Волчонок станет волком

Ева Винчестер

      Спина встречается с бетонной стеной с таким глухим стуком, что из легких разом выбивает весь воздух. Боль простреливает от лопаток до самого затылка, но я не даю себе времени даже на то, чтобы зажмуриться. Злость срабатывает лучше любого обезболивающего. Я вскакиваю на ноги мгновенно, словно отпружинив от пола, стискиваю зубы до скрежета и снова кидаюсь на Скотта.              Рывок, замах, попытка достать его хуком и мир снова делает тошнотворный кульбит. Скотт даже не напрягается. Одно ленивое, почти скучающее движение, простой перехват моего запястья с использованием инерции, и я опять лечу куда-то в сторону, больно прикладываясь бедром о жесткое покрытие.              Да вы издеваетесь! Внутри все просто закипает от ярости. Меня влегкую, словно какую-то тряпичную куклу, раскидывает этот долбанный со-капитан школьной команды по лакроссу! И мне абсолютно плевать, что он там какой-то Истинный Альфа с горящими глазами. Пацан и есть пацан!              Я же дочь самого Дина Винчестера. Меня по его личной просьбе тренировал Крис Арджент. Я училась у лучших из лучших, у жестких и бескомпромиссных людей, которые убивают монстров на завтрак. Так почему же сейчас, на этом дурацком мате, я совершенно не могу управлять собственным телом?! Оно кажется тяжелым, неповоротливым и до омерзения слабым.              — Еще раз, — ровным тоном требует Скотт. Он даже не запыхался.              Я издаю сдавленный, злой рык, резко отталкиваюсь от пола и бросаюсь на него в отчаянной попытке пробить защиту. Глупая, импульсивная ошибка. Скотту даже не нужна его волчья сила. Резкий выпад, молниеносная подсечка и мои ноги буквально взлетают в воздух. Гравитация безжалостно швыряет меня спиной на пыльный пол. Я с грохотом падаю прямо к его кроссовкам.              Все. Приплыли.              Я лежу, раскинув руки, сверлю взглядом тусклый потолок тренировочного зала и сквозь зубы крою матом все на свете: эту чертову гравитацию, всех оборотней в радиусе мили, свои непослушные ноги и лично Скотта Макколла. Пыль скрипит на зубах, ребра ноют так, будто по ним проехались асфальтоукладчиком.              Тень загораживает мне свет. Скотт просто нависает надо мной, скрестив руки на груди. Его лицо остается серьезным, а в глазах нет ни капли сочувствия.              — Дело не в силе, Ева. Дело в эмоциях. Ты позволяешь злости завладеть тобой. Гнев ослепляет.              Ну просто блеск. Он начинает читать мне эту занудную лекцию о контроле. Снова.              Вместо того чтобы взорваться очередной порцией проклятий после жесткого падения, глубоко вдыхаю. Скрещиваю ноги по-турецки, устраиваясь на пыльном полу в позе лотоса, и поднимаю на нависающего надо мной парня абсолютно невинный взгляд. Хлопаю ресницами и максимально спокойным тоном выдаю:              — Слушай, а с чего это Айзек пропал? Он что, меня избегает?              Эффект превосходит все ожидания. Вся уверенность в ту же секунду слетает со Скотта. Он теряется, неловко сглатывает и поспешно делает шаг назад, разрывая зрительный контакт.              Да, беспроигрышная тактика. Всю последнюю неделю любое упоминание Лейхи вызывает у Макколла именно такую реакцию, смесь неловкости и острого желания провалиться сквозь землю. Конечно, огромное спасибо этому вопросу за то, что он безотказно работает как выключатель для любых занудных лекций, но до дрожи хочется получить хоть один внятный ответ.              Куда исчез Лейхи?              В голове пульсирует жуткое непонимание происходящего. Все перевернулось с ног на голову в то самое утро, когда Сэм и папа уехали по своим делам, оставив меня на попечительство Скотта. Именно тогда Айзек резко испарился. Растворился в воздухе, словно его никогда и не существовало. Этот парень умудрился забрать свои немногочисленные вещи из дома Макколлов так тихо, что никто толком ничего не понял. Где он теперь живет? Спит ли вообще? Ни единой зацепки.              Отчаянно хотелось плюнуть на все правила и наведаться в школу. Интуиция вопила, что искать нужно именно там. Но стоило только решительно направиться к выходу, как Скотт встал на пути глухой стеной. Он был категорически против этой затеи. А чтобы пресечь любую попытку сорваться с места и побежать на поиски, этот правильный мальчик использовал свой главный козырь.              Приказной тон Альфы. Чужая, давящая воля просто пригвоздила к месту, заставив тело подчиниться приказу вопреки здравому смыслу. До сих пор внутри все переворачивается от унижения при воспоминании об этом моменте. Будь он проклят со своими волчьими фокусами!              — На сегодня всё, — глухо бросает Скотт, не оборачиваясь.              Он стряхивает пыль с колен и уверенным шагом направляется к выходу из старого, пропахшего гарью и сыростью дома Хейлов. Усталость и боль в отбитой спине мгновенно отступают на второй план. Подскакиваю с пола, полностью игнорируя ноющие от жестких падений мышцы, и срываюсь следом. Нагоняю его уже на скрипучем крыльце.              — Скотт, постой, — голос звучит непривычно жестко и серьезно, — где Айзек? Что с ним происходит?              МакКолл тут же замирает. Начинает неловко переминаться с ноги на ногу, старательно прячет глаза и мычит себе под нос что-то совершенно невнятное. Кажется, снова пытается съехать с темы, как делал это всю последнюю неделю при любом упоминании Лейхи.              Терпение лопается с оглушительным треском. Резко обхожу оборотня сбоку, наглухо преграждая путь. Ладони ложатся на крепкие плечи парня, не давая ему сдвинуться с места.              — Пожалуйста, — заглядываю прямо в эти вечно виноватые карие глаза, а интонация предательски ломается, скатываясь в отчаянную мольбу, — просто скажи мне хоть что-нибудь. Умоляю.              Парень издает тяжелый, мучительный вздох. Его взгляд немедленно уползает куда-то в сторону гнилых досок пола. Очередная защитная реакция. Пальцы до побеления костяшек впиваются в чужую куртку. С силой тряхнув МакКолла за плечи, призываю его вернуть зрительный контакт.              Он сдается. Медленно переводит взгляд, и в его глазах плещется столько тяжелого сожаления, что становится трудно дышать.              — Я не в праве тебе ничего говорить, Ева, — отвечает он до одури тихо.              Шок обрушивается ледяной волной, выбивая остатки кислорода из легких. Знатно охренев от такого заявления, просто застываю на месте, пока руки безвольно соскальзывают с его плеч.              В голове лихорадочно складывается пазл. Это что же получается? Лейхи не просто испарился в неизвестном направлении. Он намеренно меня избегает? Скрывается, да еще и заставляет друзей держать рот на замке?              Да какого, блять, хрена?!              Дорога до дома Макколлов проходит в тяжелом, давящем молчании. Воздух между нами можно буквально резать ножом, настолько он искрит от невысказанных претензий. Но стоило только переступить порог, как в лицо ударяет совершенно сбивающий с толку аромат. Пахнет так, словно на кухне внезапно открылся ресторан домашней еды.              Зарулив на запах, замираю в дверном проеме. Столешницы просто ломятся от неадекватного количества блюд. Картина выглядит сюрреалистично: свежий салат огромной горой возвышается в стеклянной миске, румяное жаркое, батарея закусок и тарелка с целой горой свежеиспеченного печенья занимают все свободное пространство. Густой суп мерно булькает в большой кастрюле прямо на плите.              Посреди всего этого гастрономического великолепия стоит Шай. И выглядит девчонка так, будто готова кого-нибудь расчленить. Лицо перекошено от недовольства, руки напряжены, а в глазах плещется откровенное бешенство.              Шай резко оборачивается на звук наших шагов, сжимая в руке деревянную лопатку, как холодное оружие.              — До этого блядского обращения я искренне ненавидела готовку, — цедит она сквозь зубы, сверля МакКолла тяжелым взглядом, — а теперь… теперь это единственное, что помогает мне хоть немного концентрироваться! Я слышу, о чем шепчутся соседи через два дома, слышу, как скребутся мыши в подвале, и как бьются ваши чертовы сердца!              Она делает судорожный вдох, пытаясь успокоиться, но голос все равно срывается на требовательный, почти отчаянный крик:              — Сколько? Сколько еще эта чертова адаптация будет длиться, МакКолл?!              Скотт тяжело вздыхает. Его лицо мгновенно принимает то самое выражение «мудрого наставника», от которого уже сводит скулы. Парень складывает руки на груди и заводит свою шарманку. Очередная поучительная речь о том, что нужно время, что обостренные чувства это дар, а не проклятие, и что ключ ко всему кроется в поиске внутреннего якоря. Бесконечный поток правильных, но абсолютно бесполезных в данный момент слов.              Терпение Шай лопается с оглушительным треском. Деревянная ложка со звоном летит в металлическую раковину, заставляя вздрогнуть.              — К черту якоря! — рявкает бывшая охотница, — мне нужна тренировка. Немедленно. Иначе я либо разнесу этот дом по кирпичикам от переизбытка энергии, либо переведу абсолютно все продукты в радиусе мили на гребаные кексы!              Скотт на секунду теряется от такого напора, но затем покорно кивает, соглашаясь на ее условия. Выплеск агрессии через физическую нагрузку, то, что нужно новообращенному оборотню. Но прежде чем выйти обратно за дверь, МакКолл резко тормозит. Его взгляд, до этого спокойный и понимающий, внезапно тяжелеет. Он поворачивается ко мне.              — А ты остаешься здесь, — голос звучит жестко, с явной примесью той самой альфа-командности, — сиди дома и даже не думай высовывать нос за дверь.              В переводе с его волчьего на человеческий это означало лишь одно: сиди тихо и не смей бросаться на поиски Лейхи, который по какой-то совершенно идиотской причине решил намеренно меня избегать. Заявление звучит как прямой приказ, от которого внутри снова закипает глухая злость.              Стоило только входной двери захлопнуться за Скоттом и Шай, как время словно превратилось в густую патоку. Пришлось заставить себя застыть на месте и маниакально отсчитывать бесконечно долгие пять минут, вслушиваясь в глухую тишину. Нужно было железобетонно убедиться, что эти двое ушли на безопасное расстояние и не смогут уловить ни единого слова своим проклятым сверхъестественным слухом. Как только внутренний таймер истек, ноги сами понесли по коридору в комнату, которую мы временно делили с новоиспеченной волчицей.              Выдернув мобильный со шнура зарядки, пальцы лихорадочно пролистали список контактов. Эллисон отпадала сразу. Звонить ей было откровенно гиблым делом. У них с МакКоллом снова начался какой-то странный период: вроде бы официально не встречаются, но при этом каждую свободную минуту проводят вместе. Вероятность того, что Арджент влегкую встанет на сторону своего ненаглядного оборотня и не станет помогать, стремилась к абсолютной бесконечности. А вот Лидия Мартин это совершенно другой разговор.              Гудки в динамике казались пыткой, пока на том конце наконец не раздался идеально спокойный девичий голос.              — Лидия, привет, — слова вылетали сбивчиво, выдавая зашкаливающее напряжение с головой, — скажи честно, ты не видела сегодня Айзека в школе?              — Нет, — коротко и слегка удивленно отозвалась она.              — А где он может быть… у тебя вообще нет никаких догадок? — голос предательски дрогнул, выдавая всю накопившуюся за эти дни панику.              Снова прозвучал отрицательный ответ. Сердце тяжелым камнем ухнуло куда-то в желудок, а горло перехватило от липкого отчаяния. Но тут в трубке повисла короткая, звенящая пауза, за которой последовало тихое, почти кошачье и очень довольное хмыканье.              — Знаешь, — протянула Мартин с той самой фирменной интонацией королевы школы, которая обычно не сулила окружающим парням ничего хорошего, — Джексон мне кое-что должен. И уж от меня он точно не посмеет скрывать информацию о Лейхи. Подожди немного.              Короткие гудки ударили по ушам. Звонок оборвался, оставив наедине с мыслями. Отбросив телефон куда-то на скомканное покрывало, оставалось лишь тяжело выдохнуть. Тишина опустевшего дома теперь давила на плечи бетонной плитой, а усидеть на месте оказалось физически невыполнимой задачей. Дышать ровно не получалось, кровь стучала в висках. Оставалось делать только одно, начать нервно наматывать круги. Сначала от окна до двери, потом вдоль по коридору, а затем и по всему периметру гостиной, стирая носками деревянные половицы и медленно сходя с ума от разъедающей изнутри неизвестности.              Звук входящего сообщения разрезал давящую тишину дома так резко, что я чуть не врезалась в подоконник, когда залетела в комнату. Вместо долгожданного звонка экран тускло высветил короткую смс от Лидии: «Джексон не отвечает на звонки. Но я достану его в любом случае».              Буквы предательски расплылись перед глазами. Короткая строчка текста ударила под дых похлеще, чем недавние броски Скотта на маты. Внутри будто разом оборвались все тросы, удерживающие остатки самообладания. Дыхание перехватило, а в груди начала стремительно расползаться липкая, ледяная паника. Если даже Уитмор внезапно ушел на дно и игнорирует Мартин, значит, дело окончательно дрянь. И это уже никакая не дурацкая подростковая игра в прятки.              Мозг, до этого цеплявшийся за слабую надежду, мгновенно начал подкидывать самые жуткие, параноидальные сценарии. Что, если Лейхи вовсе не собирался ни от кого скрываться? Скотт прячет глаза, отмалчивается и использует альфа-тон. Шай сходит с ума от обострившихся инстинктов, а теперь еще и эта гробовая тишина в ответ на звонки. Они все просто врут. Нагло, глядя прямо в лицо, скрывают страшную правду, чтобы уберечь… или чтобы тупо потянуть время.              Воздуха в комнате катастрофически перестало хватать. Пальцы до хруста впились в пластиковый корпус мобильника, а ногти впились в ладонь. А вдруг Айзек серьезно ранен? Валяется где-нибудь в темном переулке или заброшенном подвале, не в силах даже пошевелиться, истекает кровью в полном одиночестве, пока МакКолл корчит из себя правильного вожака и запрещает высовывать нос на улицу? От одной этой картинки к горлу подступила едкая тошнота. Или… хуже. Что, если спасать уже некого?              От мысли о том, что Лейхи мертв, колени предательски подогнулись, заставив осесть прямо на край скомканной постели. Мир перед глазами качнулся, смазываясь в мутное пятно, а в висках застучал бешеный, оглушительный пульс, вытесняя все остальные звуки. В груди образовалась черная дыра, затягивающая в себя любые связные мысли. Нет, этого просто не может быть. Только не с ним.              Откуда взялся этот первобытный, сковывающий внутренности ужас? Мысли о том, что с Лейхи могло произойти непоправимое, выжигают легкие изнутри, не оставляя кислорода для вдоха. Это совершенно не поддается логике. Откуда вдруг взялась такая болезненная, почти физическая потребность знать, что этот парень просто жив и дышит? Все происходящее вокруг кажется искаженным, до тошноты неправильным, словно чья-то чудовищная игра зашла слишком далеко. Напряжение, копившееся целую неделю под ребрами, внезапно прорывает плотину хваленого винчестеровского самоконтроля с оглушительным треском. Разум просто отключается, уступая место слепому, разрушительному отчаянию.              Пальцы сжимаются до побеления костяшек и мобильный со всей дури летит прямо в противоположную стену. Раздается сухой, резкий хлопок лопнувшего пластика и звон осыпающегося дисплея, телефон разлетается в мелкую крошку, но этого ничтожно мало, чтобы заглушить нарастающий гул в ушах. Следом под горячую руку попадает прикроватная тумба. Одно резкое, яростное движение, и все ее содержимое с оглушительным грохотом обрушивается на деревянные половицы. Тяжелая настольная лампа разбивается вдребезги, какие-то книги, косметика и стакан для воды с жалобным хрустом встречаются с полом.              Дыхание срывается на рваный хрип, перед глазами все плывет от едкой, душащей злости и абсолютного бессилия. Комната стремительно превращается в место погрома. Покрывало с треском срывается с матраса, подушки летят в разные стороны, тяжелый стул с грохотом отлетает к окну от грубого пинка. Руки дрожат от переизбытка адреналина, пока вокруг методично уничтожается все, до чего получается дотянуться. Каждый разбитый предмет, каждый громкий удар в стену это лишь отчаянная попытка выплеснуть наружу ту разъедающую, сводящую с ума панику за Айзека, которая прямо сейчас грозит разорвать грудную клетку пополам.       

