Ведьмин Культ

Ведьмин Культ

Акт I

Мальчик из рода Истраль по имени Кельт рос в постоянной опасности, словно росток, пробивающийся сквозь трещины в скале. Его детство — не сказка с гладким сюжетом и радужным финалом. Отец, Балгруф Истраль, — мужчина могучего телосложения, высокий, с благородным лицом, изборождённым шрамами — немыми свидетельствами десятков битв. Голубые глаза, длинные волосы и густая борода цвета дубовой коры дополняли образ воина. Жестокий, но мудрый стратег, закалённый в боях, он был солдатом до мозга костей. Балгруф учил сына сражаться, изнуряя его тренировками, и внушал, что чувства — слабость, помеха на пути к выживанию и величию. Тень его методичного, а порой безжалостного воспитания лежала на каждом решении Кельта. Любая ошибка мальчика оборачивалась наказанием и ужесточением режима. Кельт стал холодным клинком, заточенным для защиты, но под сталью скрывалась незаживающая рана — потеря матери. Хрупкость всё же жила в его душе, словно уголь под пеплом.

Кельт провожал мать, держа её иссохшую руку. Он смотрел в угасающие глаза, но слёзы не пробивались сквозь броню стойкости — лишь пара кристальных капель скатилась по щекам. Его лицо оставалось каменным, будто высеченным из гранита. Это воспоминание — не просто эпизод из прошлого, а трещина, рассекшая душу. Хрупкость жизни, познанная так рано, сделала его острее, а не жестче, вопреки воле отца. Даже Балгруф, железный защитник деревни, в ту ночь позволил себе заплакать. Потеря матери окутала Кельта одиночеством, но и посеяла в нём сострадание — чувство, которое он тщательно скрывал, как запретный плод.

Так они и остались вдвоём — отец и сын.

День за днём Балгруф тренировал Кельта, а после разрешал играть с деревенскими ребятишками. Те считали мальчика странным: тихим, замкнутым, но всё же принимали в свой круг. Однако вечное счастье — утопия. Рано или поздно чёрная туча должна была накрыть их мир.

Пусть герой сам расскажет о своей судьбе...

Я помню день, когда деревня сгорела дотла. Позабыть это — всё равно что вырвать часть души. Наше поселение было небольшим, но живым: окружённое густым лесом, оно дышало трудолюбием. Мужчины уходили в поля или на охоту, женщины хлопотали по хозяйству, а дети, едва умывшись, носились по улицам, наполняя их смехом. Мы жили в своём крошечном раю, слепо веря, что так будет всегда.

Утро того дня не предвещало беды. Мы с ребятами гоняли в салки после моей тренировки, и всё вокруг звенело от радости. Но внезапно детский смех перекрыли чужие голоса — хриплые, звериные. Мы замерли, будто мир перевернулся. А потом бросились на звук, продираясь сквозь толпу, которая с каждой секундой росла, как снежный ком.

Тем утром ничто не предвещало беды. Мы с ребятами носились по улицам, играя в салки после очередной моей тренировки, озаряя всё вокруг смехом и светом — всё шло хорошо, как всегда. Но вскоре весёлый детский хохот сменился чуждыми, дикими криками, разрывавшими воздух на части. Мы замерли, не понимая, что происходит. Казалось, будто мир внезапно пошатнулся. Через мгновение, словно подгоняемые какой-то неведомой тревогой, мы понеслись на звук, пробираясь сквозь толпу, которая всё росла.

Люди застыли, окаменев от ужаса. На поляне, будто проклятой, грудами лежали тела с лицами, искажёнными предсмертной агонией. Женский вскрик разорвал тишину — кто-то рухнул на землю, не выдержав зрелища. Мужчины молчали, вцепляясь в полы рубах, словно пытаясь удержать рассудок. Кто-то схватился за грудь, чувствуя, как сердце сжимает ледяная рука, кто-то побледнел, слившись с тенями. Взоры притягивали странные символы — чёрные, как смоль, полосы, выжженные на коже жертв. Дети жались к матерям, а в их глазах пульсировал страх, древний и бездонный.

Собачий вой, пронзительный и тоскливый, сплелся с рыданиями. Кто-то рванул прочь, но большинство так и остались — прикованные к месту, словно корнями. Я почувствовал, как холодный червь страха заползает под кожу, сковывая мышцы. Мир дрожал, как в лихорадке, а в ушах гудело, словно тысячи ос жужжали: «Это правда. Это не сон».

