Услада еретика

Медленно ты ведёшь проворными пальцами по его ляжке, разглаживая белоснежную ткань нового, кашемирового костюма (классический, возможно, даже излишне официальный, но кто ты такая, чтобы судить?). Сандэй глядит на тебя сверху вниз сосредоточенно; нежно гладит во волосам, и волнение его выдают лишь плотно сжатые губы и мелко подрагивающие крылья, оперившиеся вдвое больше с тех пор, как ты, наконец-то, отучила его дербанить их при малейшем намёке на каждодневные мытарства. Придвигаешься ближе. Чувственно обнимаешь за талию, вынуждая раздвинуть колени чуть шире, и утыкаешься носом в живот, срывая с его губ изумлённый, едва слышимый вздох. Он не ожидал, что ты так быстро упадёшь ему в ноги. Стоило бы, впрочем, догадаться, что подбор костюма для безыскусного банкета во время одной из остановок закончится подобным образом, учитывая твою необъяснимую но, несомненно, страстную любовь к его… бёдрам. По совместительству, белые кашемировые брюки с золотыми вставками подчёркивали их, как нельзя, выгодно. — Тебе очень идёт, — говоришь невнятно тихо (от неизменного смущения), расстёгиваешь его жилет, с завидной ловкостью расправляясь с крошечной пуговицей цвета слоновьей кости, и приподнимаешь заправленную в брюки рубашку. Сандэй непроизвольно напрягает слабые мышцы пресса, когда ты частыми, нежными поцелуями покрываешь его живот, надолго задерживаясь губами на розовато-бледной, шелковистой коже. Зарывается пальцами в твои волосы, облизывает губы, выдыхая. — Ты такая нетерпеливая, импульсивная девчонка… — шепчет, ни то с осуждением, ни то с пиететом, будучи не в силах оторвать от тебя глаз. Наблюдать за тобой, пока ты с таким преданным доверием преклоняешь пред ним колени, было странно волнительно, до сладко тянущего чувства внизу живота. Потому что твоё извечное хладнокровие и неизменная бравада подле него рушились во мгновение ока, словно он для тебя… особенный. Ты задумчиво мнёшь внутреннюю сторону бедра, спускаешься к паху, пытаясь подавить ехидную улыбку, так и рвущуюся наружу. Вырываешь медовый стон из его груди, когда, сквозь ткань, гладишь выразительный, сокрытый кашемиром от твоих любопытных глаз, бугорок. — И это я нетерпеливая? — паясничаешь, прижимаясь, туда же, губами. Хорошо, что додумалась не наносить помаду, иначе окрасила бы одежду крайне интересным и, до ужаса, вульгарным дизайнерским нововведением. Его крылья расправляются, выдавая эмоции с головой, когда он резко ведёт бёдрами, раздражённо выдыхая. Прикрывает глаза, пытаясь унять загнанное сердце. Выходит, ожидаемо, скверно. Вновь утыкаешься носом в живот, жадно вдыхая родной запах, и планомерно гладишь сухой ладонью твердеющее естество. Сандэй дрожит, тянет за волосы, и ты обнимаешь его свободной рукой, успокаивая с неподдельной лаской и заботой. — Всё хорошо? Ты сейчас взлетишь, — смеёшься, прижимаясь любовно щекой к его ляжке. Целуешь выше колена, поигрывая пальцами с поясом его брюк, который так хотелось выбросить куда подальше. Сандэй шипит. Дёргает крыльями, намереваясь прикрыть глаза в первобытном рефлексе, подобно ребёнку — спрятаться. Только не от чудовища из-под кровати, а от чудовища прелестного, тёплого и, до бесконечности, желанного. — Ты — наглядный пример непроходимой безнравственности, — говорит низко, с придыханием; нежно убирает упавшие на твоё лицо пряди, заправляя за ухо, — неужели я не могу, хотя бы раз, сменить наряд без твоего участия? Ты скептически вскидываешь бровь и, притулившись носом к растущему холмику, вновь воруешь у возлюбленного прерывистые вздохи. Говорит так, словно не красуется перед тобой нарочно, прекрасно осознавая, какой эффект на тебя оказывает. — Кто-нибудь может вернуться, — говорит твёрдо, за волосы безболезненно, но настойчиво удерживая на месте, — неугомонная. Ты недовольно шипишь, и одним движением расстёгиваешь ширинку, заставляя дёрнуться. — Я быстро, — отвечаешь и, стоит ему ослабить хватку, наклоняешься, спешно расправляясь с тонким ремешком, объятым узорами золотых нитей. Сандэй облегчённо выдыхает, когда ты, мучительно медленно и нежно, обхватываешь пальцами его член. Вздрагивает, прикрыв едва розоватое лицо ладонью, пытаясь скрыть смущение, которое, и без того, проследить было невозможно, не зная его столь досконально, как знала его ты. Подобное услаждение для вас было, пусть не обыденным, но определённо не редким, и, всё же, Сандэй любил играть праведника, считая, что хоть так способен сохранить то шаткое подобие контроля, что у него осталось. Ты замечаешь, как непроизвольно он, от удовольствия, натягивает стопу, обнажая странно вертикально полосатые носки. Видишь в том своё очарование и медленно проводишь пальцами по голени, от стопы до колена, в незамысловатой ласке. — Милашка. Даже бесит, — щуришься, лёгким