцы, сильнее впились в плечи.       Чонгук помотал головой. Она шатнулась так лениво и механически, будто следом для убедительности стоило заскрипеть шарнирам.       — Догадывается уже, — буркнул он. — Наверное, она уже обо всем догадывается.       — Почему? — Ладонь Чимина скользнула к уху и, отодвинув черноту спутанных прядей, ласково погладила.       — Каждый вечер она приходит и видит две только что вымытые чашки, два чайных пакетика в мусорном ведре и две упаковки из-под лапши. Очевиднее этого, — юноша усмехнулся, — только если бы мы…       «…поверх прочего мусора оставили пустой тюбик смазки», — осело лишь в мыслях, но уши все равно стыдливо покраснели.       — И не спрашивает? Совсем? Даже как зовут девочку, с которой ты дружишь? Или… дружка?       — Навряд ли ей есть до этого дело, — выдохнул Чонгук и добавил нарочито серьезно: — Не дразнись.       К сожалению или к счастью, его избранник был не из тех, кто любит слушаться.       — Нет, правда. Неужели не спрашивает? — тут же сорвалось с пухлых губ. — А вдруг твоя пассия… престарелая тетка? Мама бы не обрадовалась, узнай, что проворливая карга соблазнила ее сына.       Чонгук развернулся. Взгляды столкнулись.       — Возможно. Но думаю, куда больше ее бы огорчило то, что ни девочки, ни хотя бы престарелой тетки в моей постели никогда не было. И не будет.       — Ну насчет престарелой тетки я бы все-таки поспорил… — Глаза Чимина закатились так сильно, что при желании могли бы оценить качество мозга по шкале от одного до десяти. Но так же быстро, как закатились, вернулись назад, взглянули цепко, проверяюще. — И все-таки. Ты не отпускаешь меня до последнего. Такими темпами однажды попадемся… что тогда?       — Смотря в какой позе застанет.       Плечи Чонгука от подавляемого смешка вздрогнули, а глаза возлюбленного возмущенно округлились. Следом раздался звонкий шлепок по груди наглеца.       — Дурачье малолетнее, — фыркнул Чимин, но, показательно надув губы, все-таки успокаивающе погладил место удара. — Ду-ра-чье, — раздалось по слогам, видимо, для пущей убедительности. — Совсем не переживаешь? Совсем-совсем? А что, если выгонит из дома? Если… ну, я не знаю, оборвет все связи? В прошлом году моего одноклассника спалили. Глупо совершенно. Додумался зайти с семейного ноутбука на сайт с порнухой.       — Гейской?       — Да там… ой, — юноша вздохнул так тяжело, будто вот-вот готовился к остановке сердца. — Кого там только не… чем только не… тьфу. Плохой пример выбрал, забудь. У него шансов не было как-то объясниться.       Отвлекая, Чимин игриво поддел чужой подбородок, прежде чем сделал шаг назад и рухнул в еще не остывшие после прошлого часа любви простыни.       — А у меня есть. Есть эти шансы, — серьезно резюмировал Чонгук, тем временем куда охотливее сосредотачиваясь на розоватости худых коленей, полностью показавшихся из-под вздернутой рубашки.       Чимин по привычке закинул ногу на ногу. Все по той же привычке ударил наотмашь видом мягких линий тела. Руки едва удержались, чтобы снова не поглотить ее, эту мягкость, жаром собственных рук.       — Может, когда она узнает, не обрадуется, но все же… — продолжил юноша. — Разве я делаю что-то настолько ужасное, чтобы ее разочаровать? Она поймет. Надеюсь, что мы поговорим и она все поймет.       Взгляд Чимина остался недоверчивым и сомневающимся.       — А что? — ответил на него Чонгук. — Я ведь не смотрю извращенскую порнуху. И мы не просто спим, я тебя люблю. Это плохо?       Чимин снисходительно и будто бы слегка виновато улыбнулся. Чонгук казался ему невероятно забавным. В свои семнадцать научившимся хотеть и любить, но не научившимся думать наперед. Хотя последнее Чимину в их ситуации казалось супер-важным. Экстра-важным.       