Из чащи выползли они. Высокие, с лицами, испещрёнными рунами, будто кожу рвали ножом. В руках — серпы, топоры, кинжалы, с которых струилась кровь. Их глаза горели, как угли в пепле. Они шли молча, волоча за собой мрак. Те, кто осмелился встретиться с ними взглядом, отшатывались, давясь воздухом. Остальные падали ниц, моля о пощаде, которой не будет.

Мы стояли — дети, старики, матери — в центре этого ада. Где спастись? Куда бежать? Внутри меня выл ветер: «Всё кончено. Ничего уже не будет прежним».

Тогда пришёл он. Балгруф Истраль — исполин с мечом, за ним солдаты, готовые рвать глотки ради клочка родной земли. Отец прошёл сквозь толпу, как шторм, и вдруг — нашёл меня глазами. Схватил за плечо, швырнул в спины бегущих:

— Вон! — его палец ткнул к окраине. — Сейчас!

Я побежал. Впервые в жизни — трусливо, слепо, не оглядываясь.

— Это Ведьмин Культ! — рёв отца перекрыл гул толпы. — Женщин и детей — вперёд! Стариков — за ними! Этих тварей — нам!

Меч ударил по щиту, зазвенела сталь. Солдаты ринулись в бой, а мужики, подхватив стариков и детей, потащили их к лесу. Толпа превратилась в стадо — мечущееся, задыхающееся. Кто-то молился, кто-то рвал на себе одежду, кто-то просто падал, обнимая землю.

Рядом бежала женщина — лицо белее снега, ребёнок прижат к груди так, будто она пыталась вдавить его обратно в утробу. Шёпот, всхлипы, крики: «Спасите!» — всё слилось в какофонию. Воздух пахнул потом, кровью и страхом.

— Бегите, чёрт вас дери! — хрипел старик, которого волокли под руки. — Они... они...

Его голос потонул в грохоте.

...Ведьмин Культ. Слухи о них ходили давно: тени, пожирающие надежду. Говорили, они приносят детей в жертву богине, чьё имя сжигает язык. Говорили, их символы сводят с ума, а те, кто видел обряды, сгорают изнутри. Теперь я знал — это не сказки.

Их сила не была человеческой. Тёмная магия клубилась вокруг, выжигая жизнь дотла, насылая мор и распад. Они не щадили никого — ни стариков, ни младенцев. Уничтожали не ради наживы, а ради ритуала, чья цель оставалась скрытой, как лицо под чёрным покрывалом. В каждой разорённой деревне Культ отбирал молодых: сильных и хворых, покорных и бунтарей. Одних затягивали в свои ряды, других — тех, кто сопротивлялся — закалывали на месте. Оставленные поселения превращались в мёртвые зоны: трупы сваливали в ямы, обливая смолой, и поджигали под завывания жрецов. Я видел, как двое Архиепископов, похожих на воронов в рваных мантиях, хлопали в ладоши и плакали кровавыми слезами.

Когда Культ напал, их воины двинулись безмолвно, как смерч из теней. Лица — изрезанные рунами, оружие — зубчатые клинки, тупые с одной стороны, чтобы мясо рвало, а не резало. Детей сгоняли в кучу, как скот, пинающийся в загоне. Я был среди них — прижатый к земле чьим-то сапогом, глотая пыль и чужую кровь.

Ведьмин Культ не оставлял шансов. Бессердечные твари, чья магия пожирала свет. Они грабили, убивали, приносили жертвы божеству с тысячью имён. Главная добыча — дети. Нас заставляли драться друг с другом голыми руками, пока деревня горела за спиной. Мои пальцы впились в горло друга — того, с кем вчера делил краюху хлеба. Его глаза остекленели, а я... я чувствовал, как что-то внутри ломается, как трескается лёд на озере души. Вокруг валялись тела — маленькие, изуродованные. Дети, которые могли бы смеяться, но теперь навеки застыли с гримасами ужаса.

Руки дрожали. Мысли путались, требуя забыть. Но тело тащили куда-то — в чащу, где уже ждал чёрный возок с решётками на окнах. Я оглянулся: деревня пылала, как жертвенный костёр. Трупы складывали в пирамиды, а дым пожирал небо. «Зачем?» — кричало внутри. «Почему я?»

Очнулся в амбаре. Голый. Вонь крови, экскрементов и тления била в ноздри. Факелы коптили на стенах, отбрасывая дрожащие тени. На крюках висели останки: распоротые животные, человеческие конечности, кишки, свисающие, как гирлянды. Меня вырвало. Слюна, жёлчь и страх — вот всё, что осталось. Попытался встать — поскользнулся в луже. Кровь. Холодная, липкая, чужая.

