Связанные красной нитью

Не таков был его план. Побродить по заснеженным землям, повидать людей, подхватить особенности говора, взглядов, мыслей — безусловно. Выйти замуж за того, кто спас из бури, в какую угодил по собственной глупости — кто бы лишь подумал! На родине и вовсе бы обсмеяли за недалёкость, за то, что в столь неоплачиваемый долг попал. Прямо как хвостом — в железный капкан, и не важно, что раны-то затянулись, не успело солнце сесть трижды. Также не важно то, что пялились на него люди в деревне скорее враждебно и пугливо, ведь не прятал он ни хвоста, ни чешуи, ни медленно-медленно растущих обрубков рогов. И даже не пытался опровергать слухи, пошедшие об его рыжем муже — мол именно благодаря тому, что рога обломал лично, смог приручить. Несмотря на всё это, Чжун Ли не ощущал себя… пленником своего долга. Не перед тем, кто слишком уж быстро позволил обхватить себя, поцеловать и потрогать. Потому Чжун Ли глядел на то, как очаровательно краснела в смущении белая кожа, и не ощущал и толики разочарования. Тарталья был охотником, в самолично добытых меховых одеждах, в расцвете сил и бурной юности. Сиял пробившемся сквозь толстые, неподъёмные снега ландышем. Если бы, конечно, ландыши были бы лепестками рыжие, будто закат. С редкими, удивительно как проявившимися на севере, без щедрых лучей солнца, веснушками. Потрескавшимися губами, усмешками и ухмылками, какими проявлял самоуверенность, и за какими прятал горячее, бурлящее смущение, до коего доводить его оказалось удивительно просто. Тарталья кормил семью, растил братьев, защищал сестру. Те ещё месяц с опаской косились на Чжун Ли, но быстрее всех оттаяли младшие. Слишком уж им полюбился «дядя-ящер» — а за такое прозвище на них испуганно шикала каждый раз Тоня, — умеющий из простого камушка создать игрушку. Сердце же сестры держалось дольше, но и оно сдалось — в конце-концов, именно ей пришлось обучать Чжун Ли вести хозяйство. Да и грех умалчивать, что он сделал из неё самую богатую невесту на всём тёмном севере. Тарталья мог едва ли не в одиночку построить целый дом для них. С высокими потолками, большой печью, и на каждое предложение помощи заносчиво задирал нос, мол, «сам справлюсь, мой дом — строю сам». Однако, когда дело, всё же, уже и к короткой, холодной весне пошло, всё же согласился. Чересчур уж затянулось ожидание совместной жизни. И на такого Тарталью Чжун Ли готов был смотреть бесконечно, наблюдая, впитывая каждое его движение, взгляд, слово… Он мог бы высечь его образ в камне, до мельчайших деталей, до каждого волоска, крохотной впадинки на коже, до мимолётного, редкого блика на глубокой-синеве радужки. Целовал бы его губы до боли, до красноты, до смущённого дыхания. Последним, впрочем, и так баловался. А как построили и обустроили дом — уже не только поцелуями. Тогда-то Тарталья становился краше. Становился уже Аяксом, отчаянно цепляющимся за его рубаху, шею, плечи, дрожащий и жаждущий, глядящий без наглости, а с желанием. Возможно, думы о таком были неправильны. С другой же стороны — думал их Чжун Ли во время праздника весны. Новое начало, миг цветения ландышей, живущих всего пару недель, затем скрывающихся и замерзающих под новым слоем беспощадного снега. А пока с прояснившегося неба шло долгожданное тепло, жгли в деревне общий костёр. Следил Чжун Ли за тем, как сапоги в неистовом ритме топчут остатки снега да мокрую землю с пожухлой травой. Как отсветы огня пляшут по белой коже, по объятому неудержимой радостью лицу, как свет путается во взмахах рук, скользя меж пальцами. Как задирается красная рубаха, взмывая вверх. От такого вида неудивительно, что хвост сжимался в кольца, пока он лишь смотрел. Музыка подхватывала Аякса, становясь его крыльями, и искренне чудилось, будто он единственный в самом деле чувствует всю её прелесть, весь ритм. Он тонул в нём, как в бесконечной ласковой волне, позволяя нести себя стремительно. Не видел ничего, лишь ощущал, чувствовал, отдаваясь танцу и пламени со знакомой Чжун Ли страстью. Настоль