Отребье

Дверь социального приюта скрипнула, пропуская внутрь холодный ноябрьский ветер. Я не подняла глаз от тетрадки, пока резкий голос не разрезал затхлый воздух комнаты: — Так это и есть та самая обуза? Перед столом стоял мужчина. Огромный, даже дверной проем казался тесным для его плеч. Черные волосы, чуть длиннее положенного, спадали на лоб небрежными прядями. Зеленые глаза — точь-в-точь как у меня в зеркале — холодно скользили по моей фигуре. Социальный работник заерзала на стуле. — Мистер Тоджи, согласно тестам ДНК... — Знаю, зачем я здесь, — он перебил ее, швырнув на стол пачку бумаг. — Забираю мусор. Его пальцы впились в мое плечо, поднимая со стула. Вблизи он пах табаком и чем-то металлическим — возможно кровью. Я попыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась, оставляя синяки. — Не дергайся, сучка. Чем быстрее соберешься, тем раньше выберемся из этой помойки. Я бросила последний взгляд на приют — четыре года жизни в четырех стенах, сводящих с ума своей серостью. Может, с этим чудовищем будет не лучше. Но точно не скучнее. Мотоцикл ждал во дворе, черный и потрепанный, как и его хозяин. Тоджи швырнул мне шлем с трещиной на визоре. — Надевай. Если не разобьешь голову — хоть хоронить дешевле. Город мелькал за спиной, холодный ветер бил в лицо. Я вцепилась в его кожаную куртку, чувствуя, как под тканью играют мышцы. Он вел машину агрессивно, нарочно влетая в ямы, чтобы я сильнее прижималась к его спине. — Держись крепче, доченька, — его голос донесся сквозь рев двигателя. — Папочка не любит терять свое. Новый "дом" оказался однокомнатной квартирой на окраине. Грязные окна, заляпанный жиром холодильник и потертый диван, на котором, судя по вмятине, он и спал. — Правила, — Тоджи швырнул ключи на пол. — Не шуми. Не воруй мою выпивку. Не приводи дружков. — Он снял куртку, обнажив белые шрамы на руках. — Нарушишь — получишь по зубам. Я осмотрела свое новое жилье. Матрас в углу без простыни. Стол с пятнами от сигарет. Запах плесени и одиночества. — Где мне... —Спать? Там, — он махнул в сторону матраса. — Есть? Холодильник. Хотя нет, — он усмехнулся, открывая пустую дверцу. — Завтра купим. Вечером он принес две пиццы и бутылку виски. Сели есть на пол — тарелок не было. — Школа завтра в восемь. Опоздаешь — получишь ремнем. Я сжала кусок пиццы так, что сыр вылез по бокам. — Я ненавижу тебя. Тоджи хмыкнул, наливая себе виски. — Добро пожаловать в семью. Ночью я проснулась от криков. Он метался во сне, сбрасывая на пол пустые бутылки. — Не лезь... черт... убью... — Я прижалась к стене, но через час он внезапно замолк. Тишина оказалась страшнее. Утром на кухне стояла коробка сока и несколько купюр. На обороте — корявая надпись: "Не проеби деньги. Школа. 8:00." Я нашла его спящим на полу в гостиной. Без рубашки, с пистолетом в руке. Впервые рассмотрела шрам на боку — старый, рваный, как будто от ножа. Может, кто-то уже пытался его убить. Может, мне стоит повторить. Школьный звонок прозвенел, словно освобождение от тюремного заключения. Я шла домой медленнее, чем могла бы, зная, что меня ждет. Каждый шаг по скрипучей лестнице на третий этаж отдавался в висках тяжелым предчувствием. Квартира встретила меня густым запахом перегара и приглушенными звуками хард-рока. Дверь была приоткрыта — Тоджи явно не беспокоился о безопасности. — Заходи, шлюха школьная, — его хриплый голос донесся из глубины квартиры прежде, чем я успела переступить порог. Он сидел за кухонным столом, окруженный ореолом сигаретного дыма и пустых бутылок. Его черные волосы, обычно хоть как-то уложенные, сегодня висели грязными прядями на воспаленном лице. Рубашка была расстегнута до пояса, обнажая покрытую шрамами грудь. — Где оценки? Я молча протянула дневник. Его пальцы, грубые и неопрятные, листали страницы с преувеличенной театральностью. — Физика — три? Математика — три?, — Каждое слово сопровождалось брызгами слюны. — Я тебя, мразь, на помойке подобрал, чтобы ты тройки таскала? Бутылка полетела в стену, разбившись в миллион осколков прямо над моей головой. Я не шелохнулась — уже научилась не вздрагивать. — Пересдашь. Завтра. — Его дыхание было густым и тяжелым, как у загнанного зверя. — А теперь иди сюда. Я сделала шаг назад, но он был стремителен даже в пьяном состоянии. Его рука впилась в мое запястье, с силой притягивая к себе. — Чего боишься, а? Своего родного отца? От его дыхания, насыщенного