Из тьмы вынырнули они. Две женщины в серых робах, с лицами, как маски из воска. Одна прижала меня коленом к полу, другая зачерпнула жидкость из ведра — густую, тёмную, пахнущую железом и гнилью.

— Пей, — прошипела та, что держала.

Жидкость обожгла горло. Вырвало снова, но они вливали новую порцию. Густая масса застряла в пищеводе, будто живой комок червей. «Мама...» — мелькнуло в голове. Её лицо, бледное на смертном одре, смешалось с тенями амбара. «Ты же обещала, что боль пройдёт. Где ты сейчас?»

— З-за что? — выдавил я, давясь слезами. Голос звучал чужим, как скрип ржавых петель.

Они переглянулись. Улыбнулись — слишком широко, как куклы с треснувшими лицами.

— Ты избран, — прошептала одна, проводя лезвием по моей груди. Кровь выступила каплями, горячими на ледяной коже. «Не дыши. Не чувствуй», — приказал я себе, но тело вздрогнуло, предательски выдав страх.

Пальцы служанки впились в челюсть, forcing my mouth open. Вторая женщина поднесла к губам чашу. Запах ударил в ноздри — сладковатый, как испорченный мёд. «Нет. Нет. Нет», — билось в висках, но губы разжались сами, подчиняясь животному ужасу.

Я не смог выдержать. Рванулся к одной из них, но сил хватило лишь оставить кровавую царапину на её лице — и так изуродованном, будто по нему прошлись раскалённым гвоздём. Вторая ведьма взмахнула посохом, и невидимая сила швырнула меня обратно в сено.

— Ох, какая дерзость! — засмеялась раненная, касаясь пальцем разреза. Кровь стекала по её подбородку, как тёмный мёд. — Наш избранник кусается...

Они ушли, запечатав дверь знаком, что светился как гниющее мясо. Я провалился в забытье, а очнулся в пустоте. Ни кишок, ни трупов — только факелы, чьё пламя извивалось, словно змеи. Тишина звенела в ушах, но за спиной чудился шёпот. «Они здесь. Следят».

Бежать. Надо бежать. Но ноги дрожали, а в груди колотилось сердце, готовое вырваться наружу. Я не герой. Я — трус, готовый цепляться за жизнь даже в аду.

Служанки вернулись. Их лица теперь украшали свежие шрамы — будто кто-то выжег руны иглой. В руках — посохи с медвежьими черепами. Глазницы зверей светились, как угли в печи.

— Приготовься, дитя, — проскрипела одна. Её голос звучал как скрип ржавых ворот, а дыхание пахло гнилыми яблоками. — Богиня ждёт твоей крови.

Меня поволокли наружу. Лагерь Культа пылал безумием: черепа-факелы, алтарь из сплетённых костей, рёв пьяных жрецов. Воины били в барабаны, обтянутые человеческой кожей, а старухи в лохмотьях рвали зубами сырое мясо. Кто-то орал, кто-то хохотал, кто-то лизал лезвие кинжала.

— На колени! — ведьма вдавила меня в землю перед алтарём.

Кости блестели в свете факелов — рёбра, позвонки, черепа с беззубыми челюстями. «Притворись. Сломайся. Выживи», — билось в висках.

— Я... готов... — выдавил я, чувствуя, как слёзы жгут щёки.

Кинжал блеснул. Лезвие скользнуло по ладони — холодное, как зимний ветер. Кровь упала на алтарь, и кости зашевелились, сливаясь в узор.

— Kyr'vosh ahn! — завыли ведьмы хором.

Тьма ударила в грудь. Чёрные волны накрыли с головой, перемалывая кости, выжигая душу. Сознание погасло.

Очнувшись, я обнаружил себя вновь в холодной, сырой палатке. Стены из грубой ткани трепетали от чьих-то шагов снаружи — близко, слишком близко. Чувство тяжести и неясной тревоги висело в воздухе, словно тугой узел у горла. Всё тело ныло, но разум, как загнанный зверь, подталкивал меня выйти наружу.

С опаской я выбрался из палатки. Туман впивался в кожу ледяными иглами. Лагерь дышал безумием: где-то хрипел рожок, зовущий на кровавую жатву, а в центре, у алтаря, двое слуг волокли тело с перерезанным горлом, оставляя за собой алую дорожку. Слуги культа были повсюду — их глаза, как щели в масках, следили за мной даже сквозь пьяный угар.

Один из них внезапно повернулся, уставившись пустыми глазницами. Я замер, чувствуя, как сердце бьётся в висках. Но он лишь хрипло засмеялся и швырнул в мою сторону окровавленную кость.

