Жгучее желание и Непреодолимый инстинкт / Burning Desire, Driving Impulse

      Едва ощутимый гул пульсирует под кожей Рина, но, странным образом, он остаётся спокойным — несмотря на происходящее. Может, до него ещё не дошло. А может, ему и правда плевать. В любом случае, он ощущает в себе пугающую неподвижность.       Тишина в нём — совсем не умиротворение. Это скорее натянутое ожидание, что охватывает бегунов за секунды до стартового выстрела. Затишье перед бурей. Безмолвие перед взрывом бомбы.       Он не успевает как следует обдумать это чувство — уже поднимает взгляд на экран, когда там появляются их обновлённые ставки.       1 | Рин — ¥240,000,000       1 | Исаги — ¥240,000,000       Рейтинги, результаты матчей — всё это никогда особо не волновало Рина. То, чего он хочет, не имеет отношения к цифрам. Это куда более личное. И гораздо злее. Ни одна ставка, какой бы высокой она ни была, не способна дать ему то, чего он на самом деле жаждет.       Занять первое место — это желание Исаги. Но Рин понимает, что цель вроде этой — не столько успех, сколько тюрьма. Та же клетка, в которую он сам однажды попал, навесив на себя ярлык «младшего брата Итоши Саэ». Исаги будет гнаться за этим всю жизнь — за тем, что было временным с самого начала. Но Рин не станет его останавливать. Да и зачем.       Всё, чего хочет он — это сокрушить брата. Уничтожить, хотя бы раз. Заставить его почувствовать то же отчаяние, что сжирает его самого. Поэтому он лишь скептически усмехается, глядя на логотип «Re Al» рядом со своей самой топовой ставкой.       Что касается Исаги — победа над ним не имеет ничего общего с итоговым счётом, или с какими-то выдуманными, никчёмными параметрами Эго, которые, по его мнению, определяют, кто достоин звания «лучшего нападающего».       Честно говоря, если бы не правило, по которому все, кроме «номера 1», навсегда лишаются шанса сыграть за сборную Японии — Рину было бы глубоко насрать, обойдёт его Исаги в рейтинге или нет.       А теперь Исаги не просто догоняет — он уже сравнялся с ним. И в голове всплывают его собственные слова — те, что он сказал раньше:       «Больше всего на свете, Исаги, я жажду момента, когда уничтожу тебя».       Но прямо сейчас, когда пальцы подрагивают от накопленного напряжения, что волнами пробегает по каждому мышечному волокну, — единственное, чего он действительно хочет…       Рин вздыхает и подходит к идиоту, который всё ещё стоит с опущенной головой, даже не осознавая, чего только что добился.       — Куда уставился, щенок? — спрашивает Рин, становясь рядом с Исаги, не отводя взгляда от экрана. По его лицу стекают капли пота. — Подними голову и посмотри. Похоже, мир решил сделать нас соперниками…       Он краем глаза замечает, как Исаги поднимает взгляд — и наконец с его лица исчезает эта унылая мина. Он видит, что они сравнялись. Его и без того огромные глаза распахиваются ещё шире, он делает шаг назад, поворачиваясь к Рину, и шумно вдыхает. Губы приоткрываются на выдохе, грудная клетка вздрагивает от мгновенного облегчения.       Рин по-прежнему не смотрит ему в глаза, но следит, как капля пота скатывается от его виска к мягкому изгибу челюсти.       — …Горячо, — заканчивает он.       Но Исаги уже где-то в своём мире: эти раздражающие шестерёнки, которые вечно крутятся у него в голове, наверняка выдумывают что-то настолько пафосное, что, скорее всего, от этого точно стошнит. Его лицо светится дурацким счастьем, а улыбка больше похожа на ухмылку, демонстрирующую зубы.       Когда эмоции уже не помещаются в теле,Исаги сжимает кулак, бьёт себя в грудь и срывается в крик, который, как может только догадываться Рин, идёт от чистой, необузданной радости.       Где-то в глубине сознания Рин понимает: он должен бы переживать сильнее — ведь Исаги сократил разрыв между ними. Забил на один гол больше. Снова победный. Снова притянул к себе все взгляды. Ни один из них не получил того, чего по-настоящему хотел. Но Исаги — единственный, кто продвинулся вперёд благодаря этим результатам.       Наверное, Рин тоже должен бы кричать. Кипеть изнутри, срываться от злости — сжимать кулаки, готовые схватить, ударить, задушить… но всё, что он может — это смотреть.       Его взгляд приковывается к Исаги. Зрение сужается, пока он не начинает видеть каждое движение его глаз, каждую пульсацию крови в его венах.       Если бы он только мог протянуть руку, обхватить пальцами его шею. Почувствовать биение его пульса под ладонью. И найти то самое место, куда хочется вонзить зубы.       Рин моргает и резко отводит взгляд, только теперь осознавая — собственное тело подводит его. Он привык выкладываться на поле до предела, а потом восстанавливаться по отточенной за годы схеме. Но вместо привычной усталости от накопления молочной кислоты в ногах он чувствует, будто желудок наполняется свинцом. В затылке пульсирует глухая боль — отчётливый сигнал: что-то не так.       Что-то явно не в порядке.       Он делает глубокий вдох, стараясь сосредоточиться на горячем воздухе, обволакивающем его со всех сторон. Но среди мускусных феромонов и резкого привкуса пота Рин не может не уловить — от Исаги пахнет сладко.

***

      Рин едва выдерживает послематчевый разбор в раздевалке «PXG». Он сидит на скамье перед своим шкафчиком, сгорбившись с полотенцем, наброшенным на голову — чтобы спрятать лицо. Он не слушает никого, особенно Локи, который, пожалуй, был самым бесполезным для него после того блондинистого нытика с его паршивыми пасами.       Пара человек пытаются что-то ему сказать, но быстро сдаются — все уже знают, каким замкнутым он может быть и как демонстративно игнорирует тех, кто его раздражает.       — Эй, Рин, — кто-то окликает его, и он с трудом распознаёт голос Карасу. — Давай переодевайся. Мы все идём есть.       Тот не дожидается ответа, и Рин приподнимает голову, чтобы увидеть, как его спина исчезает в коридоре.       Раздевалка уже пуста, а Рин всё ещё сидит там, в своём вонючем джерси, ставшем холодным от пота. Он сдёргивает его с себя, кидая в общую корзину, уже забитую чужими грязными комплектами, и направляется в душ.       Только когда холодные струи начинают смывать с него грязь матча, Рин наконец опускает взгляд на своё тело. Его руки и торс усыпаны неровными пятнами красного и розового цвета — подкожные кровоподтёки, которые только-только начинают формироваться в синяки.       Он давно привык к ссадинам, порезам и мелким травмам, но эти — именно эти — он получил от Исаги. От столкновений с ним, от борьбы лоб в лоб. От того, что держал его достаточно близко, чтобы тот мог видеть каждую мелочь, каждое движение.       На протяжении всей игры Исаги продолжал удивлять его — в их личной битве за превосходство, где каждый раз за разом пытался превзойти другого. Рин был уже до того зациклен на нём, одержимо стремясь уничтожить, что в голове всё громче звучало только одно:       Исаги. Исаги. Исаги.       Пока Рин эволюционировал по ходу игры, Исаги всё время держался рядом.       Когда он нашёл ключ к своему потоку, Исаги оказался единственным, кто был готов поставить свою жизнь на кон вместе с ним.       И когда Рину был нужен тот, кто мог бы дать ему новый импульс, чтобы наконец избавиться от призрака Саэ, именно Исаги прорвался к нему — и помог ему вспыхнуть. Взорваться. Разнести к чертям свой грёбаный мозг.       Рин достаточно умён, чтобы признать очевидное: Исаги сам по себе — выдающийся игрок. Он из тех, кого хочется уничтожить. Из тех, ради кого можно рискнуть всем, чтобы стереть его с поля — и поднять свою игру на ещё более высокий уровень.       А потом Исаги взял — и забил последний гол.       А Рин…       Он должен быть в ярости. В диком бешенстве.       Вместо этого он сжимает кулак и со всей силы бьёт в стену — так, что боль обжигает кожу. Он переводит злобный взгляд на непрошеную твёрдость между ног, а по его мокрой чёлке непрерывными струйками стекает вода, пока душ продолжает хлестать его сверху.       Во всём виновата эта крошечная часть его самого — насколько бы раздражающей, ничтожной и примитивной она ни казалась, — но именно она распознаёт: Исаги для него не просто соперник. Как ни крути, но Исаги ещё и омега.       Это никак не влияет на его футбол. Ни на то, как он двигается по полю, ни на мнение Рина о нём — но он всё равно омега. Его запах всё ещё щекочет Рину ноздри так, как не действует ничей другой. А его более хрупкое телосложение до сих пор притягивает взгляд — и Рин не сомневается, что его ладони легли бы на эту талию, как влитые.       Они идеально подходят друг другу — и на поле, и вне его. Они совпадают. Они соперники. Они равные. Между ними — взаимное уважение. Исаги достоин — да, он достоин — быть с Рином. Стать его парой.       