дешевым виски, слезились глаза. Другая его рука грубо скользнула под мою школьную юбку. — Пап... — Молчи, — он прошипел, прижимая меня к столу. Его тело, горячее и потное, придавило так, что ребра затрещали. — Ты моя кровь. Моя плоть. Мое. Я зажмурилась, когда его зубы впились в шею. Где-то на краю сознания мелькнула мысль — почему я не сопротивляюсь? Потому что знаю — бесполезно? Или потому что где-то в глубине этого кошмара есть что-то, что заставляет мое предательское тело отвечать на его прикосновения? Он рычал что-то нечленораздельное, его руки рвали ткань моего лифчика. Стол дрожал под нашими телами, посуда звенела, падая на пол. Внезапно он замер. Его тело обмякло, всей тяжестью навалившись на меня. — Черт... черт... — он скатился на пол, обхватив голову руками. — Иди... иди нахуй... в свою комнату... Я не сразу смогла пошевелиться. Школьная блузка была порвана, на шее алели кровавые следы от его зубов. — Принеси мне... воды... — он прохрипел уже из коридора, где лежал, свернувшись калачиком. Я принесла. Поставила рядом. Ушла в свою комнату, закрыла дверь. Только там, зажав кулак в зубах, чтобы не закричать, я позволила себе заплакать. А утром мы снова сидели за одним столом. Он — с похмельным взглядом и трясущимися руками. Я — с синяками на шее, прикрытыми воротником. — Сегодня после школы — сразу домой, — он бросил мне бутерброд с несвежей колбасой. — Без опозданий. Его глаза избегали моих. И в этом было что-то даже более страшное, чем вчерашняя жестокость. Потому что это значило — он все помнит. Тоджи не было дома. Неделю я жила в странном подобии спокойствия. Школа — пустая квартира — снова школа. Остатки еды в холодильнике постепенно заканчивались, но я научилась растягивать пачку макарон на три дня. Его пистолет лежал на тумбочке в спальне, и я по десять раз на дню проверяла — заряжен ли. На восьмой день дверь распахнулась с такой силой, что с полки свалились банки с консервами. Тоджи ввалился в прихожую, пахнущий потом, кровью и чем-то химическим. Его глаза блестели неестественным блеском, пальцы непроизвольно подергивались. — Где... — он шатался, опираясь о стену, — ...где моя сука дочь? Я замерла в дверном проеме своей комнаты, инстинктивно прикрывая шею рукой — синяки от прошлого раза еще не сошли. Тоджи медленно повернул голову. Его взгляд стал остекленевшим, зрачки — крошечными точками в море зеленой радужки. — А-а-а, — он протяжно заурчал, срывая с себя окровавленную футболку. — Принцесса вышла из замка. Я попятилась назад, но он был стремителен, несмотря на наркотическое опьянение. Его ладонь впилась мне в горло, прижимая к стене. — Пап... прошу... — я захрипела, царапая его предплечья. — Заткнись, — он прижался всем телом, его возбуждение явственно ощущалось через тонкую ткань моих домашних шорт. — Ты думала... неделю без папочки... праздник? Его зубы впились в плечо, прокусывая кожу. Я закричала, но он тут же зажал мне рот ладонью, пахнущей порохом и чужим потом. — Тише, сучка... не пугай соседей... Он волоком потащил меня в гостиную, с размаху швырнув на диван. Моя голова ударилась о подлокотник, в глазах помутнело. — Нет... пожалуйста... — я попыталась отползти, но он схватил за лодыжку и резко дернул на себя. Тоджи расстегнул ремень с методичной жестокостью. Его глаза были пустыми, как у акулы перед атакой. — Ты моя... кровь... моя... плоть... — каждое слово сопровождалось ударом — по бедрам, животу, груди. — Будешь... слушаться... Я извивалась, пытаясь вырваться, но его колено удерживало меня, прижимая к дивану. Его пальцы запутались в моих трусах, резко рвя ткань. — ПАП! НЕТ! — мой крик разорвался в пустой квартире. Он засмеялся — хрипло, по-звериному. — Кричи громче... нравится... Когда он вошел в меня, я закусила губу до крови. Боль была огненной, разрывающей. Но хуже всего было то, как его руки — эти огромные, покрытые шрамами ладони — вдруг стали неожиданно нежными, когда взяли мои запястья. — Хорошая девочка... — он прошептал, прижимаясь губами к моему уху. — Моя... хорошая... девочка... Я плакала. Молча. Пока он не кончил, кусая мне шею, словно метя территорию. Когда он рухнул рядом, его дыхание сразу стало глубоким и ровным — наркотический сон забрал его. Я лежала, глядя в потолок, чувствуя, как его сперма вытекает на диван. А потом встала. Подошла к тумбочке. Взяла пистолет. Проверила — заряжен. Посмотрела на его спящее лицо. И ушла в свою комнату.