Волчонок станет волком

      

Дин Винчестер

      В ушах всё ещё стоит крик Евы — злой, сорванный, с таким набором мата, что я бы гордился, если бы не ситуация. И звон цепи. Тяжёлой, холодной, той самой, которой я приковал собственную дочь к батарее. Откуда, мать его, такая цепь вообще взялась в шкафу у медсестры я тогда предпочёл не выяснять. Некоторые вопросы лучше откладывать. Желательно навсегда.              Я просто… не мог позволить ей поехать с нами. Вот и всё.              Если бы она согласилась поехать с Сэмом — с Сэмом, который рванул в хранилище Арджентов, как нормальный самоубийца с мозгами, — я бы, скрипя зубами, сказал «ладно». Мне бы не понравилось, но я бы пережил. Сэм хотя бы умеет думать, прежде чем лезть в пасть к чему-то с хвостами, духами и японской мифологией вперемешку.              Но со мной? Нет.              Со мной она бы полезла первой. Без плана. Без тормозов. Потому что это, чёрт возьми, моя дочь.              Она орала, билась, обещала мне все кары мира и отдельный котёл в аду. Я слушал и делал вид, что это просто шум. Что это не режет где-то под рёбрами. Что мне не хочется разорвать эту цепь и себя заодно.              К моему удивлению — и, честно, это было неожиданно — меня полностью и безоговорочно поддержал Айзек. Дикий, нервный, с этим своим взглядом загнанного зверя, который в любую секунду может либо сбежать, либо вцепиться в глотку.              Он просто встал рядом. Молча. Даже не спорил.              За что, естественно, тут же получил свою порцию трёхэтажного мата. От Евы. В полном ассортименте. С переходами на личное, семейное и очень болезненное.              Айзек даже не дрогнул. Только челюсть сжал.              — Она тебя потом за это возненавидит, — сказал он тихо, когда крик за спиной сменился хриплым молчанием.              — Уже, — буркнул я, — и знаешь что? Я уже жил с этим, поживу и еще.              Потому что ненависть — она лечится. А вот похороны дочери — нет.              Я развернулся и ушёл, не оглядываясь. Потому что если бы оглянулся — сорвался бы. А мне сейчас нельзя. Мне нужно быть тем самым мудаком, который делает правильные вещи неправильными способами.              Как обычно.              На место мы прибыли в полной тишине.              Не той уютной, когда мотор заглушил и можно выдохнуть, а вязкой, давящей, когда даже собственные шаги кажутся слишком громкими. Я такое знаю. Это тишина перед тем, как кому-то станет очень больно.              А меня окружали просто подростки. Да, с когтями, зубами и светящимися глазами, как у плохого ночника из ИКЕА. Но всё равно — дети. Дети, которым почему-то приходится делать работу взрослых. Обычно такие истории заканчиваются гробами. Иногда маленькими.              Здание выглядело нормально. Слишком нормально. Я такие места ненавижу. Если бы там текла кровь или валялись кишки было бы честнее. А так — декорация. Ловушка с вывеской «проходите, вам понравится».              Мы зашли внутрь и машинально проверил оружие. Серебро, железо, соль — старые добрые друзья. Не знаю, сработает ли это против духа, который любит ребусы, но держать руки пустыми — плохая идея. Особенно когда правила здесь пишут подростки с когтями и лиса с мозгами серийного маньяка.              Прошло не больше полминуты, как всё пошло по учебнику плохих решений. Они начали расходиться.              Без крика. Без обсуждений. Просто взяли и разошлись, будто это охренеть какой гениальный план. Я едва не рявкнул, чтобы все встали в одну кучу и перестали играть в героев, но вовремя заткнулся. Они вроде слаженная команда, может это не их первое родео.              Скотт ушёл с Кирой. Парень с выражением «я всё исправлю» и девчонка, от которой электричеством фонит так, что волосы дыбом. Отличная комбинация, если цель — устроить взрыв.              