Я увижу тебя снова

"Я увижу тебя снова" Сначала была тишина. Даже не тишина — пустота. Она пришла после криков, после пепла, после того, как небо стало кроваво-красным и всё исчезло. Какавача лежал без сознания среди пустого "моря", усыпанного обломками и цветочной пылью. Фиолетовые глаза вдруг распахнулись, но он не понимал, что произошло, в ушах был ужасный звон. Он немного приподнялся, увидев вокруг ужасающую картину, воспоминания нахлынули на него. Из глаз рекой текли слёзы и он просто беззвучно ревел. Ему хотелось снова услышать мягкий голосок его матушки и озорной голос старшей сестры. По холодной щеке по лицу ручьем стекали горячие слёзы, его душа ревела, а тело тряслось от боли. Ему хотелось бы снова встретиться с ними. Он продолжил сидеть там же, просто ждал. Чего — сам не знал. Может, что мама сейчас вернётся, уложит его спать, как раньше, гладя по голове и шепча сказки на старом языке клана Авгин. Но никто не пришёл. Мать и сестра мёртвыми лежали где-то под обломками и уже скорее всего были, сровнянны с землёй. А он — один. Последний. *** Футуристическая экспедиция с Тейвата прибыла через несколько дней. Войны уже не было — осталась только пыль. Среди них была она — Арлекино, Четвёртый предвестник Фатуи. Высокая, как статуя, с пепельными волосами и тенью чего-то тяжёлого в глазах. Её окружала холодная власть. Когда её люди нашли Какавачу, он не прятался. Он просто сидел, обняв колени и смотря в землю, пустыми глазами. — Ты один? — спросила она. Мальчик поднял на нее глаза и тихо сказал: "У меня больше нет никого". И тогда Арлекино протянула руку. — Будешь моим. Он кивнул. Он не знал, что это значило. Но это было лучше, чем остаться среди теней. *** "Дом Очага" не был домом в привычном смысле. Здесь было тепло только от дисциплины. Дети, спасённые Фатуи, жили по строгим правилам. Им приказывали. Их проверяли. Учили как держать оружие и даже, убивать. Но даже это не мешало детям беззаботно проводить время с друг другом. Несмотря на суровость этого места, он любил его. Оно стало его вторым домом. Какавача обрёл себе новых братьев и сестер. Линнет с доброй улыбкой, Фримине, что учил его обрабатывать свои раны и Лини, который всегда без раздумий отдавал своим любую вкусность. Он стал их братом, а они стали для него семьёй, которую в этот раз он не потеряет. А Отец... она была строга со всеми, но всегда была справедлива. Но каждый вечер, когда остальные уже спали, он смотрел в окно и шептал: — Мама...Сестра... я всё ещё помню. Я так.. я так хочу увидеть вас снова - а по щеке стекала горькая одинокая слеза. Его терзали сомнения о том, правильно ли то что он всё ещё жив. Ведь сестра пожертвовала ради него собой, а он просто убегал, бросая ее одну. *** Отец редко показывала чувства. Но к Какаваше у неё была особая тишина. Она никогда не кричала на него. Не хвалила — но и не наказывала, когда он возвращался с задания израненным, но с живыми детьми за спиной. — Почему ты заботишься? — спросила она однажды. — Если не я... кто? Я защищу свою семью — ответил он просто с улыбкой на лице, казалось, что его фиолетовые глаза светились и ничто не усмирит это сияние. Она долго молчала, потом едва заметно кивнула. *** Какавача вырос. Ему было шестнадцать, когда он впервые отправился на задание за пределы Дома, как наставник. Его фигура стала стройной, движения — точными. Он был любим среди других, не из-за силы, а из-за света, что оставался в нём. Он заботился. Он гладил по голове младших. Он молился по ночам за маму и сестру. Он носил на груди маленький кулон — остаток какого-то кристалла с Синегонии. Напоминание. Из за древнего пророчества, вода резко стала поступать всё ближе и поглощать сушу. От этого напора, некоторые здания в Фонтейне стали рушиться. Какаваша на тот момент был в городе. Когда обрушилась часть здания, он услышал знакомый крик, кого то из сестер. Без раздумий он бросился внутрь, несмотря на грохот и предупреждения. Он нашёл её, прижатую балкой. Поднял, вытолкнул. — Беги. Беги к остальным. Она убежала. Он улыбнулся... и в этот момент потолок рухнул. Последнее, что приходило в голову это мысли о его маме и сестре. Он смотрет на удаляющийся от него силуэт и тихо произнёс: "Сестра, ты тоже видела это?" *** Его вытащили через несколько часов. Он был ещё жив. Искалеченное тело, сломанные рёбра, пробитое лёгкое. Его глаза всё ещё были фиолетовыми — чуть тусклее. Он лежал в лазарете. В комнате тихо пахло лекарствами и болью. Отец пришла к нему. Впервые она держала его за руку. — Ты спас её. Как всегда... — прошептала она. — Но почему ты всегда должен быть светом, Какаваша? Он слабо улыбнулся. — Потому что... без света... темно... Он закашлялся. Горло наполнилось кровью. Он едва мог дышать. Каждый вдох был как рваная бумага внутри груди. Его глаза заполнились слезами, а зрение помутнело. — Отец... — Я здесь. — Спасибо... за то, что дали мне дом... Пусть он был суровым... Но я любил всех. И Вас тоже. Она никогда не плакала, но всегда чувствовала терзания внутри за всех своих погибших детей. Она чуть прищурилась. — Прости меня. — ...— он выдохнул. — Скажите им, что я... Он попытался сделать вдох — лёгкие не слушались. Его губы посинели. Он всё ещё пытался говорить. — Я.... люб... Последний вдох. Длинный. Хриплый. Как ветер, уносящий пепел. Он не успел договорить. Его глаза сияющие глаза потеряли свой живой оттенок — но улыбка осталась. Тёплая. Светлая. *** Его похоронили на небольшом кладбище, рядом с Пуассон. Над могилой поставили простую каменную могилу. Ни званий. Ни героизма. Только имя. Его смерть стала огромным шоком для всех в семье. Каждый вечер дети приносили ему маленькие цветочки. Лини поставил туда кулон с кристаллом Синегонии. А Арлекино... она каждый год в день его смерти стояла в одиночестве у могилы. Молча. Ведь он так и не договорил. И она всегда шептала: — Я скажу им, Какавача. Ты хотел, чтобы они знали, что ты любил их. Иногда, когда закат особенно ярок, кажется, что на мгновение в воздухе мелькает небольшая белокурая фигура с фиолетовыми глазами. Этот ребенок задорно смеётся смотря на солнце. И на душе становится теплее. -Хоть и не на долго, но я могу увидеть тебя снова.