Чонгук был слишком наивным для сына полицейской и адвоката, слишком понимающим — для юнца, что познал жестокость жизни на уроках алгебры и еще больше отхватил этой самой жестокости — на химии. Чимин мог поклясться, что если во время секса ради интереса выкрикнет пресловутое «аш два о», Чонгук испугается куда больше, чем в тот раз, когда посреди процесса разглядел сидящего в изголовье паука.       Кровать тем временем прогнулась под весом второго тела. Черные глаза, затуманенные нежностью, воззрились с интересом, поедая тьмой иссиня-серые.       — Так это плохо, Чимин?       Было видно, как сильно тот хочет показать серьезность, с которой обращается. Но оттого выглядел только милее, еще наивнее. Тем самым отбрасывая возлюбленного к воспоминаниям двухлетней давности. К тому моменту, когда, отмечая собственное семнадцатилетие, он думал, что достиг пика взросления.       Отчего-то сейчас этой уверенности не водилось. Напротив, чем старше Чимин становился, тем больше анализировал и тем больше сомневался. Когда-нибудь Чонгук тоже поймет, что мир не так прост, как хотелось бы. Поймет, что любовь — для многих похоть и грязь. Никак не аргумент. Но а до тех пор, пожалуйста, пусть спорит с ним почаще, верит в справедливость, боится химии, пауков и спит на простынях с Бэтменом.       — Так что? — снова повторил вопрос Чонгук. Увеличившиеся от нетерпения — или недовольства? — зрачки придали его и без того юному лицу мягкости. Невозможно было удержаться, чтобы его не коснуться, запоминая подушечками пальцев, и не запечатлеть теми жалкими остатками зрения, что уцелели до выпускного класса.       Губы Чимина растянулись в ласковой улыбке. Он подался вперед, торопливо забрался на чужие колени и обхватил шею обеими руками. Вжимаясь так, словно боялся: в следующий раз этой вольности позволено не будет.       Грудные клетки столкнулись, и сердце Чонгука — нежное до дрожи, до дрожи растерянное — застучало быстрее.       — Ни в коем случае, — наконец раздался ответ. Шепотом, в ухо. — Ни в коем случае не плохо. Ты вообще самое хорошее, что только у меня было. Самое хорошее.       Отстранившись, Чимин разорвал объятие и, накрыв раскрасневшиеся от смущения щеки ладонями, оставил долгий поцелуй на лбу.       — Но, если что, — продолжил таинственно, — у мусорных баков я приметил большую коробку.       — Коробку?       — Угу. Наверное, от холодильника. В отличном состоянии, — сохраняя серьезность, Чимин едва сдерживался, чтобы не прыснуть со смеху. — Если твоя мама не оценит известия о нашей благороднейшей и чистейшей любви, пересидишь месяцок там. Пока я не сбегу от своих и не сниму нам квартиру.       Чонгуку потребовалось десять секунд, чтобы осознать: над ним снова потешаются. Слишком безобидно, чтобы огорчиться, но достаточно неуместно, чтобы преподать юмористу урок.       Чимин звонко вскрикнул, когда юноша скинул его с колен и, не дав ни малейшего шанса вскочить, навис сверху, сжимая ногами оголившиеся бедра.       — Коробка, значит? — хмыкнул, наклоняясь к губам. — Уверен, что она подойдет? Шумоизоляция, — Чонгук лениво цокнул и нарочито хитро улыбнулся, — ни к черту. Или ты собираешься воздерживаться целый месяц?       — Ты сбиваешь мой панически-саркастичный настрой. Прекрати, — непринужденно хихикнул в ответ Чимин, у самого же внутри снова разрасталось желание, которое, казалось, за сегодня было утолено более чем достаточно.       — Неужели? Очень жаль, я бы с удовольствием послушал про коробку еще.       