Целую руки твои

Тедеско целует перстень избранного Папы Римского, и на его губах нет ничего, кроме искренней хвалы. Богохульства и проклятия — для слабых, для людей, которые не умеют принимать поражение и не учатся жить в новом мире. На губах Тедеско, поблескивающих от вишневого бальзама, — искренняя молитва. Он славит Бога и нового Папу, белоснежные одеяния которого пахнут ладаном и цветочной отдушкой из прихрамовой прачечной. Он славит новый день, и алая подушка под его коленями мягко пружинит, когда Тедеско поднимается на ноги. Папа Иннокентий нежно указывает ему на место подле себя, и Тедеско освобождает путь для еще одного присягающего кардинала. Рядом с Папой — избранные. Тедеско окидывает оценивающим взглядом Томаса Лоуренса и улыбается ему так, как должен. Так, как улыбается апостол Петр, приветствуя верующего у врат Рая (трижды предавший, трижды преданный и навсегда — влюбленный). Так, как улыбался бы Иуда, не приняв из рук солдата обжигающее серебро. Папа Иннокентий благословляет верующих, и новорожденный мир приветствует его криком наивной радости. Новорожденный мир не помнит зла, принимая протянутую ладонью вверх руку, и это, пожалуй, хорошо. Тедеско улыбается вместе с остальными кардиналами, сложив на груди в молитвенном жесте пальцы, а его мысли полны воспоминаний о том, какой теплой была рука Бенитеса. Пусть радуется, думает он, пока есть возможность. (Раны на Пьяцца-дель-Рисорджименто еще долго будут напоминать о пролитой на ее камнях во славу нового Папы крови.)