Айзек Лейхи

      Книга в руках ощущается абсолютно бесполезным куском картона и бумаги. Строчки сливаются в сплошное черное пятно, потому что взгляд давно и намертво прикован к пустой стене напротив. Все мысли в голове, словно заезженная пластинка, крутятся только вокруг Евы, вытесняя из сознания любые другие. Тихое, неловкое покашливание резко вырывает из этого тягучего оцепенения. Вскинув голову, замечаю застывшего на пороге Скотта, и сердце тут же срывается в бешеный, болезненный ритм. Подскочив на ноги, делаю неуверенный шаг навстречу, но язык прилипает к небу от липкого, сковывающего страха. Задать вопрос кажется невыполнимой задачей. Всю последнюю неделю МакКолл навещал только Стайлза, старательно делая вид, что меня вообще не существует. Раз уж он заявился прямо сюда, в эту комнату, значит, дело окончательно дрянь. В груди все сжимается до тупой боли от одной пульсирующей, сводящей с ума мысли, что с ней точно что-то случилось.              — Что стряслось? — голос звучит до жалости робко и надломленно, с потрохами выдавая зашкаливающую панику.              Скотт медленно переступает порог и издает такой тяжелый, усталый вздох, словно на его плечи только что рухнул бетонный свод. Потирая переносицу, он глухо роняет, что больше нельзя просто так прятаться и отсиживаться по углам, потому что Ева уже на грани. От того, что он рассказывает дальше, становится физически больно дышать. Оказывается, вернувшись домой, МакКолл обнаружил ее комнату в состоянии абсолютного погрома: разбитые вещи, сломанная мебель, тотальный разрушительный хаос. А посреди всех этих руин сидела сама Винчестер, пустым, мертвым взглядом сверля стену. Скотт просит, почти требует просто пойти и поговорить с ней, показаться хотя бы на пару минут. Дать понять, что жив, цел и вовсе не избегаю ее, как она уже успела себе напридумывать.              Горло перехватывает спазмом от удушающего, сжирающего изнутри чувства вины. Отступив на шаг, лишь обреченно качаю головой, выдавливая из себя, что пока не могу этого сделать. Просто не представляю, как подойти и вывалить на нее всю правду. Ее отец был абсолютно прав с самого начала: это блядское обращение привязало ее ко мне, намертво сковало чужими звериными инстинктами вопреки ее собственной воле. Как вообще можно смотреть ей в глаза после такого?              Терпение Альфы лопается в ту же секунду. Не успеваю даже моргнуть, как спина с жестким стуком впечатывается в стену, а кулаки Скотта грубо и намертво сминают ворот моей футболки.              — Твои прятки делают только хуже! — яростно шипит он прямо в лицо, едва сдерживаясь, чтобы не выпустить клыки, — причем вам обоим!              Он встряхивает меня, требуя немедленно сделать хоть что-нибудь, прекратить этот трусливый цирк. МакКолл рычит, что ему невыносимо тяжело смотреть на такую разбитую, теряющую контроль Еву. Хватает и того дерьма, что девчонка пока полный профан в том, что касается управления собственным волчьим телом. И оставлять ее барахтаться в этом одну, худшее, что сейчас можно сделать.              Стискиваю зубы, чувствуя, как трещит ткань футболки в крепкой хватке. Дышать становится тяжело, но решение уже принято, и отступать некуда.              — Не могу, Скотт, — выталкиваю из себя слова, стараясь звучать хоть немного твердо, — не сейчас. Просто… присматривай за ней, ладно? Пожалуйста.              МакКолл взрывается окончательно. В карих глазах на долю секунды вспыхивает багровый свет, а лицо искажается от откровенного гнева.              — Присматривать?! — рычит Альфа прямо мне в лицо, обдавая горячим дыханием, — да я только и занят тем, что присматриваю за Евой! Нянчусь с ней круглые сутки, отлавливаю на каждом шагу, глотаю ее злость и пытаюсь удержать от того, чтобы она не свернула себе шею или не перебила половину города! А ты отсиживаешься у Стайлза и просишь меня просто присматривать?!              С силой оттолкнув меня обратно к стене, Скотт делает шаг назад и сжимает кулаки, пытаясь выровнять сбившееся дыхание.              Внутри все скручивается в тугой, болезненный узел. До нервной дрожи во всем теле, до сводящего скулы скулежа хочется сорваться с места. Побежать к ней, выбить эту чертову дверь, прижать к себе и просто увидеть ее лицо. Волчья сущность рвет грудную клетку на куски, требуя немедленно оказаться рядом, успокоить, защитить. Но здравый смысл окатывает этот звериный порыв ледяной водой. Нельзя. Не имею ни малейшего права. Воспоминания бьют под дых хлестко и безжалостно, напоминая о том, как было раньше. Ведь до того проклятого укуса, до болезненного обращения, Ева ясно давала понять, что между нами возможна только дружба. Она хотела быть исключительно другом. А эта дикая, всепоглощающая тяга, заставляющая ее сейчас громить комнату всего лишь инстинкт, грязный побочный эффект, навязанный волчьей кровью вопреки ее воле.              