Ловец Солнца. Запах шиповника, дождя и крови…

***

      Ливень шел стеной. Он каплями барабанил по деревянной беседке, стучал по крыше, бил по террасе, грузно падал на сад. Под тяжестью слёз неба гнулись ветки вишни и морщились цветы шиповника на ближайшем кусте. Воздух был душный, влажный. Каменная дорожка сверкала. Удивительно, как всё преображается в грозу!       Танджиро любил и ненавидел непогоду.       Любил за свежий запах, за прохладу, за яркие краски после, любил, что после неё нет нужды поливать огород или сад дважды — природа сама себя всем обеспечила. Любил, что людей в округе меньше и что все, наверняка, проводят это время с семьёй. Любил, как после робких, почти случайных лучей солнца небо окрашивается в яркие, нежные цвета, как эта полоса пересекает тучи и делит мир своей волшебной цветной аркой напополам.       Он любил непогоду. Любил и бурю с ураганом, и снежный буран. Любил, как природа живёт, как проявляет эмоции. Танджиро Камадо любил грозу.       Он ненавидел непогоду. Сложно долго восхищаться тем, что однажды забрало отца, а после, снежным ветром, принесло беду оставшимся членам семьи. Из-за долгих дождей и сырости, итак больной отец окончательно сник. Из-за бури в холодную зиму он не успел дойти до дома, не успел защитить дорогих людей от убийцы, оставшись ночевать в доме у старого кузнеца. Из-за бури было так много снега, что нести к лекарю Недзуко было чертовски тяжело. Непогода несла в себе проблемы, болезни. Она пахла смертью и тоской, долгими тёмными ночами, страшным грохотом. Из-за неё начинались оползни, и из-за неё путники сбивались с пути, умирали от переохлаждения, фермеры лишались урожая, а рыбаки тонули во взбушевавшейся реке. Танджиро Камадо ненавидел грозу.       Он любил и ненавидел. Ненавидел видеть, как всё умирает, и любил смотреть, как оно возрождается. Это похоже на лёгкую и тянущую зубную боль, когда только восстановили челюсть. Она в меру противна и в меру приятна. — На что смотришь?       Тихие шаги, скрип половиц, лёгкое шуршание одежды, и вот уже два силуэта смотрят на проливной дождь. В каплях отражаются отблески грозы, из-за чего те, пусть и на миг, но становятся похожими на драгоценные камни. Два силуэта находятся рядышком, не соприкасаясь. Взгляды устремлены вдаль. Куда-то за пределы мокрого сада и, проглядывающего из-за свежей листвы, забора вокруг поместья. В ту даль, куда улетают птицы, почуяв первые холода. В ту даль, откуда они же и возвращаются.       Парень с серьгами Ханафуда, что слегка покачивались от слабого ветра, тихо хмыкнул. — На перерождение.       В ответ была тишина. Статный мужчина только улыбнулся краешком губ и слегка перевёл взгляд на сидящего рядом юношу. Дождь играл свою шуршащую, бурлящую музыку, листья куста качались, и на землю падали редкие лепестки побитых непогодой цветов.       На плечи Камадо опустился мужской пиджак. Юноша слегка повернулся к молчаливому собеседнику. В нос ударил горько-сладкий запах цветов и чая. Блеснула вспышка, небо снова стало белым, а глаза напротив напоминали ягоды шиповника. В них теплился вечно неугасающий костёр. Сейчас же в рубинах играли молнии. Танджиро снова заговорил: — Зачем ты тут?       Голос казался чужим, каркающим и, каким-то, гулким. Будто человек отвык говорить. Он звучал так же, как пенящаяся вода у ступенек. Парень поморщился.       Дождь превращал свои слёзы в изысканное украшение, развешивая свои перлы вокруг края крыши, как хрусталь, заставляя их качаться и звенеть, отбрасывая лёгкие блики. Терраса походила на клетку из прозрачных прутьев и деревянной крыши. Близился рассвет. Небо медленно светлело, а гроза не прекращалась. — Ты снова не спишь.       Послышался вкрадчивый ответ чарующим голосом с лёгкой хрипотцой. Изучающий взгляд. Он подмечал всё: и усталые глаза, и тени, залёгшие под ними, и болезненную бледность кожи, на которой огненный шрам будто светился алым, и отросшие, за время его пребывания волосы. Ещё совсем мальчишка, а уже столько пережил. Добровольно отправился в логово врага… Юноша тоже разглядывал. Внимательно смотрел на уже ставшие знакомыми черты. У мужчины фарфорово-бледная кожа. Его тёмные, как воронье крыло, волосы мягкими волнами спадали на лицо, создавая тень. Яркие глаза, как плоды боярышника, смотрели спокойно, с некой усталостью. Гром, а затем новый проблеск света, и собеседник напротив показался высеченной из мрамора статуей. Красиво. — Решил увидеть Сатурн. Ты ведь рассказывал, что скоро его можно будет рассмотреть. — Уже рассвет. — Знаю.       