Правильная струна

      Всё не ладилось.       При переезде пианино несколько раз стукнули об углы, и теперь верхние октавы дребезжали в грязноватом фальцете, а руки никак не доходили настроить. Перебирая клавиши, капитан Оторибаси ломал голову над шкатулкой без ключа.       Кира Изуру был вежлив. Кира Изуру был точен, исполнителен и безупречно вышколен, а еще за четыре недели Кира Изуру не сказал своему капитану ничего интереснее, чем «доброе утро» или «спокойной ночи».       Где же надо подцепить ногтем, чтобы крышка откинулась?       – Хочешь послушать музыку, Кира? – говорил Оторибаси. – Я сочинил кое-что для тебя.       – Позже, капитан, – отвечал Изуру. – Я спешу в четвертый отряд за шалфеем, у Хатоямы воспалились царапины, которые вчера оставил пустой, – и исчезал, пока Оторибаси вспоминал, кто такой Хатояма.       Какую скрытую пружину нажать, чтобы хитрый механизм выдохнул пыль чужого тепла?       – Кира, будь добр, завари чаю с жасмином, – говорил Оторибаси. Изуру приносил чай. – Но здесь только одна чашка, Кира. Ты не присоединишься ко мне?       – В другой раз, капитан, – отвечал Изуру с поклоном. – Нужно утвердить график патрулей на неделю.       «Позже» и «другой раз» никогда не наступали. Изуру ускользал. Аккуратным сюнпо, шлейфом горького запаха календулы, шорохом мелькнувшей за углом униформы. Раз-другой Оторибаси останавливался перед сёдзи лейтенантских комнат и даже руку заносил, но так и не постучал. Отступал в темноту.       Кира Изуру был арфой с перетянутыми струнами, а Роуз не мог дотронуться до нее, чтобы найти ту единственную струну, которая не лопнет, если дернуть. Призрак мертвеца играл на этой арфе и никак не хотел уступить место живым. Роуз с досадой чувствовал, как вдохновение покидает его. Гитара при мысли об Изуру издавала только тоскливый блюз, пианино расстраивалось все сильнее, флейта охрипла, и даже скрипка подвывала, как кошка, застрявшая в трубе.       Так продолжаться не могло.              Вокруг стола лейтенанта Хисаги раскиданы скомканные и порванные листы бумаги. Нос заляпан чернилами. Уже на рассвете свежий выпуск «Вестника» должен был разлететься по Сэйрэйтею – в редакции дым стоял коромыслом.       Роуз деликатно кашлянул.       – Что? – рявкнул Хисаги, вынырнув из-под бумаг. – А, капитан Оторибаси. Извините, у нас…       – Беспорядок, – подсказал Роуз.       – Как всегда. Столько заметок приносят в последний момент, не успеваю редактировать!       – А я чаю принес, – Оторибаси протянул чашку. – «Драгоценная роса», очень редкий сорт. Завариваю только по особым случаям.       Хисаги нетерпеливо оторвал взгляд от рукописей.       – Чаю? Спасибо, я потом… попозже. Капитан Оторибаси, видите ли, у нас аврал…       – Да-да, – Роуз аккуратно стряхнул с табуретки какие-то разноцветные вырезки и сел на край. – Ничего, я недолго. Нужно поговорить.       – Это никак не может…?       – Изуру ведь твой друг? Ты знаешь его лучше прочих, – Оторибаси сцепил длинные узловатые пальцы, волнуясь. Ответить Хисаги не успел: дверь редакции распахнулась, лейтенант Исэ преодолела тесную комнатку в несколько шагов, тряхнула перед носом Хисаги распечатанным конвертом:       – Что еще за новости, Сюхэй?! Отказываешься публиковать мою статью – серьезно?! Прекрасную статью о влиянии минерального состава утренней росы на сладость клубней батата?!       – Это скучная статья, Нанао, никто не будет ее читать!       – Неужели! – Нанао принялась молотить его конвертом, Хисаги защищался рукой. – Зато для грязных памфлетов в твоей газетенке всегда найдется место!       – Потому что читатели хотят…       – Ты и твой «Вестник» – просто жалкие, – заявила лейтенант Исэ высокомерно и неожиданно спокойно. – Решено! Женская ассоциация синигами выпустит свою газету, гораздо лучше, – бросила конверт и стремительно ушла. Хисаги столкнул конверт в мусорное ведро. Роуз прочистил горло.       – Капитан Оторибаси… ах, да. Что вы говорили?       