Пиршество тьмы продолжалось. Ножи вонзались в плоть с мокрым чавканьем, а культисты, облизывая пальцы, выкрикивали имена Богини. Жертва в клетке забилась в судорогах, но её крик тут же заглушили, прижав раскалённым железом к губам.

Архиепископы наблюдали за этим, их пальцы нервно перебирали амулеты на шеях — словно отсчитывали время до нового ритуала. Я сделал шаг назад, споткнувшись о чью-то отрубленную кисть, и вдруг —

— Ты должен присоединиться, — голос служанки прозвучал прямо за спиной. Её ноготь впился мне в плечо, как коготь. — Богиня не любит тех, кто прячется в тени.

Она толкнула меня в сторону клеток. Дети внутри зашевелились, прижимаясь к решёткам, как птенцы, чувствующие змею. Взгляд одной девочки — широкий, бездонный — впился в меня. Её губы шептали: «Помоги», но звука не было.

— Привыкай, — служанка провела лезвием по моей спине, едва не касаясь кожи. — Скоро ты сам будешь выбирать, кого отправить в жертву.

Магия внутри дёрнулась, как пойманная на крючок рыба. Я почувствовал, как ладонь со шрамом начала зудеть, а в ушах зазвучал шёпот: «Подчинись. Они всё видят».

В клетке с женщинами одна из пленниц вдруг рванулась к решётке, схватив мою руку. Её пальцы — холодные, как у трупа — сжались в судороге.

— Убей меня, — выдохнула она, и капли крови выступили у неё на губах. — Пока не...

Удар плети оборвал фразу. Женщину отшвырнули вглубь клетки, а ко мне подошёл страж с окровавленным топором.

— Первое правило, новичок, — он ткнул лезвием мне в грудь, оставляя царапину. — Не разговаривай с мясом.

От вида этого ада тело затряслось, будто в лихорадке, а пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови. Магия обволакивала разум тяжёлым саваном спокойствия, но под ним клокотало что-то острое, живое — словно зверь в клетке бился о прутья. «Плачь. Заплачь», — требовало внутри, но слёзы высохли, оставив только жжение в глазах.

Противоречия рвали душу: страх леденил жилы, а любопытство — подлое, неистребимое — тянуло к архиепископам. Я выбрал того, чья маска напоминала застывший крик. При моём шаге он повернулся медленно, как хищник, давно учуявший добычу.

— Ты осмелился задать вопрос? — его голос скрежетал, как камень по стеклу. Взгляд прожигал насквозь, выжигая мысли. Кровь отхлынула от лица, оставив губы синими.

— Кто вы такие? — хрипло вырвалось у меня. — И... кто ты?

Он усмехнулся. Звук был похож на шипение змеи.

— Мы — раны на теле мира, — произнёс он, приближаясь так близко, что я почувствовал запах гнили из-под маски. — Семь грехов. Семь ключей. Ты же уже носишь один из них...

Ладонь со шрамом дёрнулась, будто в ответ.

— А твой грех? — едва слышно спросил я, отступая на шаг.

— Гордыня, — он расправил плечи, и тень за его спиной взметнулась, как крылья. — Я — тот, кто превращает слабость в силу. Тот, кто заставляет их... — он кивнул в сторону алтаря, где ребёнка привязывали к столбу, — ...благодарить за боль.

В животе свело от тошноты.

— А они? — кивнул я на других архиепископов. Голос дрожал, но любопытство жгло сильнее страха.

Гордыня провёл пальцем по моей щеке, оставляя ледяной след.

— Зависть, — он указал на фигуру с глазами-щелями, в которых копошились тени. — Он отравит брата, чтобы завладеть его женой. Убьёт мать, чтобы услышать её предсмертный стон...

Его голос звучал почти восхищённо, но вдруг он замолчал. Пальцы дёрнулись, словно невидимые нити потянули их к лицу. — Неприемлемо...

Он впился ногтями в щёку, рванув вниз. Кожа под маской треснула, как пергамент, обнажив багровую плоть. Кровь стекала по подбородку, смешиваясь с чернильной субстанцией, сочившейся из-под маски.

— Неприемлемо! — его рёв перекрыл гул толпы. Глаза выцвели до белесой мути, а голос стал резким, словно ломающееся стекло. — Ты думаешь, это просто истории? Ты смеешь судить нас, червь?

Он шагнул вперёд, искажённое лицо теперь напоминало разбитую вазу. Из трещин сочилась та же чёрная жижа, что пульсировала в алтаре.

— Мы — вечность! — его пальцы сжали моё горло. Запах гнили ударил в нос. — Ты будешь благодарен за каждый наш грех...

