Сердце, говорившее чужим голосом

Под ногами шуршал ковер из солнечных лепестков. Осень ещё не остыла до суровости, но уже пела свою песню в кронах — золотые, янтарные и рыжие листья вздыхали на ветру, кружились, танцевали, будто сами хотели стать частью этой неспешной прогулки. Шадоу и Пьюр шли бок о бок под высокой аркой из склонённых ветвей. Деревья в этом уголке сада были старыми, умудрёнными — как сама любовь, что расцветает не с криком, а с тишиной. Шадоу держал ладонь Ваниллы — легко, но без намерения отпускать. Его пальцы слегка касались запястья, иногда лениво скользили к суставам, как будто пересчитывали нежность по капле. — Удивительно, — заметил он, — как ты уговорил меня вылезти на свет Божий ради каких-то шуршащих останков лета. — Зато ты улыбался, когда ветер бросил листья прямо в твои волосы. — Я зевал. Это разные эмоции, Нилли. — Я почувствовал. — Пьюр Ванилла слегка сжал его пальцы и улыбнулся сквозь блёклое золото листвы. Их шаги были неторопливы, как будто время растянулось специально под этот день. Вдали слышался щебет птиц, перекликались белки, а где-то вдоль дорожки мелькнула чья-то шляпа — сад был не пуст, но они были в центре его покоя. В какой-то момент Пьюр остановился и повёл взгляд вдоль тропинки, где листья ложились особенно причудливо. — Знаешь, — сказал он, чуть склонив голову, — в детстве я собирал самые красивые листья и раскладывал их по цвету. Иногда даже делал венки. Шадоу усмехнулся. — И ты предлагаешь сейчас соревноваться? Кто найдёт самый великолепный сухой кусок дерева? — Именно так. — Пьюр развернулся к нему, всё ещё не выпуская ладонь. — Победитель получит... ну, допустим, поцелуй. Или два. В зависимости от красоты находки. — Я найду целое дерево. С корнями. Чтобы запастись на всю осень. Шадоу шёл по опавшей листве с видом охотника, у которого на хвосте — не жизнь, а приз. Его мантия чуть волочилась по земле, подметая за ним след из чуть смятых золотых теней. Он был сосредоточен, как маг на рубеже заклинания: спина чуть сутула, глаза щурятся, взгляд прыгает от одного листа к другому, то с пренебрежением, то с раздражённым фырканьем. — Поцелуй за лист, — передразнил он вслух, с нажимом на сарказм. — Великолепно. Прекрасно. Мотивация уровня «детский сад, полдник, сердечко в тетради». А я теперь, выходит, должен ползать по клумбам ради... мягких губ. Пф. Он остановился, слегка раздвинув ногой кучу листвы, но лишь вздохнул. — Этот слишком скучный. Этот — рваный. А этот... вообще какой-то плоский, как Дарк после речи Холлиберри. Погружённый в бурчание, он не заметил, как одна из низких веток решила напомнить о себе. Сухая, упругая и жестокая, она хлестнула его прямо по лбу, оставив мгновенно покрасневший след. — Ах ты... древесная тварь! — рявкнул он и, не стесняясь, со всей злостью хлестнул ветку в ответ. — Бунт! Мятеж! Подавляю восстание лично! Ветка, к слову, не возражала, но покачнулась, будто насмешливо. Шадоу в ответ прищурился, затем взглянул вверх — и замер. Высоко, почти на самой середине старого клёна, в прорехе между ветвями, лежал лист — не просто красивый, а... театрально великолепный. Он был большого размера, с гладкими краями и странной асимметрией — одна сторона была окрашена в ярко-огненно-алый, а другая — в тёплый оранжевый, переходящий в золото. А по центру проходила прожилка, похожая на тонкую искру молнии. Свет пробивался сквозь листву и делал его будто бы подсвеченным изнутри. — Ну, здравствуй, сокровище, — прошептал Шадоу, глаза блестели от азарта. — Вот и пришёл момент, когда я официально воровал поцелуи у деревьев... Он отступил на шаг, оглядел ствол. Ветви — густые, кривые, неудобные. Прекрасно. — Я, Повелитель Обмана, король теней, ползу по дереву ради любовной подачки. Прекрасно, давай, унизимся до конца. С ловкостью, он вскарабкался на дерево, пригибая ветви и царапая руки. В какой-то момент он завис над нужной точкой, потянулся, балансируя, будто акробат... и сорвал лист. — Мой, — прошептал он с торжеством, зажимая находку в ладони. — Тебе крышка, Нилли. Он спрыгнул вниз, чуть тяжело приземлился, отряхнулся и посмотрел на лист с удовлетворением. Ветер взъерошил его волосы, будто поздравляя. — Если это не заслуживает трёх поцелуев... Я уйду в берёзы. Пьюр Ванилла шагал по саду неспешно, как будто каждое его движение подчинялось дыханию самого осеннего ветра. Под ногами шуршала листва, точно прошептывая свои последние тайны, прежде чем кануть в зиму. В пальцах он держал один-единственный лист — тонкий, хрупкий, с золотистыми краями и изумрудной прожилкой. Лист, словно специально найденный для того, чтобы отражать утреннее солнце с мягкой, почти сказочной