Айзек ушёл сам. Даже не оглянулся. Вот уж кто точно привык быть один. Такие либо возвращаются живыми, либо вообще не возвращаются.              А я остался с Эллисон. И, чёрт возьми, с ней было спокойно. Насколько вообще может быть спокойно в логове духа-садиста.              Она шла рядом, уверенно, без этого подросткового «смотрите, какой я смелый». Оружие держала правильно. Глаза холодные. Не паниковала. Если это работа Криса, то мой ему поклон.              Коридоры были длинные, как похмельное утро. Свет мигал, будто место издевалось. Запах — не смерть и не кровь. Просто ничего. Это всегда значит, что кто-то здесь хозяйничает.              — Мне это не нравится, — сказала Эллисон.              — Мне тоже, — ответил я, — значит, мы на верном пути.              Я чувствовал, как за нами наблюдают. Не из-за угла. Не из тени. А просто… смотрят. Как в зоопарке. И мы тут экспонаты.              — Он нас разводит, — буркнул я, — проверяет, кто сорвётся первым.              Эллисон кивнула. Без вопросов. Умная девочка.              Я крепче сжал оружие и поймал себя на мысли, что если на месте этой Лидии была бы Ева — я бы уже жёг это здание к чёртовой матери. Без загадок. Без умных ходов. Просто пепел.              Мы шли дальше. Медленно. Осторожно.              Ещё шаг — и прямо перед нами из ниоткуда появляется тип.              Вот буквально. Не из-за угла, не из тени, не с потолка, как любят всякие выскочки. Просто — хоп, и он уже стоит напротив. Метрах в трёх. Катана наперевес, будто сейчас начнёт махать ей, как вентилятором.              Я машинально притормозил Эллисон рукой.              И первое, что пришло мне в голову — ниндзя. Ну ни дать ни взять.              Весь в чёрном. Не в «тактическом» чёрном, не в «я — спецназ» чёрном, а в таком… старом. Ткань плотная, матовая, будто её пропитали чем-то нехорошим. Доспехи местами лакированные, тёмные, с красноватым отливом, как засохшая кровь, которую слишком долго не отмывали.              А маска… Вот маска была отдельным видом кошмара. Рога короткие, загнутые, будто обломанные. Рожа перекошенная в вечной ухмылке, но не смешной, а такой, от которой хочется проверить, заряжено ли оружие. Глаза — узкие прорези, изнутри тянет жёлтым светом, как от сгорающей лампочки.              Он не дышал. Вообще. Ни движения груди, ни пара изо рта. Стоял абсолютно неподвижно, будто статуя, которую забыли убрать из музея адских экспонатов.              — Ну конечно, — пробормотал я, — ниндзя-демон. Почему бы и нет. День без херни — день прожит зря.              Он чуть наклонил голову. Медленно. С интересом. Как будто оценивал нас. Не спешил. Не бросался. Он знал, что мы никуда не денемся.              От него тянуло… злостью. Не яростью, не безумием. Холодной, выверенной ненавистью. Такой, которая копится веками и не торопится тратить себя по мелочам.              — Это не человек, — тихо сказала Эллисон. Не вопрос, а констатация.              — Да ладно? — буркнул я, — а я-то думал, косплей-фестиваль.              Он сделал шаг вперёд, а я приподнял оружие.              — Ладно, урод, — сказал я вслух, передергивая затвор, — давай посмотрим, кто из нас сегодня не доживёт до завтра.              И, чёрт возьми, я был не уверен, что ставка в мою пользу.              Я выстрелил первым. Чисто на автомате. Железная дробь почти в упор. Грохот разнёсся по коридору, эхо ударило по ушам.              И… ничего.              Дробь коснулась Они, будто я швырнул в него горсть гравия. Ни шага назад. Ни вздрагивания. Даже маска не дёрнулась. Он просто стоял, глядя на меня так, словно я только что сделал что-то неловкое и слегка оскорбительное.              — Ну охренеть, — выдохнул я.              А вот стрела Эллисон совсем другая история.              Тонкий свист, резкий удар и древко с хрустом вошло ему в плечо. Не насквозь, но достаточно глубоко, чтобы тело наконец-то отреагировало. Они дёрнулся. Минимально. Но этого хватило, чтобы я понял — попали куда надо. Из-под брони проступило что-то тёмное. Не кровь. Гуще. Медленнее. Будто сама тьма решила немного вытечь наружу.              Я резко повернул голову к Эллисон. Она уже тянулась к следующей стреле. Спокойная. Сосредоточенная. Без паники.              — Серебро, — тихо сказала она.              — Запомнил, — буркнул я, передёргивая оружие, — железо — мусор. Серебро — наше всё.              Они посмотрел на стрелу в своём плече. Медленно. Почти с любопытством. Потом вырвал её одним движением, будто это была заноза. Стрела с глухим звоном упала на пол.              Он сместил хват катаны. Ноги чуть шире. Плечи расслабились. Перестал играть в статую.              — Ладно, — процедил я, — теперь пошла нормальная часть разговора.              Он рванул первым.              Без предупреждения, без пафоса, без этого киношного «я сейчас прыгну — приготовься». Просто смазался с места, и в следующую секунду катана прошла там, где только что была моя голова. Я успел отпрыгнуть чисто на рефлексах. Лезвие рассекло воздух с таким звуком, будто реальность вскрыли консервным ножом.              — Вот сука быстрая… — вырвалось у меня.              Они двигался не как человек. И не как зверь. Слишком плавно. Слишком правильно. Каждый шаг выверен, каждый удар — смертельный. Никакой ярости. Только работа. Я даже не успел нормально прицелиться, он просто мелькнул, и катана уже шла по дуге. Я дёрнулся в сторону, но не успел. Лезвие прошлось по куртке с мерзким треском, ткань разлетелась, а следом плечо обожгло так, будто меня приложили раскалённым ломом.              — Блядство… — выдохнул я сквозь зубы.              Кровь тут же пошла, горячая, липкая. Не критично, но достаточно, чтобы рука на секунду подвела. А одной секунды этому уроду хватало с избытком. Они не остановился. Даже не ускорился. Просто продолжил, будто так и было задумано.              Катана снова свистнула. Я рухнул на колено, выстрелил почти вслепую — серебряная дробь ударила ему в грудь. В этот раз он отшатнулся. Вот теперь да. Значит, больно.              — Эллисон! — рявкнул я, прижимая плечо, — сейчас!              Стрела просвистела у меня над ухом и влетела Они в бедро. Он зарычал низко, зло, совсем не по-человечески. Маска повернулась к ней. Ошибка.              Я вскочил и врезал прикладом по боку его головы. Треск. Не сломал, но сбил ритм. Они пошатнулся, катана чиркнула по полу, оставляя искры.              — Сука… — процедил я, чувствуя, как рукав куртки становится тяжёлым от крови.              Он ударил в ответ. Быстро. Жёстко. Лезвие снова задело — вскользь, по груди. Я отлетел в стену, в глазах на секунду потемнело.       Эллисон стреляла одна за другой. Стрела в плечо. Вторая в бок. Серебро делало своё дело: Они замедлялся. Не сильно, но теперь его движения стали… чуть менее идеальными.              Этого было достаточно. Он рванул ко мне, и мы столкнулись. Тяжёлый, как грёбаный бетонный блок. Мы рухнули на пол, катана вылетела из его руки с визгом металла.              Он оказался сверху. Холодные пальцы сомкнулись на моём горле. Давил без спешки. Уверенно. Как будто знал, что времени у него навалом.              — Нет, — прохрипел я, чувствуя, как мир начинает сужаться, — не сегодня, урод.              Я выхватил нож. Серебряный. Последний аргумент. И воткнул ему под рёбра.              