Он — сильнейший омега, которого Рин когда-либо встретит… но, чёрт подери, Рин — не единственный альфа, за которым следит Исаги.       В «Blue Lock» вокруг — одни альфы. Омеги вроде Исаги находятся здесь в подавляющем меньшинстве. Но Рину на это всегда было срать. Это не имело значения. Никто из них не представляет для него угрозы. Никто не заслуживает даже секунды внимания. Не то чтобы Рину было до этого дело — он здесь, чтобы играть в футбол, а не страдать хернёй из-за всей этой чуши, такой как пары, омеги и хреновые альфы с дерьмовыми татуировками.       Рин велел Исаги не спускать с него глаз. Он позволил ему быть рядом — чтобы тот своими глазами увидел, как он уничтожит его и поднимется на вершину. Но стоило им разлучиться всего-то на месяц, как взгляд Исаги уже начал блуждать. Он тратил своё время на второсортных посредственностей, пока Рин посвящал всего себя тренировкам, мести и одержимости одним лишь Исаги.       На мгновение Рин ощутил, как его захлестнула гордость, что именно он разъединил Исаги и эту Сраную Розу — но это чувство быстро выветрилось, когда он увидел, что Исаги всё ещё шёл рядом с ним — обратно в их раздевалку.       «Потому что они в одной команде, придурок», — насмешливо фыркает голос в его голове.       «Он ведь не бросал тебя», — отзывается другой.       Если ты так боишься, сделай что-нибудь с этим.       Заяви свои права на Исаги.       Укуси своего омегу.       Не будь таким вялым.       Сделай его своим.       Исаги…       Исаги…       Исаги!       Рин резко выключает воду — он закончил мыться, хоть и чувствует себя всё ещё грязным. Он игнорирует стояк, который у него так и не спал, выходит из душа и оборачивает полотенце вокруг бёдер. Сейчас он чувствует себя ещё хуже. Хоть и стоял под ледяной струёй, его кожа всё ещё пылает, а за глазами нарастает новая, тупая боль.       Свалиться с болезнью сейчас было бы максимально не к месту, но если эта хрень не пройдёт, ему придётся тащиться в медпункт. Рин не думал, что может так быстро сломаться, но, возможно, он слишком выложился в игре. Первый раз, когда он вошёл в поток, это длилось не больше пяти минут — в самом конце матча с U20. А сегодня он провёл в яростном состоянии полного погружения почти половину игры.       Он справится. Ему просто нужно как следует остыть, поесть и вырубиться хотя бы на пару часов — пока Эго снова не вывалил на них какую-нибудь очередную дичь.       Переодевшись в чистые шорты и футболку, выданные в «Blue Lock», он направляется в столовую — и едва не разворачивается обратно.       Запах, ударивший в нос сразу на входе, настолько мерзкий, что Рин с трудом сдерживает рвотный позыв. Он не впервые сталкивается с отвратительными феромонами других альф, но сейчас они пахнут неестественно едко — даже сильнее, чем во время матчей, когда их захлёстывают эмоции и по венам курсирует адреналин. Теперь, когда в проекте осталось всего 23 человека — он рассчитывал, что станет хотя бы чуть легче.       Рин прикрывает нижнюю часть лица рукой, пытаясь не дать всей этой вони добраться до носа, и направляется прямиком к раздаче еды. Он держит голову прямо, не обращая внимания на болтовню тех, кто уже ест, и на кучки людей по углам столовой, которая теперь кажется слишком большой для оставшихся. Он берёт поднос и стандартный рацион, положенный первому номеру, и, вместо того чтобы сесть за свободный стол, сразу же направляется к выходу.       Кажется, кто-то окликнул его по имени. Может, он даже задел кого-то плечом, вырываясь наружу. Ему плевать — особенно когда боль в голове только усиливается, а тело натянуто, как тетива, и зудит от желания освободиться. Рин выходит за дверь со своей едой и ощущением будто только что вытянул себя из зыбучих песков.       Он кое-как добирается до своей комнаты во Французском секторе. Скорее всего, к концу дня их снова перераспределят, но пока он находит передышку в тишине и жадно набрасывается на еду, будто не ел неделю.       Рин не может не думать — «ест ли сейчас Исаги то же самое, что и он?»       Закончив с едой и немного переведя дыхание, он поднимается и направляется в тренировочный зал, надеясь успеть занять его до того, как там появится кто-то ещё. Обычно туда никто не суётся, но, зная своё везение, именно сейчас, когда ему просто необходимо побыть одному, обязательно найдётся какой-то отброс, решивший испытать его и без того хрупкое терпение.       Он идёт по пустому коридору, окружённый холодным металлом со всех сторон, будто в камере пыток. С каждым шагом его тело гудит и вибрирует, точно так же, как в самом пекле игры. В голове проносится всё и ничего одновременно, и ему хочется только одного: вцепиться в волосы и выдрать их с корнем. Вбить кулак себе в череп, раздавить свой проклятый мозг, который только и делает, что измывается над ним.       Только когда насыщенный, пьянящий запах омеги рассеивает грозу, сгущавшуюся в его голове, Рин понимает: он не добрался до тренировочного зала, а бессознательно шёл по запаху Исаги. Автоматическая дверь не открывается, когда он подходит, — значит, это, скорее всего, комната Исаги. И, окинув взглядом ничем не примечательный коридор, похожий на все остальные в «Blue Lock», он осознаёт, что оказался в Немецком секторе.       Он тихо ругается себе под нос на собственную тупость, но не двигается ни на дюйм, — потому что в одно мгновение его дурное настроение словно испаряется. Цитрусовый, с нотками карамели, запах Исаги действует на него, как крепкий эспрессо — и он тут же приходит в себя.       Он должен уйти. Рин знает, что должен. «Развернись прямо сейчас и вернись к тому… чем бы ты там ни занимался до этого.» Но взгляд прикован к стыку между дверью и стеной, и в голове вспыхивает мысль: взять и выломать её к чёрту.       С каждым глубоким вдохом аромата Исаги, просачивающегося из-за двери, волоски на руках встают дыбом, а тяжесть, которая поселилась у него в животе, разгорается тлеющим жаром. Запах густой и сладкий, забивает Рину нос и обволакивает горло изнутри. Он отчаянно хочет почувствовать этот вкус — выманить его языком, зубами, пока не насытится им до последней капли.       Он не моргает уже какое-то время, и лишь услышав голоса за дверью, Рин выходит из ступора и пятится назад. Он разворачивается на месте и почти бежит обратно, стремясь поскорее убраться оттуда, пока его никто не поймал. Если бы Исаги сейчас открыл дверь или шёл по коридору, возвращаясь в свою комнату, — ничем хорошим бы это не закончилось. По причинам, которые его мозг в данный момент не может постичь.       Со второй попытки Рин наконец добирается до тренировочного зала. Выбирает место в центре, расстилает коврик, рядом ставит бутылку воды и кладёт полотенце. Он садится на коврик, скрестив ноги, лицом к зеркалу на всю стену. Выпрямив спину, он расслабляет плечи, опускает руки на колени ладонями вверх, и, наконец, позволяет векам сомкнуться.       Он пытается сосредоточиться на дыхании — на том, как прохладный воздух поступает в его лёгкие через нос и медленно выходит через рот. Он ощущает, как грудная клетка то расширяется, то сжимается, а диафрагма впускает кислород и выталкивает углекислый газ. Вдох. Выдох.       Все посторонние мысли, не связанные с этим моментом, уходят из головы. Сегодняшняя игра больше не имеет значения. То, что начнётся завтра — подготовка к Чемпионату Мира U20 — тоже не важно. Исаги — с его раздражающим поведением, надоедливым голосом и ослепительной улыбкой после забитого гола — не стоит ни капли его энергии.       Вдох.       Ещё совсем недавно Исаги врывался на его занятия йогой, неуклюже копируя движения, надеясь сократить разрыв. Рин задаётся вопросом, не забросил ли Исаги занятия, когда их развели — стали ли его зажатые бёдра, на которые он жаловался, более расслабленными. Даже если он не стал гибче, всё равно его рельефные мышцы под этой мягкой, бархатистой кожей будут извиваться под Рином, подчиняясь каждому его движению… когда он будет тянуть… прижимать… сгибать…       Выдох.       Чёрт. Его внимание уже начинает рассеиваться, и вместо практики осознанности всё, на что он способен, это раздражённо фыркать, потому что мысли сбиваются из-за этого голубоглазого демона.       Он не знает, сколько уже сидит здесь, но точно недостаточно долго, чтобы чувствовать себя таким липким и разгорячённым. Он всего лишь сделал дыхательное упражнение, а лоб уже мокрый от пота и его кожа полыхает. В тишине зала он кое-как стягивает с себя футболку и бросает её в сторону, даже не глядя, куда она упала.       Вдох. Выдох.       Он делает ещё пару вдохов — глубоких, но более сбивчивых и прерывистых, по мере того, как рациональные мысли начинают ускользать от него. Жар и желание закручиваются тугим узлом внизу живота, и он стискивает зубы, чувствуя, как острые кончики клыков царапают дёсны. Воображение подсовывает размытые образы переплетённых тел, конечностей, вцепившихся друг в друга — всё прижимается, тянется, раскачивается, двигается в одном ритме — и слюна тут же начинает скапливаться у него во рту.       