Глаза Чонгука, угольно-черные, но обжигающе теплые, смотрели в душу. Нашли ее за секунду и теперь рассматривали, игнорируя излишки, вроде скелета и внутренних органов. И — насколько бы скептически Чимин не был настроен к его порой сумасшедшим романтическим заключениям — когда Чонгук смотрел так, хотелось верить и в существование души, и в переселение этих самых душ. И в то, что, если Чимин будет хорошо себя вести в этой жизни, в следующей — сможет дотронуться до возлюбленного снова. Бесконечное множество раз.       Когда Чонгук так смотрел, в целом мире не оставалось ничего, кроме потребности его сожрать. Чтобы ни одному проходимцу не досталось даже микроскопической крошки. Чонгук — только для него. Его рассудок и безумие.       — Когда ты так смотришь, тебе хочется весь мир отдать. Как жаль, что я не нефтяной магнат. Или хотя бы не престарелая дама с миллиардом вон за плечами, — высокий голос, как и прежде, пролился мелодией. Жидким золотом или, быть может, медом. Да прямо в уши.       Чонгук ненавидел мед. Чонгук обожал Пак Чимина.       — Не жаль. Ни у кого из них нет того, что есть у тебя.       — Ты когда успел со всеми перезнакомиться?       — Я и так знаю.       — Бэмби, у меня плохие новости. Ты от кончиков ушей до пят во власти пубертата, — сообщил Чимин таким тоном, словно эта новость была из разряда «вам стоит присесть перед тем, как я расскажу, что случилось, иначе вы упадете в обморок, разобьете себе голову, а я не хочу нести за подобное ни малейшей ответственности».       — Ох, простите, мистер Пак Чимин, в вашем престарелом возрасте мои слова кажутся несерьезными? Тогда я повторю то же самое лет, так скажем, через десять. Устроит?       — А престарелый мистер Пак Чимин столько протянет?       — В зависимости от того, как часто будет предлагать мне перекантоваться в коробке.       Чонгук сохранял серьезную физиономию дольше обычного, но по итогу все равно сдался и рассмеялся. Чимин, влюбленно созерцающий морщинки, от смеха залегшие под его глазами, заулыбался тоже. Не удержавшись, потянулся рукой к подбородку и, ухватившись за тот пальцами, весьма очевидно и не нуждаясь в словах, уговорил Чонгука склониться ниже.       Губы слились в поцелуе. Нежном, неторопливом и будто бы даже ленивом. В нем не прятались ни нахальство, ни похоть, но заключалось столько жадности, что казалось: позволить себе сделать вдох, пожертвовав всего одним соприкосновением, ужасное расточительство. Почти кощунство. И в этом лабиринте жадности слишком легко оказалось заплутать. Слишком легко оказалось спустить с поводов первый несдержанный стон — обозначить точку невозврата.       Чонгуку хватило этого звука, тихого и жалобного, чтобы в мгновение ока отказаться от бережности и терпеливости, с которыми прижимался к любимым губам изначально. Хватило мысли о том, что юноша, как утопающий, цепляясь за шею, вновь хочет большего. Вновь с ним. Вновь так сильно, что забывает про стремительно убегающее сквозь пальцы время.       Чимин. Каждый пазл его личности и клетка тела кипятили мозг не хуже лавы. Бархатистость кожи, уверенность во взгляде, смех и сладость голоса стали лучшим удобрением для почвы, сквозь которую прорывались ростки голода. Понадобилось полгода, чтобы превратить их крошечные зеленые головки в неконтролируемо разрастающийся сад. Однако и этого было мало. Получив любовь и ласку чуда, однажды ворвавшегося в жизнь беспощадным порывом ветра, он желал только больше, больше и больше. Раз за разом овладевая, торопился подчинить и подчиниться снова.       Все его существо и каждый закуток квартиры, куда Чимин приходил по вечерам, но никогда не оставался на ночь, жадничали. Просили задержаться еще на десять минут. Потом на двадцать, на полчаса. На целую жизнь. Влюбленное и юное сердце противилось всему, что могло этому помешать. Раздосадованно корчило гримасы и фыркало, словно мальчишка, из чьих рук задира выбил любимый мяч.       