Он взвыл. По-настоящему. Так, что у меня в ушах зазвенело, а стены будто дрогнули. Хватка ослабла. Я вывернулся, откатился в сторону, поднялся на одно колено, зажимая плечо. Дышал рвано, как после драки в баре, только ставки тут были повыше.              Эллисон подскочила и выстрелила почти в упор — в шею. Стрела вошла до оперения.              Они замер. Покачнулся. Маска пошла трещинами, будто фарфор не выдержал собственного зла. Потом он рухнул на колени. И завалился лицом вперёд.              Не исчез. Не испарился. Просто — отключился.              Я прислонился к стене, сполз по ней и коротко выдохнул.              — Отлично, — пробормотал я, глядя на разодранную куртку и кровь, — новая куртка. Опять.              Поднял взгляд на Эллисон.              — Напомни мне, — сказал я хрипло, — больше никогда не лезть в японскую мифологию.              Она кивнула. Быстро. Собранно.              И тут это случилось. Крик. Резкий, душераздирающий, такой, от которого внутри всё сжимается. Женский.              Эллисон побледнела в ту же секунду. Даже не побледнела — будто из неё кто-то разом выкачал всю кровь. В глазах мелькнуло узнавание. Чистое, безошибочное.              Вот дерьмо.              Она даже не посмотрела на меня. Ни секунды колебаний. Просто сорвалась с места и рванула вперёд, туда, откуда донёсся крик.              — Эллисон! — рявкнул я, но, конечно же, без толку.              Плечо дёрнуло болью, напоминая, что я вообще-то уже не в лучшей форме. Куртка висела лохмотьями, кровь пропитала рукав, рука слушалась через раз.              Прекрасно. Просто охренительно.              Я выругался сквозь зубы и потащился следом, на ходу передёргивая оружие и стараясь не думать о том, что мы только что сделали ровно то, чего от нас и ждали: побежали на эмоциях. Разделились ещё сильнее. Как по методичке для идиотов.              Ну конечно. Крик, знакомый голос и геройский рывок. Классика жанра.              Коридор впереди будто сужался, воздух стал плотнее, тяжелее. Дом словно ожил, зашевелился, радуясь, что наконец-то кто-то сделал неправильный выбор. Эллисон была уже далеко впереди. Лёгкая, быстрая, злая. Она бежала не как охотница — как человек, у которого там кто-то свой.              Я стиснул зубы и заставил себя ускориться, игнорируя боль в плече.       

Ева Винчестер

      Преисполненная ярости, я снова дёрнулась, хотя прекрасно знала, что это бесполезно. Цепь звякнула, батарея ответила глухим металлическим эхом, будто издеваясь. Отлично. Просто охрененно.              Одно дело, когда Дин запирал меня у своих друзей. Тогда я была зелёной, без опыта, без понимания, без нормальных навыков. Я это принимала. И совсем другое — сейчас. Сейчас у ногицунэ были Они. Сам ногицунэ был далеко не тупым духом. Сейчас каждая лишняя пара рук могла решить, кто вернётся живым, а кто — в мешке.              Но нет. Отец всё решил за меня. Как всегда. Ничего не изменилось. Вообще ни черта.              Где-то там сейчас рискуют своими жизнями подростки. Мои ровесники. Такие же сломанные, злые, напуганные и упрямые. А я… А я сижу на цепи.              На. Грёбаной. Цепи.              — Блядство… — вырвалось само собой.              Я снова дёрнулась, уже из принципа. Кожа на запястьях саднила, металл был холодный, чужой. Унижение било сильнее, чем боль. Не потому что страшно. А потому что меня вычеркнули. Сделали мебелью. И как будто этого мало… Айзек, мать его.              Он поддержал эту варварскую идею. Не словами — нет. Он вообще ни слова не сказал. Но мне и не нужно было. Я слишком хорошо знала этот взгляд. Спокойный. Упрямый. Решивший всё за меня.              Ему было… приятно? Или спокойно? Или он просто считал, что так правильно?              От этого становилось только хуже.              