К Хисаги подбежал младший редактор, сунул новую рукопись, зашептал что-то на ухо.       – Вы знаете Изуру лучше других, – повторил Оторибаси. Хисаги хмурился, пробегая взглядом убористо исписанные листки, – скажите, каким был Ичимару Гин со своим лейтенантом?       – Зачем вы опять суете мне эту бездарную графоманию?! Ей не поможет редактура, сожгите ее! Капитан Ичимару… что?.. с Кирой?..       – Да, – над головой стрелой чьей-то досады мелькнула чернильница, Оторибаси втянул голову, чернильница шмякнулась о стену и мелко забрызгала развернутый на полу макет газеты. Хисаги вскочил:       – Проклятье!       – Он был ласков или груб?       – Хватит тереть, вы только сильнее размажете!…       – Снисходителен или жесток?       – Жесток? – рассеянно повторил Хисаги. – Сворачивайте ее, уберите оттуда! Ну, пожалуй, бывал и жесток.       – Уверены? – сама мысль была неприятна. О Кире Изуру, утонченном, чувствительном, зажатом в холодной жесткой руке.       – В чем? А! Да, конечно… капитан, извините, времени совсем мало осталось…       – Ладно, – сказал Оторибаси, вставая. – Спасибо, лейтенант Хисаги. Пейте чай, остынет.       К редакции бежали девушки из Женской ассоциации синигами, и Роуз галантно придержал им дверь.              – О, вот и лейтенант Кира. Ко мне в кабинет, быстро.       Оторибаси уронил это настолько властным и непререкаемым тоном, насколько умел. Застигнутый врасплох, не успевший сбежать, Изуру неохотно поклонился и перешагнул порог.       – Что-то случилось?..       – Со слухом плохо, лейтенант? Так подойдите ближе.       Ближе Изуру не подошел, остановился посреди комнаты, сложив руки на животе – сама покорность. Молча ждал приказов.       – Сегодня на Совете капитанов меня отчитали, как ребенка, – холодно произнес Оторибаси. – Правда ли, что вы не пришли на помощь, когда ваши товарищи сражались с меносом? Патрулировали периметр и не сочли нужным торопиться, явились к концу боя. Правда или нет, лейтенант Кира?       – Да, капитан, – Изуру опустил голову.       – Мне пришлось краснеть из-за вас. Вы считаете такой поступок достойным звания лейтенанта?       – Я не думал…       – Мне стоит отобрать у вас шеврон?       Изуру вздрогнул.       – Капитан, позвольте мне…       – Нет, исправить уже ничего нельзя. Зато можно принять наказание.       – Наказание? – Изуру вскинул глаза, золотые ресницы вспорхнули, ах, если бы в Готэе развели райских бабочек – они порхали бы точно так же! Оторибаси некстати вспомнил руки дирижера, управляющие танцорами смерти, – теперь, открывая банкай, он всегда будет думать о ресницах Изуру…       – Да, лейтенант, наказание. Когда вы выйдете отсюда, вас возьмут под стражу и бросят в карцер. Подумайте сутки над своим поведением.       С Изуру вдруг слетела отстраненность. Его рэйацу полыхнула обжигающей виной, плечи сгорбились, сцепленные пальцы хрустнули. Наконец-то – первая эмоция, что Роуз увидел из-под треснувшей маски равнодушия! Не время отступать!       – Вам ясно?       – Ясно, капитан, – сдавленно сказал Изуру. Согнулся в полупоклоне, попятился и вышел спиной вперед. Оторибаси упал обратно в кресло, пытаясь избавиться от колючего ощущения, будто неосторожно взял какой-то ужасно диссонансный аккорд.              – Удар левой! Удар правой! Кувырок! – выкрикивал лейтенант Хисаги, закрыв ладонью глаза от солнца. Отряд тренировался к ежегодному параду и задыхался в клубах пыли. Хисаги Сюхэй, весь взмокший, отбивал в землю шестом.       – Доброе утро, – поздоровался Оторибаси, прижимая ко рту кружевной платок.       – Третий офицер Нико, выпрямите спину! Вы не вдова, чтобы горбиться!       – Знаете, это оказался очень плохой совет.       – Совет? Какой совет? Голову вверх, подумаешь – солнце! А дождь польет – в нору спрячетесь, как котята? Принимайте судьбу достойно!       – Быть жестоким с лейтенантом Кирой.       – Пятый офицер Ханада, шаг влево, вы выбились из строя! Я не давал вам никаких таких советов.       – Разве?       – Конечно, нет, – следите за ногами! – Кира не выносит грубостей, – да, хорошо, молодцы! Разворот!       Оторибаси задумался.       – Значит, я ошибся. Послушайте, лейтенант Хисаги, Изуру ведь теперь вовсе меня избегает…       Он не преувеличивал: Изуру перестал попадаться капитану на глаза, а попавшись – уворачивался, как недоверчивый щенок борзой, напрягался всем телом и отводил взгляд. По арфе пошли трещины. Из золоченой рамы слезами капала янтарная смола, и Оторибаси не понимал, как осушить эти слезы.       – Ну, вы его обидели, – Хисаги глянул мельком и опять стукнул шестом. Отряд нестройно гаркнул. – Кира вообще ранимый.       – Так капитан Ичимару все-таки не обижал его? Был… ласков?       – Ласков?.. Шест в правую руку! Трижды крутим над головой!       – Поощрял его? Хвалил?       – Ну да… пожалуй, что иногда и хвалил. Капитан Оторибаси, посторонитесь, мне нужно больше места!       Роуз пригнулся, уворачиваясь от взметнувшегося шеста. Что же так не везет – предметы норовят летать над головой, а лейтенант Хисаги совсем не слушает, только отмахивается! Роуз еще немного постоял поодаль, в глубокой задумчивости наблюдая за тренировкой, но было слишком уж пыльно, кружевной платок теперь только выбросить. Он вздохнул.       – Благодарю, лейтенант Хисаги, – Хисаги, конечно, опять не услышал. От солнца кружилась голова.              Кира Изуру – явно только-только из офуро, в легком кимоно, с влажными, рассыпавшимися по плечам волосами, – прошмыгнул мимо, и Оторибаси восторженно замер.       – Вам так идет, лейтенант Кира! Какое вдохновляющее зрелище!..       Он хотел было воскликнуть что-то еще, задержать Изуру, но тот вцепился в ворот косодэ, буркнул невнятно извинение и скрылся за сёдзи. Оттуда тянуло гарью свечей и календулой.       Утром Изуру появился в запахнутой до горла униформе, с уложенными волосами, намертво залитыми гелем, и спиной, прямой, будто доска.       – Здесь смета по закупкам на следующий месяц, – бесцветно отчитался он, швырнув на капитанский стол папку. – Бакалея отдельно, свежее продовольствие отдельно, расходные материалы отдельно. Полироль, тальк, мыло из расчета по три штуки на офицера и по две на рядового…       – Замечательная работа, – мягко прервал Оторибаси. – Спасибо, Изуру.       – Я просто выполняю свой долг. Что-нибудь еще сегодня?       – Нет. Ты хорошо постарался, Изуру. Умница.       Что-то в лице лейтенанта Киры дрогнуло. Он поднял взгляд; из морской синевы глаз рванулись умирающие дельфины ужаса.       – Извините? – переспросил он натянуто.       Оторибаси вдруг засомневался, но разве дирижеру к лицу бросать недоигранную партию. Он ласково улыбнулся:       – Я сказал, ты умница, Изуру. Мой лейтенант – самый образцовый в Готэе, не правда ли? – и больше ничего сказать не успел. Шея лейтенанта Киры вспыхнула красными пятнами, он выдохнул:       – Никогда больше не смейте так говорить! – Роуз и не представлял, сколько в голосе может быть ненависти – неисцелимой, безутешной. Изуру вынесся из кабинета, не разбирая дороги, налетев плечом на дверь.       Это было фиаско. Оторибаси схватился за голову. Дурак, какой же дурак!.. Он все-таки совершил нечто непоправимое. Дернул неправильную струну – и теперь все они, все струны лопнули безвозвратно. С печальным стоном арфа напоследок хлестнула его по лицу, а потом рама рассыпалась на мелкие кусочки. Призрак мертвеца стоял рядом и глумливо хихикал.              В третий раз было оглушительно тихо.       Лейтенант Хисаги поставил бутылочку сакэ и две пиалы – себе и капитану Оторибаси. Их прятала непрозрачная ширма, но зал все равно пустовал. Сегодня Готэй-13 любовался цветением сакуры. И Изуру, скорбный непримиримый Изуру, где-то там, наверное, праздновал вместе со всеми, пьяно танцуя на опавших лепестках вишни, как журавль на облаках.       Хисаги разлил сакэ.       – Не выходит у вас ничего, да?       Оторибаси не стал отвечать, только согласно прикрыл веки.       – И не выйдет, пока будете бегать и спрашивать советов, – Хисаги залпом опрокинул пиалу. Роуз пригубил сакэ из вежливости; теплое фуцу-сю обожгло губы привкусом вины.       – Что же мне тогда делать?...       – Лучше бы спросили, чего не делать, – Хисаги наполнил пиалу заново. – Капитан Ичимару мертв, – теперь он почему-то смотрел прямо на Оторибаси. В упор и с басовой нотой сострадания – утешительной и унизительной одновременно.– Его нет. Неважно, каким он был. Жестоким или ласковым, неважно, как обращался с отрядом, он никогда больше не вернется. Вы бросаете фонарь в бездонный колодец, надеясь, что в колодце станет светло, – он опустошил вторую пиалу. – Вам не стать капитаном Ичимару.       Оторибаси откинулся на подушки и укрыл запястьем глаза, лицо – оборками манжеты. Манжета будто скрывала его стыд, давала индульгенцию на не достойные капитана жалобы.       – Тогда кем мне быть, Сюхэй? Каким мне быть?... Честно признаюсь, я устал. Вдохновение совсем меня покинуло. Инструменты расстроены. Прометей больше не полыхает так ярко, как раньше.       Хисаги налил сакэ в третий раз и сказал:       – Да будьте же, в конце концов, собой. Хватит таращиться в этот колодец, повесьте лучше фонарь над крыльцом! Ваше здоровье, капитан.       Он стремительно хмелел – это чувствовалось по градусу поэтичности и фамильярности. Похоже, он совсем не нуждался в компании. Оторибаси покинул его с трезвой головой и покоем в сердце.              – Вы посылали за мной, капитан?       Изуру застыл в дверях – словно бакэмоно, что боится переступить заговоренный порог. Оторибаси ждал в кресле перед зеркалом и сделал рукой приглашающий жест:       – Да, Кира. Входи.       Изуру замер ближе, у его плеча, поклонившись отражению. Молчал, только смотрел вопросительно.       – Я хочу, чтобы ты отстриг мне волосы, – сказал Оторибаси и потянул за ленту, распуская кудри тяжелой золотой волной. Губы Изуру дрогнули в растерянности.       – Отстриг? Ваши волосы?       – Именно, – Оторибаси улыбнулся. – Знаешь, за ними так утомительно ухаживать, ужасно надоело! Сделай мне такую же прическу, как твоя – сможешь? Да возьми ножницы, Кира, не бойся.       Изуру стиснул ножницы в ладони, но медлил.       – Вы уверены, капитан? Ваши волосы… они красивые. Просто взять и отрезать…       – Ах, Кира! –рассмеялся Оторибаси, – это всего лишь волосы! Избавь меня от ноши. Я ведь могу тебе довериться? – и расслабился в кресле, закрывая глаза. На мгновение ему померещилось вдруг, как кадык обхватывает изогнутое лезвие Вабискэ, надрезает дорогие кружева и следом кожу. В конце концов, разве не так выражают решительный отказ?       ...Пальцы у Изуру оказались теплые и чуткие. И не скажешь, что пальцы воина. Впрочем, Кира Изуру не был создан воином, он создан был палачом, и если не эту его гнетущую беспощадность, не этот его стыд за свою грязную роль и гордость за свое предназначение ценил капитан Ичимару – то что тогда?.. Роуз смотрел, как на пол одна за другой осыпаются золотые пряди его бережно лелеемых волос, и совершенно ни о чем больше не жалел.       – Спасибо, Кира, – сказал он, когда все закончилось. – Хочешь, сыграю тебе?       Изуру молча примостился в углу. Роуз, не решившись сесть рядом, – поодаль. Струны гитары, натянутые ровно настолько, насколько нужно, запели в чарующей дисгармоничной гармонии. Конечно, блюз, для Изуру – всегда блюз. Оторибаси видел, как музыка расцвечивает потолок фантасмагорией закатных красок; значит, его мелодия все-таки достигла сердца Изуру и оплела его чарующими видениями, теми, что не выживают без веры.       Когда струны умолкли, лейтенант Кира дремал. Густая челка закрывала лицо, но грудь вздымалась тихо и мерно, словно наполнялась звуками музыки и превращала их в дыхание, а закат превращал пальцы, стиснутые вокруг чашки с жасминовым чаем, в бронзу. Календула больше не пахла так едко.       – Спи, Изуру, – тихо сказал Оторибаси. – Наконец-то ты успокоился.       Вздохнул и снова заиграл блюз.