Вот и теперь, когда ладони, раззадорив, наконец добрались до полноты нагих бедер, сад нескончаемого голода снова зашумел, устремляясь к небесам, а сердце встревоженно сжалось, боясь, что разморенный поцелуями вспомнит о времени.       Наверное, Чонгук зря не ходил с мамой в церковь, потому что надежды рухнули: Чимин неведомым образом расслышал его мысли и все же очнулся от дурманящих поцелуев.       — Погоди, — вместе с тихим всхлипом раздалось снизу, неохотливо и жалобно. — Всего полчаса, бэмби. Мы успеем? — Сердце уже билось где-то в висках, а низ живота тянуло с такой силой, что хотелось самому себе отвесить пощечину за этот вопрос.       — Успеем. — Чонгук вжался в его тело сильнее, как нельзя точно объясняя намерения. Губы замерли возле уха: — Одно твое «хочу», и я заставлю тебя кричать дважды.       — Дурачье, — вырвалось смущенно. — Никогда и никому такого не говори больше, засмеют.       — Не скажу, — проурчал Чонгук, грубее сжимая ягодицу. — Другие в мои планы не входили.       Смех Чимина затонул в шорохе простыней и липких звуках губ, исследующих вздымающийся живот. Тела, не так давно пережившие четыре апокалипсиса подряд, в пропахших любовью тканях снова распалялись докрасна. Дыхания спутывались подобно конфликтующим между собой течениям. В поцелуях рождались безликие стоны и признания, мольбы и повиновения. Пальцы Чонгука скользили по бедрам тысячи раз, еще чаще — ныряли внутрь, поступательными движениями сводя с ума обоих. Обоих заставляя просить о большем.       Но ведь…                         если сгорать, то вместе, правильно?       Может, потому, когда Чимин принялся тереться об него особенно настойчиво и впиваться ногтями в бока, стараясь приспустить резинку боксеров, Чонгуку еще больше захотелось замедлиться. Чтобы как можно четче зафиксировать в памяти его алые щеки, тональность срывающихся стонов, ставших похожими на бессильное похныкивание. Чтобы дрожь и желание собственного тела довести до абсурда, отравить его концентрацией неприличной красоты чужого. Давящей на грудную клетку, но такой же сладкой, как дикая земляника.       Чернота глаз поймала зарождающееся расстройство в серости чужих. В них, от зрачков до белков, синью гнулись по периметру молнии. Чимин готовился то ли плакать, то ли ругаться; выглядел уязвимее и вместе с тем возмущеннее любого божьего создания. И Чонгук — пускай никогда не скажет об этом вслух — любил его в такие моменты самую малость больше. В кои-то веки позабывшего о поддевках, сарказме и существовании двухлетней разницы между ними. Теперь Чимин был маленькой и неразумной пташкой в чужих руках, теперь он же в них искал помощь и опору.       — Скажи, чего хочешь. — Чонгук очертил зубами острую линию челюсти и, поднявшись к уху, звучно выдохнул, едва сдерживаясь, чтобы не заурчать, когда бедра под ним напряглись из последних сил и толкнулись вверх, вновь умоляя. — Не так, — прошептал нахально. — Скажи вслух. Скажи, чего хочешь, и я сделаю. Все, что попросишь.       Член Чимина заинтересованно дернулся.       — Так что?       — Я должен расплакаться, чтобы ты перестал издеваться? Маленький садюга.       — Не драматизируй. Я делаю лишь то, чему ты сам меня учил. Помнишь?       Одинаково пьяные взгляды схлестнулись. Чонгук улыбнулся. Ехидно и до жути выводяще из себя. Еще сильнее выводило то, что такого Чонгука, наглого и строящего из себя невесть что, хотелось сожрать еще больше, чем его обычную — безобидную и вечно смущенную — версию.       Дать затрещину, впрочем, хотелось тоже намного больше.       — Если ты не возьмешь меня прямо сейчас, — шепот, похожий на свист, пустил по коже наглеца мурашки. — Клянусь, я привяжу тебя к кровати и, нет, мой хороший, никаких наездников. Останешься так лежать до приезда матери. Ты понял?       Чонгук понял и с превеликим удовольствием. Так понял, что продолжительным голодом следующего поцелуя едва не довел до асфиксии обоих. Так понял, что впился руками в дрожащие бедра мертвой, лишенной всякой жалости хваткой и наконец позволил чужим пальцам, стянув намокшие от предэякулята боксеры, освободить крепко стоящий член.       — Покатаемся, принцесса? — обрушил он на замученного Чимина самое стыдное, что вспомнил из своего личного репертуара грязных словечек.       — Бэмби, честно, я откушу тебе ухо, если скажешь еще хоть слово вместо того, чтобы действовать.       Чонгук рассмеялся. Сталкиваясь с возлюбленным взмокшими лбами и закидывая худые ноги на спину, он уже точно знал, что зацелованные губы, требующие продолжения, вскоре примутся молить о пощаде, а тело, сходящее с ума от затянувшейся прелюдии, — содрогнется и обмякнет, обессиленно спрятавшись в объятиях ласковых рук.       — Будет исполнено, — томно и намеренно дразняще прожурчал голос. — Только пусть потом престарелый Пак Чимин не жалуется, что устал.       — Престарелый Пак Чимин сейчас коньки отбросит от ожидания. За-мол-чи, — потребовал он. Зубы, не давая новому лишнему звуку прорваться из говорливого рта и привлекая внимание, легонько прикусили уголок. Затем щелкнули возле уха, зацепив крошечное колечко, и обхватили мочку.       Чонгук шумно втянул воздух — ласка ушей, пожалуй, была единственным способом его заткнуть в любой момент времени. И кому, как не Чимину, разрешалось использовать эту слабость против него.       — Умница, — промурлыкал Чимин, когда первый низкий стон сорвался с любимых губ, и раскрыл рот шире, выпуская язык и смачивая слюной места укусов. Следом несколько коротких и трепетных поцелуев согрели покрасневшие хрящики. — Мой бэмби такой умница.       Простыни зашуршали. Пресытившись ласками языка и, очевидно, незаслуженной после стольких издевательств похвалой, Чонгук наконец зарыскал в складках пододеяльника, выискивая тюбик лубриканта.       Чимин одобряюще поцеловал его напоследок, прежде чем искомое — нашлось, а возлюбленный, приподнявшись, отстранился. Щелкнула крышка, и юноша предвкушающе заерзал, находясь в той стадии нетерпения, когда жалкий щелчок звучал привлекательнее чего угодно.       Чимин неотрывно следил за тем, как густо стекает еще не разогретая влага на головку, еще внимательнее — за тем, как, плавясь от движений теплой ладони, растекается, образуя на коже поблескивающий слой.       — Ты такой красивый, — прошептал, любовно разглядывая напряженные бедра и изогнутые струнами косточки, выпирающие по обеим сторонам от лобка. — Но такой противный, — добавил ради приличия, когда Чонгук вновь прижался к его телу, позволяя членам соприкоснуться.       Пальцами, липкими от лубриканта, Чонгук подтянул успевшие соскользнуть с поясницы ноги. После несмелым прикосновением головки к сжимающемуся входу заставил Чимина задержать дыхание.       — Я уже могу?..       — Мне казалось, я просил об этом целую вечность.       Послышался столь тихий смешок, что было невозможно сказать с уверенностью, кому именно тот принадлежал. Еще секунда и к нему, как только член скользнул внутрь, такие же неясные в своей принадлежности, добавились вздохи. Поначалу задушенные, с каждым новым движением они наращивали объем, пока не обратились звуками. Блаженными, жадными, искренними. Высокими и низкими; тягучими, как нуга, и отрывистыми, как случайно нажатая на рояле нота.       