поцелуем дотрагиваясь персикового оттенка головки. Сандэй гладит тебя по волосам, усмехается, отпуская с губ тихое, насмешливое: «Лгунья». Знает, что злиться на него ты не можешь и не хочешь; тихо мурлычет что-то о любви, поправляя твои беспорядочные волосы. Тормозить ты не собираешься. Проводишь языком вдоль всей длины, на что сдержать жалостливый стон ему становится не по силам. Губами обхватываешь, по текстуре, приятно бархатную головку, слизывая предэякулят: неизменно сладковатый, несмотря на то, что у галовиан он, как правило, вкуса не имеет (значит птенчик уже успел добраться до пирожных, которые ты ему оставила). Сандэй отзывается на каждое твоё прикосновение, задыхаясь и вздрагивая от смешения чувств; преображаясь в разнеженное, обласканное существо из любви и света, который его пульсировавший от эмоций нимб источал подобно путеводной звезде. Так и хотелось взобраться к нему на колени, заточить в цепкие объятия и одарить крепкими поцелуями в атласные щёки, но время поджимало и перспектива быть застуканными в столь компрометирующей ситуации… не прельщала. Да и могла ли ты, будучи почти что в своём уме, остановиться, когда он смотрел на тебя так… нуждаясь. Ладонью прикрываешь лицо, прежде чем опустить голову, вбирая в рот больше разгорячённой плоти. Испытываешь укол смущения, предполагая, что выглядишь сейчас совсем неблаговидно, но Сандэй, обхватив длинными пальцами запястье, медленно отводит твою руку в сторону, трепетно поглаживая тонкую кожу на синеватом пульсе. — Не нужно… — шепчет, — не прячься от меня. Ты всегда считала, что он, должно быть, создан для любви. В меру изящный, в меру тонкий и длинный. Приятный на ощупь, без резкого мускусного запаха, объятый белоснежными пуховыми перьями. Он не вызывал отвращения, не доставлял болезненных ощущений. Особенности анатомии галовиан для них — обыденность, но не для тебя. Это доводит до безумия в той же степени, что и до стыда, ведь твоё заурядное человеческое тело совсем… другое, однако Сандэй его, даже при самой глубинной рефлексии, таковым никогда не считал. Смотрел на тебя с болезненной, безоговорочной любовью, потому что горче смерти — ты; ты — сеть, и сердце твоё — силки, и руки твои — оковы, и, как грешник, он всецело тобою уловлен. Ты принимаешь его полностью, носом касаясь мягких пуховых перьев, и он несильно сжимает в кулаке твои волосы; вымученно скулит, запрокидывая голову, и кожа на шее натягивается вокруг выраженного кадыка, который, обычно, тебе так и хотелось прикусить. Ты чувствуешь себя несколько более уверенно и, пока он не смотрит, начинаешь двигаться быстрее, тесно обхватывая губами твёрдую плоть. Когда Сандэй слабо начинает давить на затылок, ты, поначалу, теряешься, не ожидая, что он, наконец-то, решит проявить подобие нетерпимости, но попытка лишь больше тебя заводит. Расслабив горло, хватаешь его за талию и отчаянно надеешься не чихнуть, когда пух начинает игриво щекотать нос. Он заканчивает с тихим, протяжным стоном, недолго удерживая тебя на месте, и ты не сопротивляешься, с готовностью позволяя изливаться в рот жемчужным, сладковатым семенем. Этого ты и добивалась. Его крепкой руки, его жалобных всхлипов, отчаянных молитв и дрожи в теле. Хотела, чтобы он распадался на части, и ты распадалась тоже, вслед за ним. Отстранившись, дышишь сбито, чувствуя, как горло саднит, а ресницы противно слипаются от слёз. Тыльной стороной ладони пытаешься стереть с подбородка слюну и Сандэя, но лишь больше размазываешь. Неприятно, но к этому чувству ты привыкла: не первый раз вы подобным образом предаётесь сладострастию. И точно не последний. — Птичка… — слышишь тихое, жалкое и, подняв голову, замечаешь его смущённый, опечаленный вид, — прости. Фыркаешь, лишь затем, чтобы не наброситься и не продолжить грешить прямо здесь, в перспективе, у всех на виду. Целомудренно целуешь внутреннюю сторону бедра и, оттянув руку в сторону, передаёшь ему пачку бумажных салфеток, едва не задев, при этом, чашку давно остылого кофе со сливками. После — берёшь его за руку и, опустив ту себе на макушку, ждёшь. Сандэй стыдливо вздыхает, прикрыв щёки взъерошенными перьями, но всё равно нежно гладит по голове, словно бы, поощряя. На губах его — нежная улыбка, а в глазах — привязанность. Достаёт салфетку и ты, было, собиралась уйти, чтобы позволить ему позаботиться о себе, но Сандэй останавливает, нежно придержав за подбородок. Наклоняется, бережно вытирая лицо: губы, щёки, и, всё тот же, подбородок, не оставляя и следа бурного совместного времяпровождения. После — хватает за щёки одной рукой, немного сдавливая те, отчего твои губы складываются, подобно «рыбке», создавая излишне нелепый вид. Притягивает к себе и одаривает скромным, шутливым поцелуем, напоследок хитро улыбнувшись.