теплотой. Он улыбался, глядя на него, а потом задумчиво посмотрел вперёд — на клёны, на хрустящие ковры под ними, на размытые силуэты беседок вдали. — Сейчас он, наверное, идёт и бурчит, — проговорил он себе под нос. — Что это, мол, детский сад, игра в «найди листик», непристойное расточительство времени… Он мягко засмеялся — коротко, тепло. — Но стоит найти хоть один красивый — и он прибежит пулей. Только чтобы получить поцелуй, который получает каждый день. И будто в подтверждение его слов — издалека раздался вскрик: — Ниииилли! Пьюр обернулся, спокойно, даже лениво, будто знал заранее. — Вот и он. Среди деревьев, почти проваливаясь в листву, на всех парах летел Шадоу. В его руках — целая охапка листьев: алые, жёлтые, огненные, с необычными краями и прожилками, будто он сражался с деревьями лично. А в губах, зажат едва-едва — тот самый лист, с дерева. Лист, за который, без сомнений, стоило карабкаться, падать, возможно — спорить с совестью. Шадоу подбежал, весь раскрасневшийся, с чуть спутанными волосами, торжественно вытянул вперёд ладони с находками и хищно улыбнулся, не вынимая листа из губ. Пьюр сложил руки за спиной и чуть склонил голову. — Значит... ты решил заслужить поцелуй? Шадоу мотнул головой, лист выпал в его ладонь, и он с надменным видом положил его поверх остальных. — Нет. Я решил заслужить сто. Потому что этот — с дерева, ветка которого меня ударила. Пьюр мягко рассмеялся и шагнул ближе. Он смотрел на него так, словно Шадоу был самым чудесным открытием осени. Ладони обрамляли лицо Повелителя Обмана, его большие, тёплые пальцы прижимались к щекам, не давая отвести взгляда. Взгляд этот был ласковым и сияющим, будто в янтарном свете клена отразилось всё то, что он чувствовал к нему. А потом — лёгкий наклон, тихий выдох, и их губы встретились. Короткий, мягкий поцелуй, в котором не было ни желания, ни торопливости — только благодарность и тишина. — Один, — шепчет Пьюр в его губы, и целует в висок. — Два, — в щеку. — Три, — другой. — Четыре, — на линию челюсти. — Пять, — в кончик носа, и между ними появляется тихий смешок. Шадоу смотрит на него в полузакрытых глазах, будто пьянеет от каждого касания. Пьюр продолжает — шесть, семь, восемь... — Девять, — на мочку уха. — Десять, — в подбородок, совсем рядом с уголком губ. Шадоу вздрагивает — и тут же, в каком-то бессознательном порыве, обнимает его за талию, прижимая к себе. Листья выскальзывают из его рук и, будто вспугнутые птицы, рассыпаются по земле. Осенний ковер у их ног вспыхивает медным и багровым, хрустя под их дыханием. Он целует Пьюра в лоб — мягко, с долгим выдохом. Пряди светлых волос щекочут ему щёку. — А где твой лист? — прошептал он, едва отстранившись, чуть хрипло, со щемящим теплом в голосе. Пьюр только улыбается — широко, по-осеннему спокойно, и склоняет голову, касаясь носом его носа: — Ты выиграл, милый. У меня даже шанса не было. Шадоу отстранился чуть-чуть, но ровно настолько, чтобы взглядом поймать его глаза — и нахмурился, почти по-детски, со смешной складкой на лбу и вытянутыми губами. — То есть... ты даже не хотел моего поцелуя? — шепчет он обвиняюще. — Принял, конечно, но хотел — не хотел? Пьюр засмеялся — звонко, как осенний ветер в кронах. Его голос, как и всё в нём, был ласков, обволакивающ, и он, не переставая улыбаться, обнял Шадоу за шею, притягивая ближе. — Я мечтаю о твоих поцелуях каждую секунду, — сказал он с такой честностью, что воздух стал слаще. — Просто хотел, чтобы ты выиграл. — Ну конечно, — фыркнул Шадоу, но уже без настоящей обиды. — Жалость. Жалость, великий приз. И вдруг, не дав ему ответить, схватил Пьюра за талию и с безрассудной лёгкостью рухнул с ним в огромную кучу листьев, оставленную на краю аллеи. Сухие лопасти взлетели вокруг, как пёстрые бабочки, и посыпались дождём на двоих. — А вот это — настоящая победа, — крикнул он, смеясь, прижимая Ваниллу к себе. — Без жюри, без оценок! Он осыпал поцелуями его лицо: висок, лоб, щёки, кончик носа, подбородок. Шептал сквозь смех: — Один! Два! Три! Ты проиграл, Ванилла, ты так позорно проиграл, а теперь расплатись...! Пьюр смеялся в ответ, но не вырывался. Он позволил себе утонуть в этом шквале ласки, пряча лицо в плечо Шадоу, пока тот, выудив что-то из кармана плаща, не замер с торжествующей улыбкой. — А знаешь что? — сказал он, поднимая над собой маленький, почти прозрачный лист. Его края были будто обожжены алым, середина — золотая, с прожилками, как у пёрышка. — Вот он. Единственный. Уникальный. Шансов у тебя не было, Нилли. Любой лист, который бы ты нашёл, был бы хуже. Пьюр, глядя на него, чуть склонил голову и с улыбкой кивнул. — Я знаю. Но всё равно хотел проиграть.