Боярышник и шиповник. Аромат с нотками глицинии. Горький запах чая, ставший почти родным за то время, что он здесь пребывал. Тучи на небе рассекла очередная молния. — Музан…       Демон прикрыл глаза и опустился рядом с мальчишкой. Это казалось чем-то уже обычным. Уже ставшей естественной частью жизни. Перед глазами юной души замелькали кровавые картины боя, запах гари, крови и опалённой плоти. Восход кусачего солнца, море трупов и горе. Горе, горе, горе.       Белоснежная рука аккуратно провела костяшками по всё еще немного впалой щеке юноши. В мыслях демона вертелось, что нужно парня откормить. Танджиро зажмурился и потянулся на ласку, словно кот. Неожиданно в его руки опустился тёплый стакан с ароматным чаем. — «А… так вот что пахло…» — отстранённо думает он. Но это сейчас не слишком важно. Ни ветер, что завывал где-то вдалеке, будто боялся потревожить хозяев этого дома. Ни монотонный бой капель о кусты шиповника. Ни раскаты грома со сверкающими молниями.       Шум дождя, невесомые прикосновения и такой нежный поцелуй, от которого щемит сердце. Губы мягко сминают. Крепкие руки плавно перетекают с щеки на затылок и плечи, надёжно обнимают, будто защищая. Будто им, мальчишкой с кучей проблем, дорожат. По коже бегут приятные мурашки. В этом тягучем поцелуе всё: робкая надежда, отчаяние, принятие, тысячное извинение и смерть.       Танджиро кажется, что он отравлен. Что он был рожден с ядом внутри. И сейчас, во время этого поцелуя, он умирает и рождается вновь, чтобы снова умереть. Он отравляет себя и Музана, просто соприкасаясь с ним губами. Сердце замирает на миг, чтобы потом ещё с большей силой забиться в грудной клетке. Глаза слегка защипало. Демон похож на эту же грозу. Он завораживающее своей силой бедствие, что несёт смерть, неприятности и такое нужное очищение земле.        Танджиро Камадо любил и ненавидел грозу.       Кибуцуджи считает, что он был проклят. Проклят с того момента, как родился на свет. Проклят быть вдали от солнца, что стало для него ядом, и как сейчас, сминая своими губами чужие, он целовал живое его воплощение. Тёплое, продрогшее, дышащее воплощение с бешено бьющимся сердцем и кипящей кровью. Он рассыпался в этом соприкосновении губ и восстанавливал себя по кусочкам. Личное солнце, что изредка играет зайчиками-улыбками на его древнем сердце. Собственное светило, чей каждый поцелуй обжигал второе. Солнце, что сжало своими мозолистыми и подрагивающими руками оставшиеся пять.       Кибуцуджи Музан дорожил солнцем.       В этих объятиях, в этом касании — обнажающая истина. В этих поцелуях слышатся мольба о прощении, смирение и извинение, чувствуется горький привкус потерянного времени, досады и море сумбурных, отчаянных эмоций, в них ощущается не высказанная мысль с привкусом соли. Любовь.       Крепкие руки. Нежные объятия. Тянущие поцелуи. Бабочки, порхающие в животе. Поцелуй разрывается, и спадает наваждение. Нежная улыбка. Ласковый взгляд. Такие уютные медвежьи объятия. Так тепло. Так успокаивающе. Музан уткнулся лбом в изгиб шеи бывшего самурая. Он обхватил Камадо и стал аккуратно поглаживать его большим пальцем по животу. — Ты сбил режим.       Парень млел. Руки нагрела чашка неотпитого чая. Он мягко улыбнулся и потянулся к голове демона, зарываясь всей пятернёй в мягкие кудри. С тоской во взгляде он смотрел на тучи, за которыми прятались миллиарды звёзд. Голова упала на голову прародителя демонов.       Тучи не хотели рассеиваться. Капли стали всё реже и реже. Дорожки сада были не видны за глубокими лужами, в которых плавали опавшие цветы и листья. Робкие лучи утреннего солнышка стали мелькать за тучами, показывая всем желающим свою радость. Радугу. — Пойдём в дом. Тебе нужно поспать. — .Угу       Но никто из них не сдвинулся с места, любуясь первыми лучами зари. Блики прыгали по мокрым камням и стенам, почти не попадая на пару существ, что смотрели на небо.

***

      Вскоре и это солнце попадётся в ловушку. А пока что на счету у демона только одно. Зато оно рядом.