Думал ли он о моей безопасности? Возможно. Даже наверняка. Но это не ему решать. Не ему приковывать меня. Не ему выбирать, где моё место. Не ему играть в заботливого волка, когда мне нужно быть на поле.              Пусть заковывает свою истинную пару. Пусть о ней переживает. А меня оставит в покое!              — Милая, ты уже стёрла кожу, — учтивый, но уставший голос Мелиссы ворвался в мои мысли, — дай я обработаю.              Я подняла голову. В её руках была та самая аптечка. Та самая, что за последние сутки побывала у всех: у Шай, у Лейхи, у Сэма. У моего дяди. Того самого, который, блядь, первым сорвался из дома, даже не оглянувшись.              Неужели ему ни на секунду не пришло в голову, что именно сделает его брат, чтобы не пустить меня на охоту? Да всё он прекрасно понимал. Именно поэтому и свалил раньше всех.              — Если хотите помочь, — процедила я сквозь зубы, — снимите с меня это.              Для наглядности я снова дёрнула цепь. Металл лязгнул, боль отдалась в запястьях. Мелисса лишь поджала губы. Ни оправданий. Ни споров.              — Если бы эта цепь могла остановить Скотта, я бы тоже ею воспользовалась.              Я резко вскинула взгляд. Голос у неё был звонкий, почти резкий, и от этого слова били сильнее. Не обвиняли — признавались.              — Или ты думаешь, что я в восторге от того, что он где-то там и рискует жизнью? — продолжила она, и в её голосе что-то дрогнуло, — родитель не должен пережить собственного ребёнка. А я уже год как живу с этой мыслью. Каждый день.              Она сделала паузу, словно собираясь с силами.              — Знаешь, чья визитка лежит у меня в кошельке? — тихо добавила она, — чёртового похоронного агентства.              Меня будто ударили под дых. Эти слова не звучали истерикой. Они звучали… выжатостью. Как будто она держится на честном слове, на автомате. Как будто давно научилась глотать страх и улыбаться.              Я вдруг поняла: Скотту она этого не показывает. Ни за что. Она, наверное, каждый раз смотрит ему в глаза и говорит, как гордится им. Каким он стал. Какие правильные вещи делает. Как спасает жизни.              А потом остаётся одна. И сердце у неё каждый раз обливается кровью.              Я опустила взгляд на свои стёртые запястья и вдруг почувствовала, как злость — настоящая, жгучая — начинает трескаться. Не исчезает. Нет. Но даёт трещину. Мы обе сидели в этом дерьме. Просто по разные стороны цепи.              Возможно, миссис МакКолл сказала бы ещё что-то. Наверняка сказала бы. У неё в глазах стояло слишком много слов, чтобы вот так просто замолчать. Но со второго этажа раздался крик. Требовательный. Перепуганный.              — Мелисса! — орала Джо так, будто дом горел, — Мелисса! Шай очнулась!              Женщину как ветром сдуло. Ни секунды колебаний — только шаги по лестнице и хлопок двери где-то наверху.              А я… Я даже улыбнуться не смогла.              Харвелл, в отличие от всех, и бровью не повела, когда остальные засобирались за Лидией. Просто сказала громко, чётко, так, чтобы услышали все:              — Пока с Шай ничего не понятно, я дальше чем на двадцать метров от неё не отойду.              В комнате повисло напряжение. Кто-то уставился на неё возмущённо, кто-то с непониманием. Начались взгляды, шепотки, немые «ты что вообще творишь». И только один человек просто кивнул.              Дин.              Коротко. Без комментариев. Без давления. Будто понимал. И этого хватило. Это было решающим словом.              Я выдохнула через нос и, не особо надеясь, прошептала:              — Кастиэль…              Тишина. Ангел давненько не появлялся. Даже на зов отца. Но попытка — не пытка.              — Тесса! — выкрикнула я уже громче.              