Вдруг он отпустил меня, резко отпрянув, будто обжёгся. Лицо начало затягиваться, как воск под пламенем, маска вернулась на место.

— Задавай вопросы, пока я позволяю, — прошипел он, глаза снова стали холодными и пустыми. — Следующий порыв... и я вырву твой язык.

Где-то за спиной заскрипели кости — новый ритуал начинался. Кровь ударила в уши. В висках застучало: «Беги. Сейчас. Пока не поздно».

Архиепископ Гордыни схватил меня за подбородок, впиваясь пальцами в челюсть так, что кость затрещала. Его маска, покрытая паутиной древних рун, мерцала тусклым светом, словно поглощала последние лучи рассудка.

— Ты хочешь знать, кто мы? — его голос заскрипел, как гробовая крышка под весом столетий. — Смотри.

Он рывком повернул мою голову к высокой женщине, чьё лицо было обёрнуто бинтами, источающими чёрный дым с запахом горящей плоти.

— Гнев. Она сожгла себя дотла, чтобы стать пламенем. Её дыхание — пепел забытых клятв, её прикосновение — шрам на душе.

Женщина взревела, и бинты вспыхнули синим пламенем, обнажив лицо, спаянное из обугленных лоскутов кожи. Воздух загустел от жары, мои волосы задымились, а слезы испарялись, едва успевая скатиться.

— А это... — Гордыня врезал мне кулаком в спину, заставляя взглянуть на сутулую фигуру, тонущую в луже, что пузырилась, как кипящая смола. — Лень. Он прогнил заживо в собственном доме, пока крысы не сгрызли его имя. Теперь его тишина заражает умы, превращая мысли в слизь.

Мужчина поднял руку, и с пальцев, обмотанных паутиной, посыпались личинки с человеческими лицами. Они шипя падали в чашу, наполненную жидкостью цвета запекшейся крови. Запах гниющих внутренностей вывернул желудок.

— Не отводи глаз! — Гордыня вонзил ноготь мне в сонную артерию, поворачивая к фигуре, чьи очертания мерцали, как мираж. — Похоть.

Женщина сбросила плащ, и её тело оказалось соткано из противоречий: кожа сияла, как шёлк, но под ней шевелились личинки, выгрызая дыры в плоти. Волосы пахли жасмином и гноем, а глаза светились, как светлячки в болоте.

— Она соблазнила собственного отца, — прошипел Гордыня, — чтобы родить ему сына-урода. Посмотри, как её дети молятся на её имя.

Из-под её ногтей выползли существа — гибриды скорпионов и младенцев. Они зашипели, выплёвывая кислоту, прожигающую камень у моих ног.

— А вон... — Гордыня придавил мои веки большими пальцами, не давая моргнуть. — Чревоугодие.

Низкорослый мужчина чавкал, разрывая мясо на кости, а его живот трещал под кожей, будто пытаясь вырваться наружу. Его челюсть раскрылась до ушей, обнажив три ряда зубов, а глотка сомкнулась вокруг руки мертвеца, высасывая костный мозг.

— Он съел целое королевство, — засмеялся Гордыня, — и теперь его голод ведёт войну с его же кишками. Скоро они сожрут его самого.

Желчь хлынула мне в рот, смешиваясь с кровью от прокушенного языка. Я рухнул на колени, но Гордыня поднял меня, встряхнув, как пустой мешок.

— Ты — следующий. Ты будешь Страхом, — его голос пророс в мозг, пуская корни в память. — Или твои кости станут десертом для Чревоугодия.

Он ткнул пальцем в сторону клеток, где дети, связанные цепями из собственных волос, глодали друг другу пальцы, чтобы отвлечься от ужаса. Их глаза встретились с моими — пустые, как колодцы в заброшенных деревнях.

Я обернулся к последней фигуре, закутанной в плащ из паутины и теней, чьи складки шевелились, словно живые, переливаясь блёстками чёрного золота. Архиепископ Гордыни щёлкнул языком, будто отгоняя назойливую муху.

— Он — Жадность, — произнёс он, бросая монету в сторону невидимого слуги. — Он высасывает жизнь через позолоту, оставляя после себя ржавые души.

Мужчина в искусно сшитом камзоле из кожи казнённых ростовщиков повернулся. Его пальцы были унизаны кольцами с камнями, в которых застыли крики обманутых наследников. Глаза сверкали, как оправы алмазов, но зрачки сузились в вертикальные щели, как у дракона над сокровищем.

— Он задушил отца золотой цепью, — шепнул Гордыня, — а сердце матери продал алхимикам за вечную молодость. Теперь его королевство — эти палатки из шкур банкиров. Его жёны — те, кто согласен целовать его сапоги, пока их рты не сотрутся в кровавую кашу.