Вдох…       Рин чувствует запах раньше, чем видит его.       Он не открывает глаза полностью — лишь приоткрывает их ровно настолько, чтобы через зеркало наблюдать, как раздвигается автоматическая дверь. И тогда он видит — своё проклятие и одновременно сердце, питающее его одержимость.       — Рин! — радостно выкрикивает Исаги, едва завидев одинокую фигуру. Его лицо озаряется, как будто он вышел из тени прямо на солнечный свет. — Я знал, что найду тебя здесь. Ты такой…       Его голос затихает, когда он переступает порог и входит в зал.       Точнее, он пытается войти — но стоит ему сделать шаг внутрь, он тут же замирает, пошатнувшись на ногах, будто врезался лицом в невидимую стену. Улыбка мгновенно сходит с его лица, пока он смотрит на затылок Рина, и резко прижимает ладонь ко рту в жалкой попытке удержать тихий, непроизвольный стон, который вырывается наружу.       В этот момент Рин осознаёт три вещи.       Первое: он конченый идиот, если только сейчас допёр, что у него гон. Он должен был понять это ещё тогда, на поле, когда смотрел на Исаги так, будто хотел содрать с него мясо. Это было начало. Впрочем, тут нечему удивляться — он же знает, каким становится во время гона: никакой логики, никаких лишних движений, ни мыслей. Всё сводится к инстинкту: к тому, что ощущается сильнее всего, что возбуждает и поджигает нервы.       Он не должен был войти в гон. Тем более в такой жёсткой форме. Эго обеспечил всех контрацептивами и супрессантами — честно говоря, разумное решение, когда ты запираешь на несколько месяцев кучу перегруженных гормонами подростков в одном здании. Но ещё до этого родители посадили его на блокаторы, как только поняли, насколько всё серьёзно. С тех пор Рин проходит через гон только по необходимости. Раньше у него никогда не было проблем с препаратами, они всегда работали без сбоя. И он никогда не ощущал, что с телом творится что-то не то… До сегодняшнего дня. Он может думать только об одном, что могло всё изменить.       Второе, что Рин замечает — Исаги тоже чувствует, что у него гон. Вот почему тот запинается, его лицо вспыхивает от жара, и Рин слышит, как он вдыхает, жадно впитывая его насыщенные феромоны. Исаги не двигается с места, застыв в дверном проёме, и сквозь полуприкрытые веки Рин видит, как тот переосмысливает каждую мелочь, заставляя свои дурацкие шестерёнки работать на износ. Рин догадывается, что у него в голове: если бы его феромоны вызывали отвращение, Исаги давно бы уже сбежал, поджав хвост.       И третье — он знает это наверняка: Исаги Йоичи будет сидеть на его узле ещё до конца дня.       Стоит ему только представить это, и его накрывает волчий голод, разливающийся по телу, пока шорты не становятся невыносимо тесными и некомфортными. В его внешнем спокойствии начинают появляться первые трещины. И как бы ему ни хотелось сорваться и наброситься, он знает: Исаги — не та добыча, которую стоит недооценивать. Последнее, что ему нужно, — вести себя как щенок, у которого начался гон только потому, что он увидел симпатичного омегу.       Не то чтобы Исаги делал что-то особенное. Он ведь не окутывал Рина своим запахом, чтобы соблазнить. И сколько бы раз Исаги ни бросал ему вызов — Рин не превращался в кретина, помешанного на узле и одержимого желанием доминировать. Но этому наглому выскочке каким-то образом удалось нейтрализовать действие блокаторов, и теперь альфа Рина захотел того, чего раньше не чувствовал. Это не желание подчинить или подавить Исаги — это жажда обладания. Его альфа хочет этого омегу так сильно, что готов перехватить контроль над телом, чтобы вызвать гон, который даст ему силу, концентрацию и обострённые инстинкты — всё, чтобы взять желанного партнёра и навсегда связать его с собой.       В очередной раз Исаги разрушает что-то в нём, и Рин заставит его за это ответить.       — Ты в порядке? — спрашивает Исаги, заставляя себя опустить руку, которой до этого прикрывал рот. В его голосе слышится беспокойство, и это цепляет каждый нерв в теле Рина.       Капелька пота медленно стекает по его лицу — от усилий, которые ему приходится прилагать, чтобы оставаться в покое. Рин больше не думает о медитации — не тогда, когда весь его мир только что сузился до одного ничего не замечающего придурка. В каком-то смысле, его неудачная медитация всё-таки подействовала — в голове теперь удивительно чисто. Непорочно, даже — в том смысле, что всё это ассоциируется с Исаги. Теперь и его сознание стало таким же.       Рин не сводит с него глаз, отслеживая каждое движение в зеркале с той секунды, как Исаги появился на пороге. Хотя Исаги наверняка думает, что Рин по-прежнему сосредоточен на медитации и едва ли обращает на него внимания. Это и подталкивает его сделать глупый шаг — пройти дальше вглубь зала — и дверь за спиной мягко закрывается с характерным шорохом, предопределяя его судьбу.       — Рин? — снова зовёт Исаги, мягко ступая по полу. Чёрт возьми, он может выглядеть спокойным, но стоит ему подойти ближе — и Рин сразу чувствует, что его внезапный гон не остался незамеченным.       Аромат Исаги становится насыщеннее, сгущаясь до тех пор, пока Рину не начинает казаться, что он глотает мёд полными ложками. Осознанно тот это делает или нет — но от Исаги волнами исходит запах, который отзывается в ответ на феромоны Рина.       «Я позабочусь о тебе», — нашёптывает запах, мягко окутывая его, как нежное прикосновение. — «Я готов для тебя».       Рин задерживает дыхание. Ещё чуть ближе…       Ноги Исаги останавливаются на коврике прямо перед ним, и он наклоняется, протягивая руку — будто хочет коснуться лба и проверить температуру Рина.       — Эй, если ты плохо себя чувствуешь, тебе стоит… Ой!       Исаги вскрикивает, когда глаза Рина резко распахиваются, и он с молниеносной скоростью хватает его за запястье и дёргает вниз. Исаги падает ему на колени, свободной рукой опираясь на его плечо, ногами оплетая талию Рина. Как только вес омеги оказывается у него на коленях, сильные руки Рина крепко обхватывают его талию, не давая выскользнуть, и Рин зарывается лицом в изгиб его шеи.       Такие прикосновения непривычны для него, и когда Исаги не пытается отстраниться — наоборот, расслабляется в объятиях, позволяя себе полностью навалиться — Рин не может удержаться от одобрительного урчания. Он проводит языком по шее Исаги снизу вверх, ощущая цитрусовый вкус феромонов и наслаждаясь тем, как тот содрогается над ним. Глаза Рина закатываются от божественного вкуса, рот сам собой приоткрывается, и зубы скользят по чувствительной коже шеи.       — Неужели так сильно по мне скучал? — спрашивает Исаги, вырывая Рина из гипнотического сосредоточения на участке кожи под челюстью.       Рин отстраняется, закрывая рот, и откидывается назад, чтобы увидеть мягкую улыбку и озорной блеск в глазах Исаги.       Скучал ли он по Исаги? Он не может сказать, что скучал, ведь какая-то его часть избегала Исаги, не желая снова встречаться, пока Рин не улучшит свои навыки и не будет уверен, что сможет уничтожить его, встретившись с ним один на один на поле. С другой стороны, то, как бёдра Исаги ощущаются у него на коленях, наводит Рина на мысль, что ему будет ужасно не хватать этого в будущем.       — Ты в курсе, что у тебя сейчас гон? — пробует задать ещё один вопрос Исаги, когда на первый получает в ответ лишь пристальный взгляд. Он с любопытством наклоняет голову, скользя взглядом по лицу Рина, и усмехается. — Ты вообще осознаёшь, что делаешь?       Намёк на то, что он якобы отупел, чтобы осознавать свои действия, выводит его из себя.       — Заткнись, — выпаливает Рин, голос дрожит от напряжения, будто он изнывает от жажды и ищет, чем бы её утолить.       Он уже знает, что принесёт ему то самое удовлетворение, которое он ищет: это сидит у него на коленях, уже сочась для него. Когда Рин обхватывает Исаги за талию, ощущая, насколько тот маленький, но сильный под его руками, он точно знает: стоит ему только перевернуть Исаги, согнуть пополам — и тот раскроется, будет дрожать, умолять и…       — Твою мать, Рин, притормози, — стонет Исаги, склоняя голову, чтобы спрятать лицо, но Рин всё равно замечает, как краснеют кончики его ушей. — Не обязательно меня душить, я же сейчас здесь, перед тобой.       Он неловко ёрзает у Рина на коленях — без сомнения, уже весь влажный и скользкий от возбуждения, вызванного всплеском его феромонов.       Пальцы Рина впиваются в талию Исаги, и глухое рычание поднимается из груди, когда тот начинает двигаться, прижимаясь к его стояку.       — А? — выдыхает он и прикусывает покрасневшее ухо Исаги, едва соображая, что тот вообще сказал. — Ты вообще о чём, блядь?       — Я почувствовал твой запах за дверью своей комнаты, — признаётся Исаги, смущённо поднимая плечи, чтобы Рин не смог снова прикоснуться губами к его шее.       Рин наблюдает за ним взглядом хищника, пока тот снова не набирается смелости и не поднимает голову, демонстрируя расширенные зрачки, почти полностью поглотившие синеву радужки. Эффект, который он оказывает на Исаги, пробирает Рина до дрожи, и возбуждение вырывается на поверхность при мысли о том, что он делает с омегой.       — Я знаю, что ты меня хочешь, Рин, — говорит Исаги, его грудь поднимается и опускается в прерывистом дыхании, а руки скользят вверх по плечам Рина, чтобы обхватить его лицо. — Ты оставил мне подсказку, будто хотел, чтобы я пришёл за тобой.       Какой же наивный. Рин не раскидывал там никакие подсказки, как в какой-нибудь детской игре. Он подбросил приманку, чтобы добыча сама полезла в ловушку. И вот он — именно там, где Рин его и хотел, источая такой густой запах возбуждения, что он смешивается с запахом Рина, и они уже неотличимы друг от друга. Это создаёт нечто настолько притягательное, лучшее из всего, что он мог себе представить: его собственные свежие, природные ноты смешиваются со сладким ароматом Исаги, напоминающем ему о днях, проведённых у моря, когда он ел мороженое.       — Если только это не гон говорит за тебя… — продолжает Исаги. Его голос слабеет на последних словах, и звучит неуверенно, даже несмотря на всё, что уже произошло и привело их к такой позе.       Это глупое замечание. В любое время суток Рина буквально разрывает от желания впиться в Исаги — и дело вовсе не в гоне. Это медленно кипящее вожделение всегда тлеет где-то на задворках сознания. Словно зверь, неугомонно снующий по клетке в ожидании, когда его выпустят.       Кожа Рина будто горит от прикосновений Исаги, а дыхание становится глубоким и рваным. Жар скручивается внизу живота, и он сжимает Исаги в объятиях, заставляя того тереться о его твёрдость и дать хоть немного облегчения от невыносимого давления между ног.       — Сейчас тебе стоит волноваться о другом, — рокочет Рин, бесстыдно выстраивая ритм, вгоняя задницу Исаги в свой пах.       — Например, о чём? — выдыхает Исаги, подхватывая ритм и двигая бёдрами сам. Он сильнее прижимается к груди Рина, их лица разделяет лишь пара сантиметров, а взгляды впиваются друг в друга.       — Например, как собираешься расплачиваться за то, какой беспорядок ты тут устроил. — Рин готов выругаться на самого себя за то, как голодно он звучит, — словно пёс, рычащий и клацающий зубами, охраняя свою еду.       — А разве это не очевидно? — Исаги скользит рукой от щеки к затылку Рина, перебирая волосы пальцами, пока не сжимает их в крепкий кулак не давая двинуться.       Это должно было Рина задеть, должно было заставить перевернуть Исаги и нависнуть над ним, но он застыл. Часть его хочет посмотреть, что сделает Исаги — как поведёт себя такой сильный омега, когда у него в руках альфа, сорвавшийся в гон. А другой его части слишком нравится это зрелище. Он смотрит на Исаги снизу вверх, и флуоресцентный свет будто рисует вокруг него нимб — Рин не может не восхищаться.       — У тебя встал в тот момент, когда я вошёл в комнату, — дразнит Исаги, приподнимая бровь.       Он резко дёргает Рина за волосы, отчего боль волнами расходится по коже головы, и склоняется ближе, чтобы прошептать следующее прямо в губы:       — Признайся, Рин. Когда ты сказал, что у меня будет место в первом ряду — ты ведь имел в виду свой узел, да? — Он усмехается. — Ты и правда извращенец.       — Не борзей, — шипит Рин ему в рот. — А то так отъебу, что все кишки перемешаю.       Его пронзает ещё одна волна возбуждения. Живот скручивает, а член пульсирует от напряжения, потому что, блядь, ему нужно… нужно…       — Будто бы я не справился, — ухмыляется Исаги.       Он отпускает волосы Рина и с усилием отрывает одну из рук, вцепившихся в его талию. Рин так заворожён тем, какие у Исаги маленькие руки по сравнению с его, что поначалу не замечает, что тот делает. Исаги направляет руку Рина к своему животу, распластывая её поверх футболки, так что пальцы ложатся чуть выше пупка. Удовлетворённый, он накрывает ладонь Рина своей и снова поднимает на него взгляд — их глаза встречаются.       С дерзкой ухмылкой он крепче прижимает их руки к своему животу и шепчет:       — Готов спорить, ты войдёшь в меня вот до сюда.       Последние остатки самообладания Рина рушатся, и он набрасывается на губы Исаги в обжигающем поцелуе. Тёплые и обветренные они размыкаются под его натиском с тихим выдохом, и Рин тут же проглатывает его с хриплым стоном. Исаги теряется на секунду, но уже в следующий миг двигается вместе с Рином, позволяя его языку скользнуть по верхней губе, проникнуть внутрь и пробежаться вдоль кромки зубов.       Их руки двигаются одновременно — неуклюже и лихорадочно, пока Исаги обвивает его плечи, а Рин проводит ладонями по изгибу его спины. Исаги продолжает издавать приглушённые всхлипы, пробуждая в Рине инстинкт хищника — и его поцелуи становятся почти дикими: он кусает губы Исаги и чуть ли не засовывает язык ему в глотку, словно хочет поглотить его целиком.       Рина и его альфу заводит то, как Исаги не просто тает в его объятиях, а пытается ответить напором — вмешивается в поцелуй своим неумелым, но дерзким языком, будто бросая вызов. Между ними — сплошное притяжение и отталкивание, и каждая клетка в теле Рина сгорает от желания наконец овладеть этим чёртовым, до бешенства самоуверенным омегой, который не даёт ему покоя ни днём, ни ночью.       Он продолжает вылизывать рот Исаги, их языки сплетаются, пока они пробуют друг друга на вкус, цепляясь за этот жар, что связывает их. Бёдра Исаги двигаются в небрежных, сбивчивых толчках — он трётся членом о живот Рина в поисках облегчения от болезненного возбуждения.       Их запахи смешиваются в густой, похотливый коктейль, когда Исаги машинально проводит запястьями по его шее, оставляя свои феромоны — будто это он заявляет права на Рина.       Рин настолько погружается в происходящее, что даже не замечает, как Исаги валит его на спину, и лишь когда его плечи касаются коврика, осознаёт, что оказался плотно прижатым к нему. Между ними не остаётся ни миллиметра пространства, и от каждого соприкосновения его альфа рвёт нутро в исступлении, готовый на всё, лишь бы заполучить желаемое.       Рин тоже уже на пределе: ему нужен Исаги прямо сейчас. Он хочет повязать его на узле и заполнить доверху. Хочет пометить его зубами, языком, отпечатками ладоней и своим семенем. Всем своим существом.       В тот же миг, как пальцы Рина скользят под футболку Исаги, жадно сжимая его мягкую кожу и пытаются стянуть с него одежду, — Исаги будто просыпается. Он резко откидывает голову назад, разрывая поцелуй с громким, влажным звуком, и тонкая ниточка слюны рвётся, стекая на подбородок Рина. Когда он садится, его ногти прочерчивают царапины по его груди и животу, оставляя за собой дорожку мурашек, — пока не смотрит на Рина сверху, с затуманенными глазами и блестящими, искусанными губами.       Исаги берётся за край своей футболки, но Рин слишком ослеплён вспышками перед глазами — от того, как их возбуждённые члены трутся друг о друга, чтобы заметить, как в Исаги что-то меняется.       Ошибка Рина в том, что он позволил своему затуманенному гоном мозгу убаюкать себя ложным чувством контроля, будто Исаги уже его, только потому что тот в его объятиях. Он наблюдает, как Исаги стягивает футболку через голову, загипнотизированный россыпью синяков на теле, которые совпадают с его собственными. И как только футболка оказывается снята, она летит ему в лицо — насквозь пропитанная феромонами. Стоит Рину на секунду потерять обзор — Исаги соскакивает с его колен и вылетает за дверь с самодовольным смехом, явно дразня его.       В мгновение ока Рин бросается за ним.       Форы, которую Исаги себе обеспечил, хватает, чтобы вырваться вперёд, но недостаточно, чтобы сбросить Рина со следа. Даже если бы он потерял его из виду, запах — это всё, что нужно Рину, чтобы найти Исаги. Но пока что он отчётливо видит эту гибкую спину и талию, которые только что держал у себя в руках.       На них обоих — только спортивные шорты, и они несутся по коридору, шлёпая босыми ногами по плитке, с развивающимися от скорости волосами. Рин уже чувствует жжение в напряжённых мышцах — бёдрах и икрах, от которого сердце грохочет о рёбра, а эндорфины разливаются по телу.       