Связанные красной нитью

Что-то изменилось. Невидимое, практическое невесомое. Обязанное быть незаметным, но всё равно осевшее на его восприятии тонким, едва ли ощутимым слоем. Тарталья не был бы собой, не обрати он внимания на это. Он выжил в бездне, где большую часть времени была исключительная слепая тьма. Так что это — чем бы оно ни являлось в сути своей, — отдалось лёгким тревожным звоном в его голове. Что-то изменилось, при этом он не мог сказать, из-за чего именно. И тем более — когда это произошло. Что стало последним шагом, какой заставил переступить через невидимую грань. Отчего таящаяся на дне янтарных глаз тень начала появляться всё чаще. Как будто бы нарочно, дразня воображение. Отчего раннее вежливые касания к плечам стали более давящими, более наглыми? Не настолько, чтобы Тарталье было неприятно, разумеется. Соблюдались приличия. Или то, что ему хотелось принимать за эти самые приличия. Обмануться было чересчур легко, и какое-то время Тарталья всерьёз думал, что это просто Чжун Ли слишком к нему привык, из-за чего и позволял себе чуть больше фривольностей. Подумаешь, тронул за плечо не пальцами, а всей ладонью. Ничего особенного нет в том, как он мог провести касаниями по запястью Тартальи, в который раз поправляя палочки в его руке. Да и сам Тарталья тайно, глубоко в своей душе, признавал — запомнил он уже правильную хватку на этих палочках, запомнил. И удобно «забывал» каждый раз. Нет же ничего такого в чужой улыбке, ранее вежливо-прохладной, как спустившийся с гор ветер, а после — опаляющей своей открытостью. Тарталья смотрел в ответ, замечая всю ту же тень, скользящую в направленном на него взгляде, и слышал звон внутри собственной головы. Его обманули. Он понял это так кристально-ясно, что едва ли удивился. Столь очевидная разгадка, а он её едва ли в упор не мог увидеть. Ярость захлестнула его всего на полдня, до тех пор, пока он вновь не увидел Чжун Ли. Эту явно голодную тень в золоте, эту улыбку, ощутил эти якобы дружеские, несущие в себе немного покровительственный оттенок касания на своих запястьях, поскольку опять неправильно решил держать палочки… Злость испарилась. Он подумал — ладно, пусть так. Какая разница? Он мог играть в эту игру долго. Мешало разве что сбивающиеся сердце да дыхание, стоило Чжун Ли бросить на него ещё один читаемый взгляд из-под ресниц. Но Тарталья мог продержаться. И продержался бы. Он же воин, оружие в руке Её Величества, Одиннадцатый предвестник, посланный сюда ради миссии по добыче Сердца Бога. Прошел через падение, битвы, практически смерть, и тем не менее как же стремительно он по итогу сдался золотым ладоням. Его поджидали в комнате, куда он вернулся поздно вечером. Не успел включить свет — да и не пожелал, увидев во тьме горящие янтарём глаза. Мог бы ради вежливости притвориться, ради собственной гордости, ради хотя бы чего-нибудь, но вместо этого решил закрыть за собой дверь. После чего — сгинул. Конечно же он знал, чьи это руки, трогающие его теперь открыто, сжимающие его бока и бёдра властно, бескомпромиссно. Сумел бы назвать имя — настоящее имя, — после выбирая шумный вдох и позволяя прижать себя к стене грудью. Чувствуя, как со спины его покрывает чужой жар, как в лопатку ему отстукивает бурный ритм сердца вторженца. Золотые ладони не знали стыда — сминали одежду, заползали шершавыми от мозолей пальцами, кружа по его животу и заставляя невольно изгибаться под своими пока что весьма невинными ласками. Губы, улыбкой каких он любовался долгое время сначала скрыто, столь же нагло скользили по его шее, под линией волос, оставляя за собой влажный след языка. Тарталья ахнул, тут же сжимая зубы. О него весьма провокационно потёрлись, заставляя ощутить тот самый голод. Он так долго за ним наблюдал, теперь ощущая все последствия. Была ли то самонадеянность, что ничего не случится, если просто ждать и сдерживать себя, или он втайне от самого себя надеялся, что случится нечто подобное? Что длинные пальцы, спрятанные за тканью перчатки, а сейчас обнажённые, выдавят из него стон поражения, обхватив внизу и гладя через ткань его растущее возбуждение? В бессилии от самого себя Тарталья толкнулся в раскрытую ладонь. От раздавшегося на ухо чуть хриплого смешка покрылся волнами стыдливых мурашек с ног до головы. Как в желании окончательно заявить на него права за его ухом провели языком. Медленно и тягуче, ровно так же, как продолжали его гладить. Дразняще и недостаточно для того, чтобы он забылся во вспышке. Однако этого хватало вскипятить ему кровь, объять его сердце пламенем, а тьму — плыть перед глазами неразборчивым маревом. С возбуждающей лёгкостью его развернули и вжали в угол. Он не увидел, только ощутил, как его губы накрывают, и как тот самый язык, уже облюбивший всю его шею, скользит ему в рот. Будь его желание, то он бы сопротивлялся. Определённо. Он бы выбил зубы за такое нахальство. Только все его желания кончались там, где трогали золотые руки. Те как невидимо помечали его, обрубая любые попытки или даже попросту мысли о сопротивлении. И он позволял себя поглощать, из последних сил стараясь в край не опозориться и не начать открыто стонать в поцелуй. От него отстранились, обдав сбившимся дыханием его губы, и он взглянул из-под ресниц. Густой янтарь довольно сощурившихся глаз напротив мерцал золотыми искрами, сковывая его сознание и буквально вынуждая его повести бёдрами. Не в просьбе — практически в мольбе подарить ему больше ощущений. Переместить эти крепкие хваткой и изящные видом пальцы с его оголённых из-за задранной рубашки боков ниже. Сквозь зубы вырвалось шипение, когда он запрокинул голову и ударился затылком о стену. Но боль потонула в цепочке кусачих поцелуев, побежавших от его подбородка по горлу, ниже, к яремной впадине. Золотые пальцы же игриво, будто в неком изощрённом наказании, и вправду легли ниже, сжали, а после перебрались на внутреннюю сторону его бёдер, заставляя их раздвинуться чуть шире. Тарталья оглушенно моргнул, утопая в шуме стучащей в ушах крови. Сердце едва не взорвалось, когда он ощутил губы, скользящие по его животу. На судорожном вдохе втянул воздуха и зажал себе рот, прерывая стон. Острые в клыках зубы на миг вонзились в его плоть, оставляя после себя пульсирующий болью укус, и пошли ниже. Он не боялся. Ни на поле боя, ни тем более в темноте собственной комнаты в банке Северного королевства. Это была территория Фатуи, его территория, он здесь был главным. Тогда почему он не мог опустить голову и открыть глаза, чтобы взглянуть на то, что с ним творили? Почему не мог даже руки поднять, дабы схватиться за волосы того, кто опалял дыханием через ткань, расстёгивая его штаны? Совершенно несложно. Но он почему-то не смел, слепо глядя в потолок, пока его грудь едва ли не лопалась под неровными и стремительными вдохами. Затем же наступило оно — мгновение, заставившее его почти до крови закусить собственную ладонь. Мгновение, когда горячее дыхание сменилось размашистым и преступно, мучительно медленным движением мокрого языка вдоль всей его длины. Не успел опрокинувшийся мир восстановить хоть какое-то равновесие, не успел Тарталья разжать зубы, как всё же глухо застонал, жмурясь и вздрагивая всем телом. Без единой секунды промедления после первой ласки его вобрали в рот. Так глубоко, что ему казалось он чувствует пульсацию шёлковой задней стенки чужого горла. Горячие ладони обхватили его за бёдра жестко и крепко, впиваясь под ягодицами и, кажется, раздирая чем-то ткань штанов. Без единого шанса на то, что он может двинуться или воспротивиться. К собственному ужасу Тарталья понимал — сделать он мог лишь две вещи. Принять свою участь и сорваться на унизительную череду стонов и всхлипов. Ведь внизу начали двигаться, касаясь каждого сантиметра его члена. Так, словно хотели вытянуть из него всю душу. Тарталья вцепился в собственную руку, жмурил глаза и пытался не упасть. Дрожь в коленях нарастала, а одежда начинала казаться слишком тесной и до невыносимости горячей. Он буквально ощущал, как та пропитывается его потом. А его продолжали ласкать, обвиваясь вокруг него ставшим длиннее языком. Отстранялись, оставляя между губ только головку, чтобы затем прильнуть обратно и обдать его пах жаром дыхания. В животе всё сладко сжималось, и удовольствие тянуло Тарталью якорем вниз, так и призывая его излиться в чужую глотку. На очередном, более резком движении ловкого языка, его ноги позорно подогнулись. Упасть ему не дали — подхватили, усадив на руку, и продолжили как ни в чём ни бывало. Дыхание обжигало горло, а кости, чудилось, плавились, не давая ему больше никакой опоры. За стену он цеплялся разве что из крох самоуважения, крупно вздрагивая каждый раз, когда кончик языка щекотал головку члена. Не было ощущения унизительнее, чем то, какое его заставляли испытывать. Словно его вознаграждали за проявленную покорность и, одновременно с тем, наказывали за ранее демонстрируемую им слепоту. За игнорирование знаков внимания, за попытку держать себя в узде. Где он теперь? Прикован к стене своей комнаты собственной беспомощностью перед наслаждением, какое ему так щедро дарили. Стыд и позор, о каких он не будет думать вовсе. Потому что не сожалел. Ни секунды. Найдя в себе храбрость, всё же опустил голову. Внизу его встретил манящий янтарь, где не было больше тени. Поскольку голоду больше не было смысла прятаться. В следующее мгновение Тарталья всё же прокусил собственную ладонь, всхлипывая, когда его вновь заглотили. А затем он ощутил крупную, сильную вибрацию заурчавшего горла, и не смог сдержаться. Давясь собственными стонами, согнулся, дрожа и не чувствуя коленей. Мир померк, и Тарталья на миг рухнул обратно в тёмную Бездну. Чтобы в следующую секунду вернуться обратно и опять застонать от того, как бархатно вокруг него сжимается горло, глотая его семя. К нему проявили милосердие — не позволили обессиленно осесть на пол. Золотые руки помогли ему встать. Криво и косо, поскольку Тарталью упорно тянуло к земле несмотря на его ответные попытки не упасть. Он вцепился в чужие плечи, смотря в сторону, в темноту, ведь лицо его горело от пережитого. А ещё ныла рука. Он не сопротивлялся, когда ему застегнули штаны — перед этим, конечно же, спровоцировав его на ещё один унизительный звук, ненавязчиво сжав пальцами нежную плоть. И промолчал, когда поцеловали в щёку. Целомудренно, довольно. Глубоко вдохнув, всё же посмотрел в сытые янтарные глаза. Искрящиеся, очаровывающие, бессовестные. В самом деле, а чего он ожидал? Что его оставят в покое? Принимая собственную ошибку, опустил голову и уткнулся лбом в чужое плечо. И прикрыл глаза, когда его ответно мягко обняли, мягко урча над ухом.

***

— Господин Тарталья, что случилось с Вашей рукой? — Да так… Ночью во сне покусал. Хотите зайти куда-нибудь, господин Чжун Ли? Я проголодался.