Жадность провёл рукой по воздуху, и золотые нити с пеплом на концах сплелись в клетку вокруг моей шеи. Металл впился в кожу, оставляя узоры в виде цифр — суммы долгов, которые никогда не вернуть.

— Он вежлив, — усмехнулся Гордыня, — как палач, считающий рёбра на дыбе.

Мой взгляд упал на худого человека в углу, чьи плечи были согнуты под невидимым грузом из спрессованных слёз. Тени липли к нему, как пиявки, а под ногами расстилался ковёр из мёртвых мотыльков — последних носителей надежды.

— А это — Уныние, — проскрипел Гордыня. — Он выдыхает яд, который превращает мечты в пыль.

Мужчина поднял голову, и из его глаз по щекам стекала смола, в которой плавали крошечные скелеты птиц. Капли падали на землю, и камни начинали стонать, как старики на смертном одре.

— Он повесил собственную дочь на шёлковом шнурке от её первой куклы, — продолжил Гордыня, — потому что убедил себя, что мир слишком грязен для её невинности. Теперь он кормит отчаянием наш алтарь, а её кукла шепчет ему проклятия из кармана его рваного плаща.

Воздух вокруг Уныния густел, вытягивая кислород из лёгких, наполняя грудь тягучим сиропом апатии. Я закашлялся, выплёвывая чёрные лепестки мёртвых роз.

Страх растворился, оставив после себя пустоту, сладкую, как морфий. Даже память о горящей деревне казалась чужим воспоминанием, вшитым в моё сознание.

— Почему я больше не боюсь? — спросил я, и язык мой стал тяжёлым, как слиток.

Гордыня приложил ладонь к моей груди. Шрам от кинжала вспыхнул, выжигая карту из чёрных жилок — лабиринт, ведущий к моему сердцу.

— Страх — это цепь, — прошипел он. — Мы дарим свободу. Видишь?

Он махнул рукой, и тени расступились, открывая вид на алтарь. Десятки людей стояли в очереди, распевая гимн Богине на языке, которого я не знал, но понимал. Их глаза сияли как у детей, впервые увидевших снег.

— Они просят смерти, — продолжил он, — потому что мы подарили им ясность. Жизнь — это боль. Смерть — объятия.

Картина дрогнула, и я увидел лицо матери — её губы шептали: «Прости», но звук растворялся в дыму. Боль вернулась, пробивая лёд в груди осколками.

— Как вы можете... — я схватился за голову, и пальцы провалились в волосы, ставшие внезапно седыми, — это же безумие!

Гордыня втянул воздух, раздувая ноздри, как кузнечные мехи.

— Безумие? — его голос раскололся на тысячу эхо, заполнив пространство. — Ты всё ещё нюхаешь пепел своего прошлого. Скоро поймёшь — мы не палачи. Мы... садовники. Выращивающие истину из гноя.

Он развернулся, швырнув меня к ногам Жадности. Кольца на его пальцах впились мне в спину, вырезая цифры — 666, 13, 7...

— Научи его, — бросил Гордыня, исчезая в толпе. — Как брать то, что принадлежит тебе по праву рождения.

Жадность наклонился, и его дыхание пахло мятой, пропитанной формалином.

— Начнём с малого, — он сунул мне в руку кинжал с рукоятью из детских зубов. — Выбери, чьи слёзы станут нашим вином.

В клетках захныкали дети, а из темноты выползли твари с лицами моих бывших друзей.

Архиепископ посмотрел на меня с интересом, будто размышляя над тем, стоит ли отвечать. В его глазах блеск алчности и высокомерия сочетался с чем-то ещё — возможно, пониманием.

— Страх и страдание — это лишь этапы на пути к истине, — произнёс он, его голос оставался спокойным и безразличным. — Ты сам должен понять, что иногда жертвы необходимы для достижения высшей цели. Все мы здесь, чтобы служить великой идее. Мы приносим освобождение тем, кто готов это принять, даже если это требует жестоких решений.

Я ощутил, как внутри меня сражаются противоречивые эмоции. Страх, который я не мог полностью прогнать, начинал вновь подниматься, как волна, угрожая затопить то новое спокойствие, что я успел обрести. Я вспомнил лица своих близких, их смех, их любовь, и в этот момент осознал, что не могу просто отпустить эту боль.

— Это не освобождение, — произнёс я, и мой голос дрожал от подавленного гнева. — Это — убийство. Как вы можете называть это освобождением, когда ради этого умирают невинные?