Исаги не оглядывается через плечо, чтобы проверить, где Рин, не рискуя терять темп — и не зря, ведь тот быстро сокращает расстояние между ними. Даже когда Исаги проносится мимо группы парней, маячащих в коридоре с полотенцами на шее после душа, он ловко лавирует среди них и сворачивает в следующий коридор. Рин едва не сносит одного из них, пока они смотрят в след Исаги, не догадываясь, что настоящая угроза — это Рин и его одержимость получить желаемое.       Может, кто-то и кричит им вслед, но Рину плевать — когда в голове только одно: поймать Исаги, загнать, прижать к себе, пока не сможет вонзить зубы в нежную кожу на его шее — и оставить там метку навсегда.       Он даже не злится на Исаги за побег — ведь это именно то, что Рину действительно нужно. Это разжигает в нём что-то дикое, первобытное, ту самую хищную сторону его Альфа-натуры, которая жаждет погони, — как в дикой природе, — чтобы доказать, что он достоин быть тем, перед кем склоняются. Если Исаги слишком легко ему сдаётся — это скучно и не заводит ни одного из них. А вот в такой игре он может выплеснуть всю сдерживаемую энергию, всё накопившееся напряжение, и зверь внутри него наконец вырывается наружу. Кто бы мог подумать, что всё это время ключ был у Исаги?       Исаги резко сворачивает налево, отталкиваясь рукой от противоположной стены, чтобы выстрелить дальше по коридору, и в эту долю секунды Рин видит его лицо. По его виску стекает пот, а щёки раскраснелись. Но сильнее всего бросается в глаза его безумная, маниакальная улыбка — та же самая, что была у него, когда он занял первое место рядом с Рином. В своей поехавшей голове он, наверное, в восторге от того, что на этот раз это Рин гонится за ним. Жаль только, что это продлится недолго.       От возбуждения, вызванного охотой на своего омегу, у него слюна стекает по подбородку, и уже второй раз за день он чувствует, как погружается в это почти безумное состояние потока. Только теперь это не матч. И цель совсем иная. Это совсем другая разновидность дикости — жгучее желание, яростный импульс. И охотничий инстинкт внутри него превращается в чистое, непреодолимое вожделение.       Рин чувствует каждый удар сердца — как каждая камера перекачивает кровь, как она уносится по артериям и гулко отдаётся в барабанных перепонках. Даже когда он ускоряет темп, его тело странно расслабляется, и он сам не замечает, как его язык вываливается изо рта. Это вызов, которому он отдается без остатка, и его рептильный мозг берёт контроль, не оставляя места мыслям.       Это просто пиздец как охуенно.       Он больше не отпустит Исаги.       Но сначала ему нужно поймать его.       Он изучил Исаги вдоль и поперёк — по всем его спортивным параметрам. Его мозг и менталитет не имеют себе равных, но по физике он Рина никогда не превосходил. Максимальная скорость и разгон у Исаги — в лучшем случае средние, даже среди других игроков «Blue Lock». Его сила — в выносливости и умении грамотно распределять энергию: он знает, когда сбавить темп, а когда выложиться на максимум.       В отличие от матча, здесь Исаги с самого начала взял полноценный спринт — у него не было другого выбора. Рин уже серьёзно сократил дистанцию, и с его длинными ногами у Исаги осталось около одной минуты, прежде чем он окажется у него в руках.       Одна минута до того, как Исаги будет вынужден думать — если уже не начал. Одна минута до того, как любая идея, которую он состряпает, начнет воплощаться. Именно этого Рин и хочет — заставить Исаги раскрыть свой тщательно продуманный план, а потом разрушить всё, что тот задумал. Рин не собирается соревноваться в тактике, как будто это шахматы. Ему достаточно просто позволить телу действовать инстинктивно. Плевать, как всё закончится, — красиво или грязно — если в итоге его узел окажется глубоко в заднице Исаги.       Но если Рин всё это знает, значит и Исаги тоже. Вот почему, когда Исаги сворачивает в один из глухих, редко используемых коридоров подальше ото всех, Рин сразу видит его план. Здание «Blue Lock» — это длинные, узкие коридоры, ведущие в самые разные помещения: спальни, столовые, тренировочные и аналитические залы. Каждый из таких коридоров ведёт в тупик, и это означает неминуемую поимку Исаги.       В самом центре этого невероятно большого и высокотехнологичного здания расположен гигантский стадион с полноразмерным полем и трибунами на тысячи зрителей. Именно туда и рвётся Исаги — на огромное открытое пространство, где его будет нелегко прижать. Но и укрыться ему там тоже не удастся. Его пространственного чутья хватит ненадолго, когда они останутся один на один.       Исаги мчится вперёд и с размаху распахивает двойные двери в раздевалку, сбивает по пути урну — Рин перепрыгивает её, буквально наступая ему на пятки. Они пролетают через раздевалку и выбегают в тоннель, ведущий на поле. Исаги распахивает последнюю дверь, и они сломя голову вылетают наружу. Прямо на стадион. Прожекторы не включены, но солнце пока ещё не скрылось окончательно. Света хватает, и Рин видит всё — особенно Исаги.       Свежий, прохладный воздух нисколько не помогает Рину усмирить пыл, когда они вылетают на середину поля. Исаги резко бросается вправо прямиком к воротам — но что бы он ни задумал, они никогда этого не узнают, потому что Рин сейчас его настигнет.       Он не хватает Исаги и не тянет назад — просто врезается в него всем телом и сбивает с ног. Они катятся по земле, сплетясь потными телами, пока Исаги брыкается, дёргается и царапает Рина, отчаянно пытаясь вырваться из его хватки. Рин прижимает того к траве, оседлав одно бедро, в то время как другое обхватывает его талию — и Исаги бьёт его пяткой в спину. Грубым толчком Рин валит Исаги на землю, с глухим ударом вышибая воздух из лёгких, и прижимает ладонь к его горлу. Он не сжимает пальцы — просто держит руку на шее. Как напоминание.       Предупреждение.       — Блять! — хрипит Исаги, обеими руками хватаясь в запястье Рина и пытаясь отцепить его от себя. — Больно же, придурок.       Он царапается и вяло извивается, почти выдохшийся — но всё равно борется, отказываясь сдаваться.       — Как далеко ты собирался съебаться?! — рычит Рин, тяжело дыша.       Всё ещё восстанавливая дыхание, Исаги прямо смотрит в глаза Рина:       — Нельзя же позволять любому… ааа… похотливому альфе лапать меня.       Одно лишь упоминание о любом альфе приводит Рина в ярость, и из его груди вырывается рычание. Мысль о чужих руках на Исаги, о том, что кто-то другой может овладеть им, доводит его до бешенства. Этот Исаги — распластанный на спине, с волосами, разметавшимися по траве, с румянцем на шее и припухшей от укусов губой — весь его. Мир уже знает, что они — соперники. Пусть теперь узнает и то, что Исаги принадлежит ему. Безоговорочно.       Исаги издает лёгкий смешок с придыханием, и от этого мягкого, мелодичного звука Рин вздрагивает, точно пёс, услышавший слово «вкусняшка». Исаги резко подаётся бёдрами вверх, вдавливаясь в Рина, прогибаясь в спине, чтобы попытаться сбросить его с себя.       — Долго ж ты за мной гонялся.       Рин двигается ему навстречу, упираясь эрекцией в мягкую впадину у основания бедра, и обжигающая вспышка удовольствия прокатывается вверх по позвоночнику. Его бельё уже липкое от количества выделяемого предэякулята, тело подсказывает ему, что он более чем готов, и Рин не может не почувствовать, как возбуждённый член Исаги упирается ему в бедро.       Он смотрит на Исаги сверху вниз, не отрывая взгляда, и начинает тереться сильнее, в погоне за эйфорией, двигая бёдрами во влажных от пота шортах.       Гон обрушивается на него всей своей мощью, пока он теряется от ощущения жара тела Исаги, извивающегося под ним. Он скорее замечает, чем чувствует, как струйка слюны тянется изо рта и капает на щёку Исаги. Тот морщит нос, но Рин не обращает на это внимания — просто наклоняется и слизывает её. Но на этом он не останавливается — продолжает облизывать его лицо, жадно пробуя вкус его пота и запаха, будто под гипнозом.       Рину требуется больше времени, чем обычно, чтобы осознать сказанное Исаги и вспомнить, что тот вообще открывал рот. Когда до его заторможенного мозга наконец доходят слова — будто произнесённые сквозь толщу воды, — он выдает запоздалый ответ, прижимаясь губами к его челюсти:       — Мне нравится играть со своей едой.       — Сожрать меня собрался? — дразнит Исаги, выдыхая Рину в ухо низким голосом, пока тот зубами осторожно прикусывает его шею. — Тогда давай.       Исаги обмякает. Он перестаёт упираться в Рина, его руки опускаются на землю рядом с головой, а нога, прежде обвивавшая талию, соскальзывает. Он поворачивает голову в сторону, демонстрируя уязвимую, непомеченную зубами шею — словно предлагая её Рину в дар.       Рин может и не в себе, но гон ещё не лишил его разума. Последнее, что ему нужно, — это блядское разрешение Исаги на то, что он и так собирается сделать. Исаги точно не тот, кто здесь главный. На Рина не сработает этот номер с притворной покорностью. Он не собирается расслабляться, чтобы Исаги снова улизнул. Рин не двигается, он даже на сантиметр не ослабляет хватку — только чуть отстраняется, чтобы Исаги мог видеть его лицо и понял, насколько он не ведётся на эту херню.       — Может, хотя бы переместимся куда-нибудь… поукромнее?       Теперь Исаги просто тянет время. Рин это понимает — тот пытался выжать из этой ситуации ещё одно преимущество, когда вёл его сюда. Ему и правда не по себе здесь, на открытом пространстве. Всё внутри требует укрытия, какого-нибудь тихого, надёжного места, где они могли бы спрятаться вдвоём. А здесь — ни уединения, ни уюта. Слишком открыто, слишком уязвимо. И если вдруг что-то случится, защитить их будет куда труднее.       Может, ему было бы больше дела до этих вещей, если бы член не ломило так сильно от того, как нестерпимо хочется выпустить узел.       Исаги, должно быть, тоже чувствует это — ещё одна перемена внутри Рина. Потому что стоит тому податься вперёд, собираясь снова вцепиться в него, как Исаги начинает отбиваться: упирается ладонью в его лицо, пытаясь оттолкнуть. Но Рин сыт по горло его глупым упрямством.       Одним резким движением он одолевает Исаги: перехватывает запястья и фиксирует их одной рукой над его головой. Свободной рукой он раздвигает ему ноги — так, чтобы самому удобно устроиться между ними и больше не получить пинка.       Здесь, на открытом пространстве, концентрация феромонов снижается, поэтому Рин склоняется над Исаги, придавливая его всем телом, будто запирая в клетке, и замирает в миллиметре от его губ, наполняя воздух между ними густым запахом гона. Он не отрываясь следит, как Исаги вынужденно вдыхает его, как у него дрожат веки и спина выгибается, отрываясь от земли.       — Ммм… Рин! — стонет Исаги сдавленным голосом, и на этот раз правда сдаётся, становясь совершенно покорным. Он тает под ним, реагируя так, как и должен был откликаться на альфу в гоне — его конечности вялые и расслабленные, тело готово отдаться.       Рин впечатлён тем, что Исаги смог сопротивляться так долго. Он слышал об этом разве что в новостях и в чужих историях — как феромоны течки и гона могут сводить с ума… порой воздействуя даже сильнее на тех, кто сам не в цикле.       Но сейчас в этом нет никакой нужды, когда Рин так легко может провести свободной рукой вниз по животу Исаги, подцепить пальцами пояс шорт и белья и стянуть всё за пару резких движений.       Ёбаный ад. Он и подумать не мог, насколько сильно эти два слоя удерживали его запах. Исаги всё ещё твёрдый и истекающий смазкой, и Рин закатывает глаза от волны чистой эйфории, что обволакивает его разум.       И теперь, когда Исаги полностью обнажён, Рин улавливает едва заметное изменение в его аромате. Его нос морщится от кисловатого привкуса, который появляется в запахе. Если Исаги вдруг передумал, Рин не уверен, что вообще сможет остановиться.       И всё же он притормаживает, ладонь замирает на бедре Исаги, но пальцы нетерпеливо впиваются в кожу.       — Какого хуя ты вдруг так разволновался? — шипит Рин, почти касаясь его губ, наблюдая, как Исаги судорожно зажмуривается и хмурит брови.       Феромоны Исаги мгновенно успокаиваются, стоит только Рину замереть.       — Я просто… Ты хотя бы знаешь, как это делается?       — Блядь, на кого я, по-твоему, похож?       — Эм… — Исаги приоткрывает один глаз, оглядывает его с ног до головы. — На здоровенного девственника…       Только Исаги умеет так виртуозно довести его до белого каления. Его сомнения — будто Рин не разбирается в собственном гоне, не знает, как работает секс, или как укрощать строптивого омегу, которому, похоже, жить надоело — заставляют Рина стиснуть зубы так, что ломит челюсть.       Рин — единственный, кто знает об Исаги всё. Они ближе, чем кто-либо, и понимают друг друга с полувзгляда на поле. Противоположности, что идеально сходятся — постоянно подталкивают друг друга, раздражают и заставляют идти вперёд.       В голове у него начинает формироваться мысль — и вместе с ней встаёт на дыбы уродливый монстр: если Исаги так беспокоится о его опыте, не значит ли это, что у него самого он уже есть? Рин даже не задумывался о том, что какой-то альфа посмел бы прикоснуться к его омеге своими грязными, недостойными руками.       Когда это могло случиться? До того как они встретились? Или кому-то хватило наглости украсть то, что принадлежит Рину, прямо у него из-под носа? Это кто-то из «Blue Lock»? Или иностранный игрок? Неужели это немецкий гондон с которым объединился Исаги? Рин их убьёт. Плевать на всё. Он прикончит любого, кто тронул Исаги, уничтожит и сотрёт с лица земли.       Исаги всхлипывает и съёживается под ним, стараясь стать меньше, когда ядовитая ярость Рина наполняет пространство вокруг. И весь этот гнев в долю секунды обращается на Исаги:       — Сука, ты с кем-то ещё успел покувыркаться?! — рычит он, кидая острые, как лезвие, обвинения.       — Что? Ни с кем! — Исаги дёргается, пытаясь вырваться из его хватки, но Рин воспринимает это как попытку сбежать и сжимает его запястья так сильно, что наверняка останутся синяки. Он оскаливается, как зверь. — Господи, Рин! Успокойся, чудовище. У меня это впервые, вот почему мне страшно!       Рин немного сбавляет напор после этих слов, но понимает, что не отпустит ситуацию, пока сам не убедится до конца. Он всё ещё должен доказать своё право. Поэтому ладонь, сжимающая бедро Исаги, опускается ниже, пока не касается влажности между ног. Пальцы Рина легко скользят по коже, благодаря смазке, вытекающей из Исаги; он собирает скользкую жидкость у входа, прежде чем без всякого предупреждения ввести два пальца в насквозь мокрую дырку Исаги.       Исаги пронзительно стонет от резкого вторжения и раздвигает ноги, позволяя Рину проникнуть глубже. Для того, кто так много ныл и тянул время, тот выглядит чертовски готовым его принять.       Это странное, почти нереальное ощущение — чувствовать свои пальцы внутри другого. Знать, что никто никогда не добирался туда вот так, кроме, разве что, самого Исаги. Внутри у него так тепло, мягкие стенки плотно сжимаются вокруг пальцев, и Рин стонет при одной только мысли о том, как это будет ощущаться на его члене. Он привык к колючести Исаги и язвительному языку, а сейчас каждая новая грань, которую он открывает, обезоруживает его.       Как, например, лицо Исаги, которое вспыхивает пугающе ярким румянцем, или то, как он открывает рот, но не издаёт ни звука. В уголках его глаз начинают скапливаться слёзы, и он смотрит на Рина во все глаза. Его руки, зафиксированные над головой, бьются в захвате Рина — то сжимаются в кулаки, то раскрываются, будто он ищет, за что ухватиться, чтобы не потерять себя. Он дёргается, как пойманный кролик в пасти голодного волка, прежде чем сдаться и начать покачивать бёдрами, навстречу руке Рина.       — Рин… — сдавленно стонет Исаги, и это звучит как мольба, чтобы Рин сделал что-нибудь, что угодно, а не просто пожирал его взглядом, и…       О! Рина захлёстывает возбуждение от чувства власти над ним.       В этот момент он начинает ритмично работать пальцами — вводит их и вытаскивает, чувствуя, как Исаги сжимается вокруг него, не отпуская, будто тело само втягивает его глубже. Рину не составляет труда ввести третий палец, проникнуть глубже и оставить свои отпечатки на каждом сантиметре Исаги. Звуки, с которыми его пальцы скользят внутри — откровенно пошлые, чавкающие хлюпанья, которые не могут заглушить даже рваные, хриплые стоны Исаги.       А запах… чёрт возьми, этот запах… Словно липкие, сладкие струйки тающего мороженого, стекающие по руке в летний зной. У Рина рот наполняется слюной, пока он жаждет попробовать этот вкус прямо из источника.       Раз уж Исаги, как жалкая плакса, умоляет о большем — Рин даст ему нечто особенное.       Убедившись, что он не рискует выпустить узел впустую, Рин отпускает запястья Исаги, вынимает пальцы из его задницы и откидывается назад, садясь на пятки. Он обхватывает обеими руками талию Исаги и тянет вверх на себя — так, что спина Исаги ложится на бёдра Рина, а задница оказывается на уровне его глаз.       — Что ты делаешь?! — вскрикивает Исаги с явной паникой в голосе, размахивая ногами и пытаясь прикрыться. Даже несмотря на смущение от того, что Рин видит его самые интимные места, его дырка всё равно сжимается, выделяя ещё одну густую каплю смазки, которая тянется по промежности и стекает до самой мошонки.       Рин бы и рад ответить, если бы ещё мог пользоваться той частью мозга, что отвечает за речь — но вместо слов из него вырывается низкое, угрожающее рычание, от которого Исаги начинает жалобно всхлипывать. Одной рукой Рин крепко обхватывает Исаги за талию, не давая ни шанса вырваться, а другой удерживает бедро, отводя его в сторону. Он опускает голову и широко ведёт языком по влажной ложбинке между ягодиц.       