Ни ответа, ни привета. Ни холодка в воздухе.              Я дёрнула цепь ещё раз, больше из злости, чем с надеждой, и закатила глаза к потолку.              — Да хоть кто-нибудь!              Дверь резко распахнулась. На пороге застыл запыхавшийся Сэм.              Ну здравствуй. Вот тебе и «кто-нибудь». Славно.              Он уставился на меня так, будто я выросла тут из пола. Потом перевёл взгляд на цепь. Потом обратно на меня. И протяжно застонал.              — О-о-о, — выдохнул он, закрывая лицо ладонью, — нет. Нет-нет-нет…              Да. Вот и мучайся чувством вины, дядя. Бросил меня с отцом один на один — наслаждайся последствиями.              Сэм бегло оглядел комнату, обломки шкафа, разбросанные книги. Потом резко присел, схватил какую-то скрепку и принялся ковыряться в личинке навесного замка. Щелчок. Цепь с глухим звоном упала на пол.              Я машинально потянулась к запястью и тут же отдёрнула руку. Кожа жгла так, будто к ней приложили наждачку. Я зашипела сквозь зубы. Сэм бросил на меня быстрый взгляд, цокнул языком и сорвался на кухню. Вернулся через секунду — бинты в руках, движения быстрые, уверенные. Он просто аккуратно обмотал мне запястья. Без антисептика, без лекций. Чтобы не жгло от воздуха и туда не попала зараза.              А потом посмотрел на меня. Тем самым взглядом. Всезнающим. Спокойным. Таким, от которого я всегда автоматически тянулась вперёд, сколько себя помню. Как тогда, когда он разжевывал для меня школьную программу.              — Вломиться в школу не хочешь? — с усмешкой спросил он.              Я кивнула мгновенно. Плевать, что он придумал. Плевать, насколько это идиотская идея. Главное — двигаться.              — И даже вопросов нет? — приподнял он бровь.              — Есть, — честно ответила я, — но ответишь по пути.              Я поднялась на ноги, сжимая забинтованные запястья.              — Я тут просидела больше часа, Сэм.              Уже сидя в машине Эллисон — которую она любезно, очень любезно отдала во временное пользование моей семье, — Сэм наконец начал говорить. И по тону было понятно: он не просто болтает, он раскладывает всё по полочкам.              Во-первых, Крис Арджент уже выдвинулся на подмогу нашим. Это Сэм сказал почти буднично, но я уловила облегчение между строк. Ардженты, конечно, те ещё фанатики, но в драке с демонами лишний псих с оружием — это плюс. Во-вторых, он до сих пор не понимал, как вообще все это пропустили. И это уже звучало злее.              — Учитывая, что не только охотники шерстили библиотеку Арджентов, — буркнул он, — то как они не нашли — загадка. Мне хватило часа.              Я повернулась к нему всем корпусом.              — Я знаю, как-то ли убить, то ли изгнать ногицунэ, — продолжил Сэм, не отрывая взгляда от дороги, — честно, до конца сам не понял этот момент. Но суть простая: лиса не может стать волком.              Я посмотрела на него так, будто он только что предложил изгнать зло силой дружбы. Очень выразительно посмотрела. Он выдержал. Смиренно. Даже не занервничал. Только пожал плечами и продолжил, будто я не смотрела на него, как на сумасшедшего.              — Смотри, город, который кишит оборотнями, истинный альфа, — Сэм на секунду задумался, — Скотт обратил Шай. Значит, у него есть такая сила.              Я уже понимала, куда он клонит, и мне это не нравилось.              — Ты хочешь сказать… — начала я.              — Я хочу сказать, — перебил он, — что ему стоит пустить клыки по назначению. И не куда-нибудь. А в сторону Стайлза.       Сэм свернул на школьную парковку, и здание показалось впереди — тёмное, мёртвое, слишком тихое для места, где должно быть полно жизни.              — Я всё думал, — продолжил он, сбавляя скорость, — что японская мифология не может настолько отличаться от общепринятой. Любой миф, по сути, держится на религиозной базе. Правила. Ограничения. Уязвимости.              Он припарковался и заглушил двигатель.              — И ногицунэ своими играми слишком сильно напомнил мне одного трикстера, — сказал дядя уже тише, — не уверен, что всё сработает так же, как с ним. Но попытаться стоит.              Я сглотнула.              — У нас нет времени на поиски настоящих ингредиентов, — добавил он, открывая бардачок и доставая какие-то листы, вырванные из блокнота, — но и ногицунэ не архангел.              Он бросил на меня короткий, решительный взгляд.              — Химия может нам помочь.              Я усмехнулась. Медленно. Зло.              — Ну конечно, — сказала я, открывая дверь машины, — если не получается древняя магия, берём науку и идём ломать демону лицо.       Школьная лаборатория встретила нас тишиной и запахом старой химии. Тем самым — пыль, спирт, что-то кислое и вечное. Я щёлкнула выключателем, и лампы под потолком зажглись неохотно, будто им тоже не нравилась эта ночь.              — Ну что, — пробормотала я, — добро пожаловать в «сделай сам: как обезвредить древнего японского духа подручными средствами».              Сэм хмыкнул, уже стаскивая с полки очки и перчатки.              — Не ной. У нас были планы и похуже.              Он был спокоен. Мы разложили всё на столе. Стеклянные склянки, мерные цилиндры, воронки. Аптечка, школьные реактивы, какая-то дрянь из кладовки уборщика. Всё выглядело… подозрительно цивильно для того, что мы собирались сделать.              — Сначала серебро, — сказал Сэм? — fккуратно. Это не суп, на глаз не сыпем.              Я высыпала кристаллы нитрата серебра в цилиндр, стараясь не думать о том, что это вообще-то яд. Они тихо звякнули о стекло.              — Если нас сейчас накроют, — заметила я, — я всё свалю на тебя.              — Идет, — отозвался он и протянул мне бутылку с дистиллированной водой, — медленно.              Я влила воду. Раствор помутнел, потом стал прозрачным, с едва заметным металлическим отливом.              — Аммиак, — сказал дядя.              Вот тут я скривилась.              — Ты уверен?              — Нет, — честно ответил он, — но лисы ориентируются на запахи. А это… — он чуть приоткрыл крышку и тут же поморщился, — это выбьет ориентацию у кого угодно.              Я добавила аммиак. Резкий запах ударил в нос так, что глаза защипало. Дальше была перекись. Он сам взял бутылку с концентрированной H₂O₂, наливал осторожно, будто держал в руках нитроглицерин. Раствор внутри склянки начал едва заметно «жить» — пузырьки, слабое тепло. Салициловую кислоту я добавляла последней из «умных» компонентов. Белый порошок медленно растворялся, и я вдруг поймала себя на мысли, что мои руки не дрожат. Вообще.              Злость — отличный стабилизатор.              Соль и железные опилки мы добавляли уже почти на автомате. Старые, проверенные вещи. Раствор стал мутным, тяжёлым, будто внутри было что-то большее, чем просто химия.              Сэм молча протянул мне небольшую толстостенную склянку с резиновой пробкой.              — Контактная бомба, — сказал он, — разбить. Не бросать издалека. Облако должно накрыть носителя.              Я перелила смесь. Стекло нагрелось. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я это почувствовала. Я сжала склянку в ладони.              Где-то в этом городе древняя лиса думала, что всё ещё контролирует игру. Что ж. Пора было объяснить ей, что правила меняются.              Сэм, в отличие от меня, знал адрес. Знал точно, куда все рванули, пытаясь вытащить Лидию из загребущих лап ногицунэ.              