Архиепископ лишь пожал плечами, словно его не волновала моя ярость. — Ты ещё не понимаешь, — сказал он, и в его голосе послышался намёк на сожаление. — Однажды ты увидишь, что истинная природа мира не терпит слабости. И когда ты примешь это, ты сможешь освободиться от всей этой боли.

Я закрыл глаза, пытаясь заглушить его слова, но они всё равно продолжали звучать в моей голове, как заклинание, от которого нельзя избавиться. Внутри меня шёл бой — между стремлением к спокойствию и неугасимой жаждой справедливости. Я не знал, как смогу преодолеть эту пропасть, но одно было ясно: я не смогу забыть тех, кого потерял, даже если это станет частью моего пути к пониманию.

Я рванул к клеткам, чувствуя, как шрам на ладони пульсирует в такт сердцу. Горячая волна прокатилась по венам — магия, чуждая и родная одновременно, вскипела в крови.

Дети затихли, уставившись на мои руки, где чёрные жилки светились багрянцем. Цепи на клетках дрогнули, заржавевшие замки зашипели, как раскалённое железо в воде.

— Назад! — закричал я, хватая прутья. Металл расплавился под пальцами, как воск. Дети высыпали наружу, цепляясь за мою одежду.

Из темноты выползли твари — гибриды волков и рептилий, с чешуйчатой кожей и клыками, ядом. Жадность зарычал, швырнув в меня кинжал, но лезвие отскочило, рассеявшись в чёрный дым.

— Бегите к лесу! — рёв мой слился с грохотом рушащегося алтаря. Стены амбара затрещали, факелы погасли, и лагерь погрузился в хаос.

Архиепископы сходились в кольцо, их силуэты сливались с тенями. Гордыня взмахнул мечом, и клинок взвыл, разрезая воздух.

— Ты выбрал смерть! — его голос гремел, но я уже тащил детей к пролому в ограде — слабому месту, что заметил ещё днём.

Внезапно — вспышка. Образ отца возник передо мной, как в те дни, когда он учил меня читать следы зверей: «Ищи трещины.* Даже скалы рушатся от маленьких ударов».*

Я ударил кулаком в землю. Чёрные жилки рванули вниз, расколов почву. Трещина побежала к стенам лагеря, и частокол рухнул, открывая путь к реке.

— Вперёд! — мы рванули сквозь дым, а сзади нарастал рёв Культа. Дети плакали, но бежали, подгоняемые инстинктом.

Что-то холодное впилось в спину — стрела? Нож? Но боли не было, только лёд в жилах. Я обернулся. Архиепископ Уныния стоял вдалеке, его пальцы сжимали окровавленный лук.

— Не останавливайся! — крик женщины из толпы. Она, всё ещё в оковах, рванула цепь, отвлекая стражу.

Мы прыгнули в ледяную воду. Течение подхватило, унося прочь от кошмара. Дети цеплялись за мою шею, а я плыл, чувствуя, как магия медлит рану на спине.

Где-то позади вспыхнул зелёный огонь — Культ не сдавался. Но сейчас... сейчас мы были свободны.

Мы рванули в чащу, спотыкаясь о корни, сплетённые как сети. Ветер выл сквозь ветви, принося с собой запах гари и гнилых листьев. Дети цеплялись за мою рубаху, их пальцы дрожали, а дыхание срывалось на всхлипы.

— Не оглядываться! — крикнул я, хрипло, чувствуя, как холод от стрелы Уныния ползёт по спине. Чёрные жилки на ладони пульсировали, сдерживая яд, но с каждым шагом ноги тяжелели.

Сзади затрещали кусты — твари Культа, прыгающие по деревьям, как пауки. Их глаза светились жёлтым, а когти скребли по коре, осыпая нас щепками.

— Сюда! — рванул я в сторону, замечая узкую тропу, покрытую инеем. Под ногами хрустел лёд, а ветви хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы.

Внезапно — рык. Из тумана выпрыгнул волк с чешуйчатой кожей, пасть искрилась ядовитой слюной. Дети завизжали, но я втолкнул их за спину, подняв раскалённую докрасна ладонь.

— Гори! — выдохнул я, и огненный вихрь рванул из жилок, спалив тварь дотла. Запах горелой плоти ударил в нос, но волна жара на миг прогнала холод яда.

Бежали дальше, спотыкаясь о валуны, покрытые мхом-удавкой. Где-то слева заурчала вода — река близко.

— Держитесь! — крикнул я, но голос сорвался. Спина онемела, а в глазах поплыли тёмные пятна. Шрам на ладони горел, как раскалённый гвоздь, напоминая: «Остановишься — умрёшь».