Чимин, на атомы рассыпаясь от степенных толчков, хватался за крепкие плечи. Впиваясь ногтями в раскрасневшуюся кожу, умалишенно шептал «люблю» и не упускал ни единой возможности, чтобы сорвать горло. Пусть Чонгук слышит, пусть знает, как ярко пылает человек, однажды приоткрывший ему завесу страсти и чувств. Пусть знает и навсегда запомнит, каково это — быть для чьей-то души особенным. Пусть никогда не посмеет соглашаться на меньшее.       Оргазм обоих накрыл резвым штормом. Подкосил и без того ослабевшие тела и напитал комнату ароматом безумия.       Чонгук повалился сверху, оставшиеся силы тратя на то, чтобы покрыть липкую от пота шею поцелуями. Его загнанное дыхание, выравниваясь, стало глубоким, почти сонным. Таким родным. Чимин как никогда ясно ощутил желание слышать его чаще, а вместе с ним — необходимость в том, чтобы обязательно съехаться, обязательно будить друг друга по утрам, готовить завтраки, ругаться из-за ерунды, а мириться в постели. Обнимать, играть с непослушными прядками черных волос, набирать ванну с лавандовой пеной и спать на дурацких простынях с Бэтменом хоть до самой старости, если ему так захочется.       Чимин сам не заметил, как из глаз от сладости оживших в воображении картинок хлынули слезы. Чонгук приподнялся, испуганно всматриваясь в блеск осевшей у ресниц влаги.       — Все хорошо? — раздалось встревоженно и опасливо. — Я сделал… Я что-то сделал не так?       — Нет, бэмби, — прошептал Чимин, растягивая губы в трогательной улыбке. — Все очень, очень хорошо.       — Тогда почему плачешь? Скажи, если… Я не обижусь, правда.       — Чонгук, — ласковее, чем с маленьким ребенком, — я тебя люблю. Безумно сильно люблю. Больше, чем ты можешь себе представить. И иногда, когда сильно-сильно любишь… хочется плакать.       Чонгук притих и, приподнявшись на локтях, уселся, подогнув ноги. Растерянно уставился в помятость выученных наизусть простыней.       Неизвестно, обнаружил он среди выцветших Бэтменов ответ или тот достиг его разума каким-то другим образом, но когда взгляд черных глаз вновь взметнулся к серой пучине чужих, то выглядел осознаннее и даже взрослее. Чонгуку хватило минуты, чтобы верно предположить, о каком «безумно» и «сильно» Чимин говорил.       — Ты только… Только не смейся, если я ошибусь. Я могу ошибаться во многом, знаю. Но… если окажусь прав, то кивни. Кивни, хорошо?       — Хорошо.       — И не думай, что я тороплюсь или призываю тебя к чему-то, — голос Чонгука дрогнул, будто Чимину вправду могло хватить неудачно выбранного слова, чтобы развернуться и уйти прочь. — Ты сказал, что любишь меня «безумно сильно». Это значит… Значит ли это, что ты тоже хочешь… большего? Чтобы мы, ну знаешь… однажды стали… семьей?..       Чимин смотрел на него завороженно. Все тело, от кончиков ушей до пят, от удивления и связанного с ним плотным шнуром восторга, одеревенело. «Тоже», как заведенное, бесконечно крутилось на повторе. Все громче и громче, пока смысл сказанного не стал понятен до конца. «Тоже» не требовало нового вопроса. Никакого: «А ты… Ты этого хочешь?». Потому что Чонгук хотел.       А Чимин, шокированно глядя ему в глаза, хотел кивнуть. Но почему-то расплакался еще больше, почему-то подскочил, потянулся к шее и, обнимая, сжал ту руками со всей силы. Чонгук обнял его следом, куда бережнее сцепив пальцы на тонкой талии. Укрывая любимого человека в ладье своих рук.       Повисла тишина. Не напряженная, не стыдливая. Освобождающая. Дарящая прилив сил и целую тонну исцеляющей юные души надежды. И где-то в этой тишине, заполненной громким биением любящих сердец и теплотой взглядов, соединенных в ненавистный Чонгуком отрезок… Где-то в этой тишине глухо, почти бесшумно щелкнул замок входной двери.