знакомой, что тому приходилось цепляться пальцами с подточенными когтями за мех своего плаща. Музыка взвилась в воздух, как подражая всполоху огня, и тишина обрушилась на праздничную поляну финалом. Аякс остановился, дыша резко, быстро, счастливо, и грудь его вздымалась тяжело под тканью рубахи. По раскрасневшейся шее текли капли пота, к ней липли пряди рыжих волос, и яркое довольство не сходило с его лица. Только шум и крики напомнили наконец Чжун Ли о том, что праздник-то был всеобщий, и у костра танцевал не только лишь Аякс. Тот обернулся, и сквозь его приоткрытые губы рвалось всё не успокоившееся дыхание. Чжун Ли взглянул на него — синие глаза дрогнули, расширились, и он не сдержал улыбки. Тяжело сглотнув, загораясь лицом теперь уже не из-за танца, Аякс облизал губы. Отвернуться не посмел, тем самым невольно рождая глубоко в груди Чжун Ли мягкий рокот. Ему ничего не сказали, но то было и не нужно. Те краткие взгляды, какими его награждали до конца праздника — во время общего застолья, боевых историй охотников, обмена дарами, — сообщали достаточно. Чжун Ли лишь мягко пил сок забродивших ягод, пьянея далеко не от них. Поздней ночью, когда небо уже белело в раннем рассвете — ведь солнце тут переставало пересекать горизонт вовсе к этому времени года, — они вернулись домой. И лишь тогда, обвив всё ещё горячее после череды танцев, выпитого алкоголя и копящегося всё это время смущения тело Чжун Ли позволил себе громко и очевидно заурчать. Аякс едва ли успел закрыть дверь, как оказался прижат к ней. — Моракс, — выдохнул тот просяще, очевидно вздрагивая от поползших по его бокам и животу ладоням. Чжун Ли без стыда задрал его рубаху и коснулся пальцами напрягшегося живота, прослеживая мышцы. Аякс попытался вдохнуть и подавился воздухом, продолжая. — Обожди ты… Дай хотя бы из сеней выйти. — Мечтал о тебе слишком долго сегодня, — обдал его ухо своим дыханием Чжун Ли. Улыбался от того, как теряют силы крепкие, привыкшие к оружию и разделке животных туш руки Аякса — те, ослабшие, цеплялись за его запястья, пытаясь хоть как-то замедлить. А рубаха задиралась всё выше и выше. Из Аякса вырвался новый разоблачающий вздох, когда Чжун Ли очертил пальцами один из его сосков, а затем, продев руку через горловину, обхватил ладонью за шею. Щупая пульс, чувствуя порывистое дыхание, заставляя задрать голову и уложить рыжую макушку себе на плечо. На него посмотрели — синева помутнела от жара, ресницы дрожали, и была в тёмных зрачках невыразимая, невозможная стать словами мольба. И Чжун Ли удовлетворил её, прижимая к себе крепче, практически держа жизнь Аякса своими пальцами. Он накрыл его всё ещё несущими вкус ягод губы поцелуем. Проглотил хриплый стон, поглаживая живот рукой, за какую продолжали держаться дрожащие и успевшие вспотеть ладони Аякса. Хвостом оплёл его ногу, забираясь кисточкой до самого бедра. Практически сожалел о том, что не дают щекотать нежную кожу плотные штанины. Закончил поцелуй лишь ради того, чтобы созерцать приоткрывшиеся для него покрасневшие губы. — Отдамся я тебе, отдамся, — прошептал Аякс в якобы бессилии. Чжун Ли усмехнулся, ослабляя хватку и возвращая ладонь с его горла на грудь. — Сегодня ты сговорчивее, — заметил он. Хотя не то чтобы Аякс часто отказывал ему в ласках. Просто порой для этого его пришлось поуговаривать, поубеждать. Что, между делом, часто превращалось в своеобразное ухаживание. Иногда Чжун Ли всерьёз думал о том, что и охотникам хочется побыть в шкуре жертвы. — Не только ты один… мечтал, — Аякс сощурил полупьяные глаза, фыркая. — Но — на печи. Не здесь. Пришлось согласиться, оставив на пылающей щеке нарочно-мокрый поцелуй. Освободившись из откровенных объятий, Аякс резко поправил рубаху, уводя взгляд и смотря куда угодно, но не на продолжающего мерно урчать Чжун Ли. Растапливая успевшую остыть печь, он смешливо проворчал: — Ты похож на кота, а не на ящера. Любишь тепло и мурчишь. — Я говорил, что никакой я не «ящер», — напомнил Чжун Ли, шлёпая кисточкой хвоста по его