Выбежали на обрыв. Внизу бушевала река, её пенящиеся воды бились о чёрные скалы. Сзади послышался хруст — Архиепископ Гнев продирался сквозь чащу, её бинты дымились, а в руке полыхал меч из расплавленного камня.

— Прыгай! — прошептала девочка с лицом, испачканным сажей. Её глаза, широкие от ужаса, глядели на меня с безумной надеждой.

Я схватил двоих самых маленьких под мышки, остальные сцепили руки, образуя цепь.

— Вместе! — и мы шагнули в пустоту.

Холод обжог кожу. Течение схватило, крутя, как щепку. Дети цеплялись за мою шею, а я изо всех сил греб к противоположному берегу, чувствуя, как магия в жилах тускнеет.

Вынырнули у скалы, цепляясь за скользкие камни. Сверху донёсся рёв Гнева — она не рискнула прыгнуть. Её меч ударил по воде, подняв столб пара, но мы уже карабкались вверх, к спасительным скалам.

Когда волк-мутант прыгнул на нас, что-то внутри сорвалось с цепи. Шрам на ладони вспыхнул багровым, и яростный огонь хлынул из меня, но это было не пламя — это была сама ненависть, обёрнутая в дым. Я засмеялся. Смеялся и рвал своё лицо, пока чудовище корчилось в агонии, а его рёв сливался с воем ветра. Голос Богини лился в уши, сладкий и густой, как смола:

— Да! Жги их! Преврати страх в пепел! Ха-ха-ха! Ты — мое пламя!

Дети кричали, но не от страха перед зверем — от страха передо мной. Я повернулся к ним, видя их искажённые лица, и поднял руку, готовую бросить огонь дальше...

— Стой! — вскрикнула девочка, бросив в меня комок грязи. Он попал в грудь, и я вздрогнул, словно ошпаренный. Пламя погасло. Шрам забился, как пойманная птица, а голос Богини сменился шипением:

— Слабак. Ты всё ещё цепляешься за их жалкие души.

Я рухнул на колени, задыхаясь. Воздух пах гарью и детскими слезами. Девочка подошла, дрожа, плача, но не отступая:

— Ты обещал нас спасти... а не стать ими.

Её слова врезались острее кинжала. Я кивнул, не в силах говорить. В голове звенело, а на языке был привкус пепла.

Позже, когда Гнев преследовала нас, я снова почувствовал, как тьма шевелится под кожей. Трещины в реальности манили ударить, разрушить, расколоть скалу пополам. Богиня шептала:

— Сломай её! Они всё равно умрут! Сделай это! Живи ради себя!

Я зарычал, сжимая кулаки, но в этот момент мальчик схватил мою руку:

— Прийди в себя! Пожалуйста!

Его пальцы были ледяными, но от этого прикосновения яд в жилах отступил. Трещины исчезли, оставив лишь обычный камень. Голос Богини затих, но её смех эхом отдавался в костях, в конце глаза закрывались сами по себе.

Я проснулся от ледяного ветра, пробиравшегося сквозь расщелины пещеры. Первые лучи солнца прокрадывались внутрь, освещая стены, покрытые инеем. Где-то внизу, за крутым обрывом, ревела река — та самая, что унесла нас от лагеря Культа. Её шум напоминал смех Богини, но сейчас он звучал почти успокаивающе.

Дети спали, сбившись в кучу у потухшего костра. Девочка с цветком прижимала к груди обгоревший лепесток, а мальчик, заражённый моим прикосновением, бормотал что-то во сне, его пальцы сжимали камень с выцарапанным символом Культа.

Я поднялся, ощущая, как стрела Уныния, вырванная накануне, оставила в спине ноющую пустоту. Шрам на ладони пульсировал, словно второе сердце, а в голове звучал отголосок голоса Богини:

— Ты всё ещё здесь... с ними. Как скучно.

Выйдя к входу в пещеру. Внизу простирался лес, покрытый снегом, а на востоке чернели горы — их острые пики напоминали алтарь. Север, куда вели жилки шрама, был скрыт туманом. Там, за этой пеленой, должны быть выжившие. Или новая ловушка.

Вернувшись внутрь, я заметил рисунки на стене. Мои руки, пока я спал, вывели кровавым льдом символы Культа, переплетённые с лицами матери и отца. Она плакала, а он сражался с тенью, чьи черты... мои.

— Ты проснулся, — тихий голос заставил обернуться. Девочка стояла у костра, разжигая огонь из последних сухих веток. — Мы сегодня уходим?

Шрам дёрнулся, указывая на север. Я кивнул, не решаясь сказать, что даже не знаю, ведут ли эти горы к спасению... или к новому алтарю.