Запах Исаги ничто по сравнению с тем, какой он на вкус.       Как спортсмен, Рин даже не думал употреблять что-то, что нарушило бы контроль над телом и разумом — но на смазку Исаги он мог бы подсесть. Это чистый нектар для его вкусовых рецепторов — густой, тягучий, как мёд, но легко скользящий по горлу, и это ещё больше разжигает в нём пламя желания. Он в опасной близости от того, чтобы стать Пожирателем лотосов и вылизывать Исаги до конца своих дней.       Он берёт столько, сколько ему вздумается, губами и языком дразня его анус — покусывает и ласкает эту чувствительную, тонкую кожу. Он никогда раньше не делал ничего подобного и даже не думал, что захочет — хотя он и чёртов альфа-подросток. Но сейчас в нём нет ни капли сомнений — будто это у него в крови. Язык скользит по Исаги, то обводя его анальные мышцы по кругу, то проникая внутрь самым кончиком.       Несмотря на неопытность, из-за которой так переживал Исаги, сам он, похоже, получает настоящее удовольствие от того, что делает Рин. Снизу доносится поток мяуканья и сбивчивого скулежа — эти звуки только сильнее подстёгивают Рина. Ногти скребут по его руке, обвившей Исаги за талию, царапая кожу и без слов умоляя о большем.       От ногтей Исаги по коже пробегают колючие мурашки — и это заводит до дрожи. Он сжимает бедро Исаги и ещё раз проводит по его дырочке всей плоскостью языка, прежде чем проникнуть внутрь, раздвигая расслабленное кольцо мышц, чтобы облизать его изнутри. Он бесстыдно стонет, начиная трахать Исаги языком и поглощая каждую каплю слика с жадностью, которой никогда раньше не испытывал.       — П-подожди, — вскрикивает Исаги, привлекая внимание Рина к своему лицу, мокрому то ли от пота, то ли от слёз. Он всё ещё хватается за руку Рина, а другой тянется вверх, срывает траву и зарывается пальцами в землю, пытаясь найти опору. — О боже! Я сейчас кончу!       Рин даже не думает останавливаться или сбавлять темп — продолжает погружать свой язык в его дырку, чувствуя, как с подбородка капает смазка. Хриплые стоны Исаги становятся громче и громче, эхом разносясь по пустому стадиону, пока он приближается к грани. Он снова выкрикивает имя Рина, но тот всё ещё хочет подтолкнуть его дальше — хочет заставить умолять и плакать, попробовать на вкус его слёзы и полностью уничтожить его.       «Давай, давай, давай!» — Рин подстёгивает его мысленно. Альфа в нём наслаждается каждой каплей удовольствия, которую он вытягивает из своего омеги. Бёдра Исаги резко вздрагивают, врезаясь в грудь Рина, как раз в тот момент, когда тот напрягает язык, глубже проникая внутрь. И прежде чем Рин успевает сообразить, Исаги запрокидывает голову и кончает себе на живот. Он замирает, когда отверстие сжимается вокруг его языка, пульсируя от силы оргазма. От этого ощущения Рин широко распахивает глаза, а член откликается болезненным толчком.       Пока Исаги медленно приходит в себя, Рин осторожно опускает его на землю и тыльной стороной ладони вытирает со своего лица остатки слика. Он с жадностью пожирает взглядом то, во что превратил Исаги — весь этот беспорядок, которого он добился, используя только язык. Глаза Исаги всё ещё закрыты, когда Рин располагается между его обмякшими ногами и ползёт вверх по его телу, чтобы нависнуть над ним.       Тот, скорее всего, всё ещё слишком чувствителен после оргазма — но Рину плевать. Это не Исаги в гоне. Это не его всё это время оставляли без внимания. Теперь Рин берёт своё.       Глаза Исаги наконец приоткрываются — как раз в тот момент, когда Рин спускает шорты, чтобы освободить свой пульсирующий член: налитый, тяжёлый, готовый заполнить этого несносного щенка, лежащего под ним.       — Подожди, — слабо протестует Исаги, когда Рин прижимает его колени к груди и упирается головкой члена в его дырку. Руки Исаги хватаются за его плечи, он опускает взгляд вниз, туда, где их тела соприкасаются, и глаза расширяются, когда он впервые по-настоящему видит Рина обнажённым. — Я же только что кончил!       Рину определённо нравится взгляд ошеломлённого омеги. У Рина большой — он это и так знает. По крайней мере, куда больше, чем у Исаги. Это не то чтобы честное соревнование, если учесть, что их вторичные гендеры изначально заточены под совершенно разные функции. Но если бы это было оно — он бы выиграл.       — Заткнись, эгоистичный придурок, — рычит Рин, нахально качнув бёдрами и вдавливаясь головкой ноющего члена в его дырочку. — Это я сейчас в гоне, так что выполняй свою ебучую функцию и удовлетворяй меня — или я прибью тебя.       — Да пошёл ты! — Исаги резко втягивает воздух, когда Рин проникает в него, и обвивает его шею руками, притягивая ближе.       Они снова лицом к лицу, и Рин отчётливо видит возбуждение в его ярких глазах, которые смотрят на него из-под тяжёлых век.       — Я не просил тебя вылизывать мне жопу, как какого-то извращенца, — шипит Исаги у самых его губ, нарочно провоцируя Рина.       — Пизди, пока можешь, — скалится Рин и тут же вбивается до упора одним мощным толчком, так сильно, что из обоих вышибает воздух из лёгких.       На миг перед глазами у Рина темнеет от ошеломляющего ощущения: тугое, пульсирующее тепло с блаженным трением обволакивает его целиком. Это ничто по сравнению с тем, как Исаги сжимался на его пальцах или на языке, и в миллион раз лучше, чем собственная рука, грубо гоняющая ему. Этот влажный жар, захватывающий его изнутри, — нечто, чего он больше нигде не найдёт.       Их дыхание становится сбивчивым и дрожащим, они тяжело дышат друг другу в приоткрытые рты в тишине, воцарившейся вокруг них. Смотрят друг на друга — в этот странно интимный момент — и, кажется, одновременно осознают, чем именно они сейчас занимаются.       «Сексом», — услужливо замечает мозг Рина.       Он занимается сексом. Во время гона. С Исаги Йоичи. С тем, кто засел у него в голове и вытеснил оттуда всё остальное. Кто является той самой причиной, по которой они сейчас валяются в траве. Но чувство, что сейчас поднимается в нём, — то же самое, что он испытывает во время игры. И этот выброс адреналина начисто сносит крышу. Он хочет сохранить это ощущение. Он хочет оставить Исаги себе.       Похоже, Исаги действительно умеет читать мысли — потому что его рука соскальзывает со спины и обхватывает лицо Рина, прижимаясь к щеке тёплой ладонью. Пока он не успел сказать что-нибудь глупое — например, произнести имя Рина самым нежным, трепещущим голосом, Рин резко подаётся вперёд, стирая последний миллиметр между ними, и впечатывается в его губы.       Они сливаются в жадном поцелуе — язык, зубы, горячее дыхание, вырывающееся прямо друг другу в рот, когда сердце Рина бешено колотится в его груди. А может, это сердце Исаги. Сложно разобрать, когда они прижаты друг к другу всем телом — так близко, что он уже не чувствует, где заканчивается сам и начинается Исаги. Тем временем руки Исаги блуждают по рельефным мышцам его спины, пальцы зарываются в пряди волос на затылке Рина, и запястья трутся о его брачную железу. Их запахи смешиваются в нечто новое — в аромат, что ясно даёт понять: Исаги теперь его.       Исаги скулит и нетерпеливо ёрзает бёдрами, поднимает ноги и забрасывает их на спину Рина, покачиваясь ему навстречу. Рин двигается инстинктивно — упирается одной рукой рядом с головой Исаги, почти полностью выходит, оставляя внутри лишь головку, а затем со всей силой, со звонким шлепком вбивается обратно — так, что Исаги начинает царапать ему спину.       Рин снова и снова повторяет движение, напрягая ноги, пока привыкает к невыносимо сладкому ощущению — сексу с Исаги. Его темп выравнивается, становится жёстким — таким, от которого у них обоих останутся синяки, как доказательство того, насколько они безрассудны и ненасытны друг другом.       — О, чёрт, это… аааа! Рин-нх… ещё! Так хорошо! — Исаги не замолкает ни на секунду, задыхаясь стонами прямо Рину в рот.       Они слипаются кожа к коже, жар исходит от разгорячённого тела Исаги, прижатого к нему; мышцы дрожат, когда он изгибается под Рином, двигаясь с ним в такт. Несмотря на боль во всём теле, они не сбавляют темп. Их тела покрыты красными и фиолетовыми пятнами, которые они оставили друг на друге в игре. У Исаги перехватывает дыхание, он распахивает рот, когда Рин попадает в ту самую точку внутри, и их взгляды встречаются в едином экстазе.       Ногти вонзаются Рину в бока, царапают вниз по спине, оставляя жгучие борозды, которые, как он надеется, останутся навсегда. По позвоночнику пробегает разряд, у него перехватывает дыхание, и он рычит сквозь зубы проклятие.       — Ебать, Исаги, — Он подчёркивает это особенно жёстким толчком бёдер, выбивая из Исаги весь воздух, пока тот не запрокидывает голову и не вжимается в него, подставляя шею — и Рин не может оторвать взгляда.       