Скотт долго сверлит меня тяжелым, потемневшим взглядом, а затем разочарованно качает головой.              — Какой же ты идиот, Лейхи, — выносит он свой жесткий, безапелляционный вердикт.              Парень проводит ладонью по лицу, стирая остатки ярости. Когда он заговаривает снова, его голос звучит уже тише, но каждое слово вбивается в сознание ржавыми гвоздями.              — Если бы Эллисон… если бы у нее внезапно проснулись такие чувства ко мне, абсолютно плевать, по какой причине, я бы даже не раздумывал. Я бы уже сейчас сидел под ее окном. Ждал бы на улице, как верный пес у порога, молясь, чтобы она когда-нибудь снизошла до меня и просто позволила быть рядом. А ты добровольно от всего этого бежишь.              Скотт тяжело шагает к выходу. Задерживается в дверях буквально на секунду и, даже не оборачиваясь, тихо просит обдумать все еще раз. Хлопок входной двери ставит точку в этом разговоре, оставляя наедине с гнетущей тишиной гостевой спальни.              Спустившись на первый этаж, прямиком направляюсь на кухню. Впервые за все то бесконечное время, что приходилось скитаться по чужим углам и стараться быть незаметным, дверца холодильника открывается не ради еды. Игнорируя контейнеры с ужином, рука сама тянется к полке и достает бутылку ледяного пива, отложенного хозяином дома. Крышка отлетает в сторону со звонким щелчком и холодная, горьковатая жидкость жадными глотками обжигает пересохшее от волнения горло.              Стайлз вырисовывается на пороге абсолютно бесшумно. Некоторое время он просто стоит, прислонившись плечом к косяку, а затем молча шаркает к столу и опускается на стул. Его внимательный взгляд следит за тем, как первая стеклянная бутылка пустеет почти залпом, а следом из недр холодильника тут же извлекается вторая.              — Папе не понравится, что ты потрошишь его запасы на субботний матч, — меланхолично тянет Стилински, подпирая щеку кулаком.              — Я куплю ему новое, — глухо хмыкаю в ответ, со стуком ставя запотевшее стекло на столешницу и тяжело усаживаюсь напротив.              Стайлз не задает вопросов. Не пытается выпытать, что стряслось, кто кричал и почему МакКолл вообще притащился ко мне. Он слишком умен и сам прекрасно понимает, ради кого Альфа обрывал здесь пороги. Вместо допроса сын шерифа начинает нервно ковырять ногтем царапину на столе и вдруг очень тихо признается, что понимает мое состояние. Не в том смысле, что страшно пойти и банально объясниться с Евой. Стилински говорит о разъедающем изнутри стыде.              Его голос надламывается, когда он поднимает полные тяжелой, темной вины глаза и выдавливает из себя, что ему до безумия, до тошноты стыдно даже просто встретиться с ней взглядом. Стайлз до сих пор не может простить себе то, что Ногицунэ творил с Евой, используя его руки, его лицо и его голос. Чудовищное чувство вины сжирает его каждый день, не давая нормально дышать.              Слушать это откровение становится невыносимо тяжело, ведь напротив сидит не монстр, а просто сломанный парень, прошедший через персональный ад.              — Это была не твоя вина, Стайлз, — слова звучат предельно жестко и искренне, чтобы хоть как-то пробиться сквозь его броню самобичевания, — ты там ничем не управлял. Ты сам был пленником. Но знаешь… — делаю глубокий вдох, глядя прямо в эти измученные карие глаза. — Будь этот гребаный темный лис в любом другом человеке, а не в тебе, клянусь, я бы лично снес ему голову. Вырвал бы глотку, не задумываясь ни на секунду. За то, что он с ней сделал. Но это был ты, Стайлз. Мой друг. И поэтому никто не тронул тебя и пальцем.              Стилински слабо усмехается уголками губ и в его взгляде мелькает какая-то хрупкая, ломаная благодарность. В повисшей тишине кухни становится ясно, что мы оба сейчас просто два придурка, раздавленные собственным чувством вины перед одной конкретной девчонкой.              Помолчав еще пару минут под мерное гудение холодильника, Стайлз наконец выпрямляется. Он советует прекратить эту трусливую игру в прятки. По его словам, пора хотя бы вернуться к занятиям в школе, вылезти на свет, а не хоронить себя заживо в четырех стенах. От проблем невозможно убегать вечно, особенно если у этих проблем винчестеровская упертость и обостренное волчье чутье.              