Стоило нам подъехать, как свет фар выцепил бойню.              Не драку. Не стычку. Именно бойню — грязную, рваную, отчаянную. Площадка перед зданием была усыпана движением, криками, металлическим звоном катан. Стайлз стоял в стороне. Спокойно. Почти отстранённо. И наблюдал, как его Они раз за разом рвут наших.              Даже отсюда я увидела отца. Левая рука у него почти не двигалась. Висела плетью. Куртка разодрана, ткань потемнела от крови. Лёгкие сжало так, что я не смогла вдохнуть с первого раза.              Сэм вылетел из машины, даже не хлопнув дверью, и врезался в самую гущу. Буквально телом. Сшиб одного из Они, повалил его на землю, закрывая собой Киру. Она выглядела оглушённой, растерянной, но живой.              Дядя поспешил. Не подумал. Рванул на инстинктах. И теперь над ним и демоном поднимался пар — мутный, едкий. Химикат из склянки уже работал, но…              У нас не хватило ингредиентов. Полноценная бомба была только одна. У меня.              Всё происходило слишком быстро. Все были ранены. Не смертельно — пока. Но кровь. На одежде. На коже. На лицах людей, которые мне… небезразличны. Меня парализовало.              До одного момента.              Один из Они перехватил катану, сжал рукоять крепче и подался вперёд. Между остриём лезвия и моим отцом было меньше метра. Из меня вырвался визг. Но клинок не дошёл до цели.              Прямо перед Дином оказался Айзек.              Он принял удар на себя. Катана прошила его брюшину насквозь. Тело дёрнулось. Раздался рык — низкий, болезненный. Ноги Айзека подогнулись.              Дин обернулся. Увидел его. Потом машину Эллисон.тИ мы встретились глазами.              В его взгляде не было злости. Только обречённость. В моём решимость. И ярость.              Потому что ненавидеть Дина Винчестера — моя прерогатива. Моё законное право. Только я могу кидаться на него с ножом. Только я могу делать ему больно. Но уж точно не паршивый демон на побегушках у ногицунэ.              Рывок и я уже на улице. В руке склянка. В теле готовность. До Стайлза метра четыре. Первые два я преодолеваю легко. На третьем передо мной вырастает Они.              Он замахивается катаной. Раздаётся выстрел. Но инерция сильнее. Рука демона всё равно идёт вперёд — и шею обжигает резкая, жуткая боль.              — Нет!              Крик долетает до меня будто через воду. Замедленно. Чужим голосом.              Кровь не хлещет — значит, артерия цела. Но она течёт. Медленно. Верно. Отсчитывая секунды.              Я ещё стою. Значит — могу. Склянка летит в сторону Стайлза и разбивается у его ног. Химический пар тут же окутывает его. Ногицунэ хватается за горло, точно так же, как и я. Чешет его, почти раздирая кожу.              Я падаю на колени. Хочу крикнуть. Хочу объяснить. Но голоса нет. Он просто исчез.              — Скотт! — орёт Сэм вместо меня — кусай его! Обрати! Давай!              МакКолл, который секунду назад рвался ко мне, резко меняет траекторию и впивается клыками в шею Стайлза. В глазах ногицунэ замешательство. Возмущение. Чистое, искреннее «так не должно было быть».              Хочется смеяться. Но вместо этого я падаю назад. И не встречаюсь спиной с плиткой. Руки отца успевают меня поймать. Я смотрю на него. Вижу, как по его щекам катятся слёзы и падают мне на лоб. Он что-то говорит. Беззвучно. Панически.              Потом появляется Сэм. Лицо у него такое, будто он сейчас сломается. Последнее, что я вижу перед тем, как мир гаснет, — Айзек.              В его глазах такая боль, будто умирает он. А я просто рядом.              А я же… Я даже не могу прошептать, как мне жаль. Не могу сказать, что папа был прав. Не могу признать, какая я идиотка.              Темнота накрывает мягко. И я ухожу, так и не сказав ничего.