щиколотке и отжимая полотенце в таз с водой. — По-нашенскому ты ящер, — отмахнулся Аякс и закрыл заслонку в печи. Оглянувшись, добавил. — Теперь и вовсе — котоящер. — Иди сюда, выдумщик, — Чжун Ли оплёл всё ту же щиколотку своим хвостом и слегка потянул. Со вздохом Аякс подошёл к нему, теперь ворча уже недовольнее, как взаправду возмущаясь: — Сам могу же, опять ты… — Как хороший муж, я должен ухаживать за тобой, — невозмутимо ответил Чжун Ли стягивая с него рубаху и проходясь влажным полотенцем по плечам и спине. С удовлетворением наблюдая волны мурашек и нарочно касаясь пальцами кожи. — Это ты вообще приручил к такому, — Аякс оглянулся на него и вскинул бровь. — Всё равно же вспотею потом. Умудрился сказать без запинок. Разве что кончиками ушей вспыхнул на миг. Чжун Ли улыбнулся, стирая его пот и целуя под линией волос. — И потом я снова тебя оботру во всех местах. Ему ничего не ответили — Аякс отвернулся очень стремительно и невольно напрягся. Будь он морским рачком, то втянулся бы в раковину так, что не достать. Но, поскольку, раковины у него не было, то приходилось прятаться за показательной невозмутимостью и натянувшись, как струна. Закончив, Чжун Ли наклонился к его уху, снова переходя на громкое урчание: — Ну что? — На печь, — кратко бросил Аякс, не глядя. И вот тогда урчание переросло в более открытый, полный явного желания рык. Ещё в первый раз Чжун Ли поразился — не было в касаниях Аякса робости. Порождённая неумелостью неуверенность дрожь, да, но не робость. Ни единой капли страха. Аякса что тогда, что потом, что сейчас в действительно отдавался так, как делал это со всем дорогим сердцу. Посвящал жизнь охоте, семье, взращиванию силы. И с той же страстью позволял брать себя. Лежа в окружении из одеял — «ты что, как птица гнёзда вьёшь?», — выгибаясь под мягкими касаниями пальцев, дыша загнанно от того, как привычно уже раздвигают ему ноги. И то ведь было, будто бы, самым постыдным во всём процессе. Чжун Ли же не мог отказать себе в наслаждении смять крепкую, тренированную плоть его бёдер, вжимаясь между ними и ведя губами по шрамам от когтей и зубов зверья на груди. Аякс вцепился ему в волосы рукой, не пытаясь отстранить, а давя лишь сильнее, выше, к своему лицу. Для поцелуя — уже не такого пьяного, как на пороге, поскольку алкоголь выветрился, сменяясь открытым, явным возбуждением. И с жадностью Аякс принимал его на всю длину, упорно силясь поцарапать чешую на его боках пальцами. Сегодня отчего-то старался сильнее обычного, настолько, что Чжун Ли обвил хвостом его запястья, стягивая. После толкаясь внутрь и мутнея разумом от первого стона. Под ним, в его руках, Аякс таял быстрее снега у разгоревшегося костра. Размякал, двигаясь навстречу и задыхаясь и почти вслух ругаясь от меняющегося ритма — Чжун Ли не делал такого нарочно. Отчасти. Просто растягивал удовольствие, не желая слишком уж быстро покидать шелковую тесноту своего дорогого мужа. Извивающегося, просящего, теперь пытающегося царапать кольцо хвоста. И совершенно не сопротивлялся, пуская в себя жадно и порывисто дыша в обжигающие губы поцелуи. Взглядом расплывался, растекался телом по печи, вздрагивал бёдрами каждый раз, когда Чжун Ли, закинув одну из его ног себе на плечо, кусал легко за щиколотку… Водился за Чжун Ли грех — пристрастился он к теплу его тела слишком уж сильно. Словно и печка уже не нужна была, он бы не отказался провести вечность, обнимая и овладевая Аяксом. Однако же исполнял долг «хорошего мужа», не пытаясь причинить боли. После близости, выполнив обещание — обтерев во всех местах, — обвивал уставшего Аякса. Тот уже дремал, доверчиво прижавшись и обнимая бурый жесткий хвост так, будто тот был лучшей в мире подушкой. Чжун Ли сонно глядел на его шею, на бьющуюся под кожей жизнь и коснулся её губами, невесомо, незаметно. Ведя кончиками пальцев по рыжим волосам, сам засыпал с разрозненными мыслями. Определённо, дом на севере, общая печь, муж, семья — всё это не было его планом. Но разве можно спланировать любовь?