Вся ночь превратилась в одну сплошную, выматывающую пытку. Простыни сбились в ком от бесконечных попыток найти удобную позу, подушка казалась каменной, а сон так и не шел. Мысли о Еве безжалостно сжирали изнутри, перемешиваясь с уговорами Стайлза и Скотта хотя бы показаться ей на глаза. С первыми лучами солнца, робко пробивающимися сквозь жалюзи, лежать в духоте чужой комнаты стало совершенно невыносимо. В памяти некстати всплыл старый совет Дерека: если хочешь заткнуть волка внутри себя, нужно нагрузить тело по полной программе, вымотать его до физического предела. Что ж, стоило это проверить.              Кроссовки месили влажную от утренней росы землю, легкие горели огнем от морозного воздуха, но даже спустя час изнурительного бега по лесу стало понятно, что метод Хейла ни черта не работает. Лицо Евы всё равно стояло перед глазами, а чувство вины пульсировало в такт сбившемуся пульсу. От бессильной злости на самого себя тормоза окончательно сорвало. Пальцы свело судорогой, когти удлинились, и на чистых инстинктах рука с силой впечаталась в ближайшее дерево, глубоко вспарывая кору и оставляя в стволе уродливые, рваные борозды.              Короткий, хищный свист рассекаемого воздуха раздался почти мгновенно. Прямо над головой с сухим треском в древесину вонзилась стрела, заставив резко отскочить в сторону.              Обернувшись и уже готовясь к нападению, замечаю в нескольких метрах Эллисон. Девушка стояла, расслабленно опустив свой блочный лук, а в ее карих глазах вместо привычной охотничьей стали читалось лишь глубокое сожаление.              — Решила-таки выполнить свой охотничий долг? — хрипло интересуюсь я, складывая руки на груди и усилием воли заставляя когти втянуться обратно под кожу.              — Ты сделал слишком много хорошего, чтобы пускать твою шкурку под камин, — хмыкает Арджент.              Она спокойно сокращает расстояние между нами и одним резким движением выдергивает стрелу из изувеченного ствола.              — К тому же, кто я такая, чтобы разрушать истинную пару.              Слова бьют под дых похлеще любого оружия. Уставившись на охотницу во все глаза, судорожно сглатываю подступивший к горлу ком. Скотт непроходимое трепло.              — Я почитала кое-что из наших бестиариев и знаю, как это работает, — ровным тоном поясняет Эллисон, прокручивая древко стрелы в пальцах, — это редчайшее явление даже среди потомственных оборотней, а у обращенных такое вообще по пальцам одной руки пересчитать можно. К тому же, Ева моя подруга. Я бы никогда не причинила ей такую невыносимую боль.              Девушка делает еще один шаг навстречу и, глядя прямо в глаза, начинает методично вбивать в голову то же самое, что вчера твердил МакКолл. Уверяет, что этот цирк с прятками затянулся, что нужно набраться смелости, пойти к Винчестер и просто поговорить, иначе всё закончится катастрофой. Слушая этот до боли знакомый текст, недоверчиво щурюсь.              — Вы со Скоттом в сговоре, что ли? Решили взять меня измором по очереди?              Охотница лишь устало закатывает глаза и качает головой, пресекая любые обвинения. Ей совершенно не нужны никакие тайные сговоры с МакКоллом, чтобы видеть очевидное. Арджент жестко припечатывает, что всё и так лежит на поверхности, и только полный слепец не понял бы, что сейчас на самом деле происходит.              Шагая по влажной лесной тропинке, приходится молча слушать, как Арджент с завидным упрямством продолжает вбивать в голову правильные мысли. Вернее, те мысли, которые кажутся правильными ей. Или, может быть, они действительно нужны сейчас больше всего? В голове образовалась такая каша, что распутать этот клубок уже не выходит. Окружающие словно сговорились, наперебой диктуя, как именно следует поступить, но никто из этих чертовых советчиков даже не пытается вникнуть в самую суть. Никто не хочет признать, что нынешние чувства Евы навязаны звериной сущностью, это инстинкт истинной пары, а не искренность. Вся ее тяга фальшивка, побочный эффект укуса. Горькая ирония заключается в том, что по-настоящему влюбиться угораздило именно меня, причем еще до всяких когтей, будучи обычным, уязвимым человеком. А Ева, будучи тогда такой же смертной, ясно дала понять, что нам не по пути и оборвала всё. Вот это был ее осознанный, настоящий выбор. А то, что происходит сейчас лишь злая шутка природы.              Тяжелые размышления прерывает резкая вибрация в кармане куртки. Стоит только достать телефон и увидеть на экране имя Дина, как внутри всё рефлекторно сжимается от напряжения. Приняв вызов, натягиваю невидимую маску абсолютного спокойствия и ровным голосом выдаю в трубку привычный набор слов. Выдавливаю из себя заученные фразы о том, что с Евой, конечно, бывает трудновато, характер у нее тот еще, но в целом всё абсолютно в порядке и ситуация под полным контролем. Старший Винчестер коротко отвечает, звонок обрывается, и мобильный отправляется обратно в карман.              Эллисон, слышавшая каждое слово, скрещивает руки на груди и смотрит с откровенным скепсисом.              — Надолго твоего вранья охотнику не хватит, — тяжело вздыхает она, провожая взглядом стайку вспорхнувших птиц — если Еве станет совсем дерьмово от твоего игнора, она просто плюнет на гордость и позвонит отцу сама. Расскажет всё как есть.              Остается лишь раздраженно отмахнуться от ее правоты, стараясь отогнать подальше назойливые мысли о последствиях. Разум прекрасно понимает, что если старший Винчестер выяснит, что за его дочерью никто не приглядывает, пуля в лоб прилетит незамедлительно. Дин реально спустит курок, даже не моргнув, и никакая регенерация не спасет от его гнева. Но сейчас перспектива получить пулю от злого охотника пугает куда меньше, чем необходимость посмотреть в глаза девушке, которая тянется навстречу лишь из-за долбаной ошибки волчьей трансформации.              Возвращение в дом Стилински не приносит долгожданного спокойствия. Понимая, что на первый урок уже стопроцентно опоздал, в голове созревает вполне здравый план: быстро залезть под душ, смыть с себя липкий пот после пробежки, а потом все же потащиться в школу, как и советовал Стайлз. Но стоит только переступить порог и прикрыть за собой дверь, как легкие обжигает до боли знакомым запахом.              Первая мысль вспыхивает яркой предупреждающей сиреной: бежать. Развернуться, выскочить обратно на улицу и свалить куда подальше, пока не поздно. Вот только среагировать тело не успевает. Ева вырастает прямо на пути, наглухо преграждая дорогу к спасительному выходу. Винчестер буравит меня таким тяжелым, обжигающим злобой взглядом, что впору самому накинуть петлю на шею. И ее можно понять. Вряд ли кто-то будет в восторге от навязанной сверхъестественной привязки, которая ломает собственную волю. Но парадокс в том, что от одного ее присутствия внутренний зверь просто сходит с ума. Волк довольно, почти осязаемо урчит под ребрами, наслаждаясь моментом. Абсолютно плевать, что сейчас страшно даже поднять глаза и встретиться с ней взглядом, она здесь, она живая, целая и в полном порядке.              Внезапно реальность взрывается. Девушка делает резкий выпад и толкает меня в грудь с такой нечеловеческой силой, что лопатки с жестким стуком впечатываются в стену. Стоячая деревянная вешалка с грохотом летит на пол, расшвыривая куртки. Наши взгляды наконец-то пересекаются, и я вижу, как ее радужка затапливается хищным, светящимся желтым цветом.              — Сука, — тянет она с низким, вибрирующим рыком. Удлинившиеся клыки делают ее лицо по-звериному опасным. — Неделя! Ты целую неделю был тут! Какого хрена?!              — Откуда ты…              — Узнала? — зло перебивает Винчестер, наступая еще ближе, почти вплотную, — Уитмор больше любит Лидию, чем тебя!              — Блять…              — Блять? И это все, что ты можешь сказать?!              Ева резко заносит кулак для сокрушительного удара. Рефлекторно вжимаюсь в стену, но в самую последнюю долю секунды ее пальцы разжимаются. Когти с хрустом вспарывают обои и штукатурку всего в сантиметре от моего уха. Она тяжело опускает голову. Грудная клетка ходит ходуном от рваного, загнанного дыхания, а из-за стиснутых зубов вырывается полная горечи фраза:              — Ну ты и урод, Лейхи.              — Прости, — голос предательски ломается, скатываясь в жалкий, виноватый скулеж, — я не хотел, чтобы ты все это чувствовала из-за обращения. Правда.              Слова прорываются наружу неконтролируемым потоком, потому что скрывать это больше нет сил.              — Мне до одури жаль, что всё так вышло с этой истинной парой. Жаль, что это навязанное чувство прилипло к тебе вместе с укусом и теперь тащит ко мне против твоей воли. Я знаю, что ты выбрала быть просто друзьями, а теперь твоя волчья половина диктует свои правила. Это грязный побочный эффект, Ева, и я ненавижу себя за то, что заставил тебя через это проходить.              Осекаюсь, повисает тяжелая, звенящая тишина. Происходит что-то странное, девушка вдруг замирает, словно ее окатили ледяной водой. Она смотрит прямо в глаза, совершенно не моргая, будто стараясь осмыслить услышанное. Пальцы медленно расслабляются, когти соскальзывают со стены и втягиваются обратно под кожу. Следом исчезают клыки, а желтое свечение в глазах меркнет, уступая место привычному человеческому оттенку. Винчестер просто зависает на месте, полностью оглушенная моими извинениями.              — Что? — тихо спрашивает она и смотрит мне прямо в глаза, словно пытаясь залезть в самые потемки чужой души, — что ты сейчас сказал про истинную пару?              Испуг ледяными тисками сдавливает ребра. Паника накатывает такой волной, что слова начинают срываться с губ сплошным, сбивчивым потоком, как у заведенной игрушки.              — Послушай, твоя волчья сущность не властна над тобой, — тараторю, нервно вскидывая руки, будто пытаясь защититься от ее тяжелого взгляда, — ты вполне можешь прямо сейчас изодрать меня на куски, если станет легче. Мне абсолютно плевать, что будет с моей шкурой. Для меня главное, чтобы твой человеческий выбор оставался во главе. А ты его уже сделала. Давно. Ты хотела быть просто друзьями и я это принимаю. Я никогда бы не заставил тебя…              — Ну ты и кретин, Лейхи, — устало выдыхает она, обрывая эту тираду.              Повисает напряженная, плотная тишина. Девушка замолкает. Ее взгляд на мгновение стекленеет, а брови сходятся на переносице, видимо, в голове прямо сейчас с громким щелчком сопоставляются какие-то разрозненные факты. В следующую секунду Винчестер резко разворачивается ко мне спиной, обхватывая себя руками за плечи.              — Не смей шутить с такими вещами, — глухо договаривает она, уставившись в противоположную стену.              Мысленно проклиная себя на все лады за то, что вообще открыл рот, делаю несколько быстрых шагов. Обойдя ее по дуге, снова встаю прямо напротив, не давая спрятать лицо.              — Да это и не мой выбор, Ева! — в голосе прорывается неприкрытое отчаяние — Яя такого дерьма тебе правда не желал. Пойми, это исключительно моя проблема. Это мой волк выбрал тебя себе в пару, а не я решил привязать тебя к себе!              Вместо ответа она внезапно делает резкий, дерганый шаг назад. Ее пальцы судорожно хватаются за горло, словно невидимая удавка перекрыла кислород, и дышать стало совершенно нечем.              — Ева! — с искренним испугом кидаюсь к ней, на ходу протягивая руки, готовый подхватить ее падающее тело.              Но вместо удушливого хрипа тишину прихожей вдруг разрезает смех. Сначала тихий, почти надломленный смешок, который мгновенно перерастает в громкий, искренний смех. Девушка запрокидывает голову, прижимая ладонь к груди.              От такой дикой, непредсказуемой реакции мозг просто отказывается работать. Приходится застыть на месте с нелепо вытянутыми руками, знатно охренев от происходящего. Сквозь слезы она замечает этот полный ступор, видит мое абсолютно ошарашенное лицо и от этого зрелища ее смех становится только громче.              — Я твоя истинная пара? Я?! — ее голос срывается, балансируя на грани истерики, — я?!              Делаю неловкий, заторможенный шаг навстречу и просто молча киваю. В голове абсолютная пустота, нужные слова намертво застревают в пересохшем горле, не оставляя ни единого шанса логично объяснить всю эту сложную волчью белиберду про запахи, зов крови и животные инстинкты.              — Я… — ошарашенно тянет Винчестер. Она резко вскидывает лицо, и в ее глазах плещется такое дикое, неприкрытое недоверие, что становится не по себе. — Ты уверен, что это я?              — Поверь, это единственное, в чем я уверен на все двести, — хрипло выдыхаю в ответ.              Мысленно группируюсь, ожидая неизбежного срыва. Мышцы напрягаются до предела, готовясь принять удар. Пусть кричит, пусть крушит все вокруг, пусть реально изобьет меня до полусмерти прямо здесь, в этой тесной прихожей, сейчас я готов абсолютно ко всему. Заслужил. Она имеет на это полное, безоговорочное право.              Но вместо хлесткой пощечины или удара под дых происходит то, что окончательно выбивает остатки кислорода из легких. Ева внезапно подается вперед, резким рывком сокращая расстояние между нами до нуля и без каких-либо лишних церемоний впивается в мои губы.              Реальность просто схлопывается. От силы ее броска мы снова влетаем в стену, но боли больше нет, только обжигающий, слепящий огонь. Поцелуй выходит отчаянным, голодным, почти диким. В нем разом выплескивается вся та невысказанная злость, паника и тоска, что душили нас обоих эту чертову неделю. Ее пальцы с силой зарываются в мои волосы, болезненно оттягивая пряди и притягивая еще ближе, не оставляя ни миллиметра свободного пространства.              Я отвечаю так же жадно, сминая ее губы, чувствуя солоноватый привкус недавних слез и сумасшедший жар чужого дыхания. Волк внутри счастливо скулит, захлебываясь от эйфории, а руки сами ложатся на ее талию, жестко сминая ткань футболки и прижимая девчонку к себе так крепко, словно она единственный якорь в этом летящем к чертям мире. Это невероятно горячо, сбивающе с ног и настолько правильно, что сердце готово прямо сейчас пробить ребра от зашкаливающего адреналина.