Он больше не хочет тратить силы на поцелуи, отрывается от губ Исаги и ведёт приоткрытым ртом вниз, скользя по вспотевшему горлу. Присасывается к коже — не настолько близко, чтобы коснуться брачной железы, но достаточно, чтобы дыхание Исаги перехватило от этого намёка.       Рин жадно втягивает запах Исаги, не в силах усмирить желание пометить его. Покусывания становятся беспорядочными, будто он обезумевший пёс, которому кинули мясо. Каждый раз, когда он впивается зубами в пульсирующую вену, Исаги сжимается вокруг него так сладко, словно хочет затянуть его глубже.       Знакомое раздражающее покалывание в носу предупреждает его за секунду до того, как тёплая влага стекает по верхней губе. Он замирает лишь на миг, глядя, как капля крови капает на шею Исаги, — и тут же слизывает её, позволяя металлическому вкусу подтолкнуть его к новому, резкому толчку.       Рин срывается на глухой стон — жар разгорается внизу живота по мере приближения оргазма, и он гонится за этим чувством. Его узел вот-вот сформируется, и альфа подначивает его — он почти у цели, всего в шаге от того, чего жаждет всем телом — и…       — Так вот чем вы, парни, тут заняты, — раздаётся насмешливый голос, грубо вырывая Рина из того маленького мирка, в который они с Исаги успели погрузиться.       Рин резко наклоняется, накрывая Исаги своим телом, из горла вырывается звериный рык, а губы дёргаются в оскале. Звук получается таким свирепым, что даже для него самого звучит нечеловечески — это заставляет Исаги всхлипнуть, и крепче вжаться в него, уткнувшись лицом в его шею.       Рин обвивает его защитной хваткой, пока оглядывается, выискивая того, кто осмелился потревожить их. Взгляд цепляется за силуэты четырёх человек, стоящих вдалеке у входа в туннель. Он не может разглядеть лиц, но сквозь пелену ярости он чувствует мускусный запах другого альфы, в котором нарастает злость, готовая прорваться наружу и вступить в бой.       — Съебите, — рявкает Рин, и на шее у него вздувается вена. Он с силой бьёт ладонью по земле рядом с головой Исаги, стараясь закрыть его собой как можно больше.       Может, он и правда был идиотом, раз начал всё это посреди открытого поля, где любой мог их застукать, но эти непрошеные гости, которые до сих пор стоят там и пялятся, должно быть ебанутые самоубийцы, лишённые инстинкта самосохранения. Всё, что Рин сейчас знает — если они не уйдут, и ему придётся оторваться от своего омеги, он без колебаний выкрасит это поле свежей кровью. А может, после этого заявить на Исаги свои права будет даже приятнее.       — Рин… — хрипло произносит Исаги ему в шею и тут же впивается зубами в плечо, требуя внимания. Рин не может сказать, понял ли он, что у них появились зрители, — но если Исаги всё ещё в неведении, он сделает всё, чтобы так и оставалось.       Он не смотрит на Исаги, не отрывая взгляда от фигур впереди, следит, чтобы они не посмели подойти ближе. Его бёдра продолжают двигаться в медленном, размеренном ритме, заставляя Исаги резко выдыхать каждый раз, когда он вжимается в него. Мысль о том, что он по-прежнему доставляет удовольствие своему омеге, немного успокаивает затуманенный гоном мозг — он держит Исаги отвлечённым и покорным, даже если рядом угроза.       — Может, стоит проверить, в порядке ли Исаги? — обеспокоенно спрашивает другой голос.       Определённо, это угроза.       Как будто они и правда думают, что могут отнять у него Исаги. Как будто он не тот, кто лучше всех может позаботиться о нём. Как будто не Исаги всё это начал. Чтобы доказать, насколько они заблуждаются, Рин наваливается на него ещё сильнее и резко толкается бёдрами вперёд, вбиваясь в него с силой.       — Рин! Ещё! — выкрикивает Исаги, такой послушный, такой податливый, такой идеальный. Он цепляется за Рина, умоляя ускориться — даже не подозревая, почему тот сбавил темп.       — Впрочем, неважно…       Рин снова рычит, на этот раз громче, — ногти с силой впиваются в дёрн. Если слова не помогают — он заставит их уйти. Он изливает свои феромоны ярости в воздух, насыщая его таким отвратительным запахом, что любого альфа-самца могло бы стошнить.       — Фу, боже… Никто не собирается забирать у тебя Исаги, Рин. Мы просто хотели убедиться, что вы оба в порядке.       Если они пытаются казаться безобидными, то зря вообще открыли рот — у них не было ни малейшего права произносить имя Исаги своими вонючими пастями.       Рин прищуривается, и, повышая голос, рявкает:       — Свалите. Живо.       — Можно мы уже уйдём? Мне точно не нужно было это видеть, и его феромоны просто отвратительны. Не понимаю, как Исаги это терпит.       — Эм… Ну, мы, пожалуй, передадим Эго, что вы оба… заняты.       — Пока, Рин-чан! Только не сломай Исаги, пожалуйста!       Рин не сводит с них взгляда, когда они медленно отступают, и прислушивается к шагам, пока те скрываются из виду. Как только он убеждается, что они не вернутся, он выскальзывает из Исаги, переворачивает его на живот и тут же вбивается обратно.       Он сам виноват, что их прервали, и теперь он собирается это исправить. Больше нельзя терять время. Он должен заявить права на омегу, и сделать это немедленно.       Рин снова наращивает темп, двигаясь с безжалостной настойчивостью — пальцы вцепляются в бёдра, удерживая Исаги на месте, пока его член с каждым резким толчком погружается внутрь до самого основания. Его плечи всё ещё напряжены, сердце стучит так яростно, что отдаёт в горло.       Исаги начинает двигаться в такт, подмахивая ему навстречу, выгибая спину, как кошка — зрелище, от которого Рин облизывает нижнюю губу. Загривок Исаги блестит от пота, покрасневший и открытый, словно мишень, в которую Рину так и хочется вцепиться зубами.       — Исаги, — хрипло выдыхает Рин, когда его движения становятся сбивчивыми от нарастающего оргазма. Он наваливается сверху, прижимаясь вспотевшим торсом к спине Исаги, запирает его в своих объятиях и утыкается лицом в шею. Пьянящий цитрусовый аромат Исаги обволакивает горло, проникая в грудь, стекает в лёгкие. Его узел начинает раздуваться, всё сильнее растягивая вход — пока Рин с силой не вдавливает его внутрь.       — А-а! Я… я не могу… Альфа! — Исаги тянется, чтобы вцепиться в запястье Рина, когда всё его тело содрогается. От распирающего узла он срывается на крик, сжимаясь вокруг Рина, — член дёргается, разбрызгивая сперму на траву, пока его накрывают волны удовольствия. — Блядь!       — Исаги, — выдыхает Рин в последний раз, и вонзается зубами в брачную железу омеги, захватывая чувствительную кожу. Он делает ещё несколько резких, неровных толчков, пока пульсирующее, горячее нутро Исаги, обволакивающее его член, доводит Рина до края — и он кончает с приглушённым стоном. Сперма толчками выстреливает в Исаги, а узел запирает их, надёжно удерживая всё внутри.       Исаги извивается под ним, и Рин крепче сжимает зубы на его шее, удерживая в ловушке, полностью подчиняя себе. Дышать становится тяжело, но Рин не отпускает — он продолжает изливаться до последней капли, оставляя метку снаружи и внутри.       Исаги прерывисто вздыхает, его тело обмякает под хваткой челюсти Рина, что до сих пор сжимает его шею, словно тисками.       Только когда Рин приходит в себя после эйфории, гон временно утихает, насыщенный тем, что он завязал и заявил права на Исаги, — он, наконец, поднимает голову, чтобы посмотреть на него. Глаза Исаги закрыты, а лицо будто светится блаженством — и от этого сердце Рина замирает в груди.       Он укладывает их набок и прижимается к Исаги сзади, обнимая его всем телом, словно защищая, — готовый просто ждать, пока узел не спадёт. Он знает: это ненадолго, приступ похоти вот-вот снова вырвется из-под контроля. Но сейчас он просто растворяется в сладком облегчении, накрывшем его с головой. Это первый раз за долгие недели — а может, и месяцы — когда он может по-настоящему расслабиться.       Рин крепко прижимает его за талию обеими руками и проводит языком по его шее, ощущая неровности на коже — отпечатки собственных зубов, подтверждение того, что метка настоящая и никуда не делась.       Он не засыпает, но погружается в блаженную дрёму, пока узел медленно сдувается. Когда реальность понемногу возвращается, он замечает, как плечи Исаги подрагивают — тот отчаянно пытается сдержать смех.       — Ты что, урчишь? — задыхаясь, спрашивает Исаги, пытаясь заглянуть через плечо. — Это… умилительно.       Стоит ему это озвучить, как Рин улавливает: из глубины горла доносится низкое, довольное урчание — будто тело само издаёт этот звук, не в силах сдержать удовлетворения. Он ещё не восстановил способность говорить, поэтому просто кусает Исаги за плечо.       — Ай, ладно-ладно, я понял, — хихикает Исаги и начинает ёрзать в объятиях Рина, пытаясь развернуться — теперь, когда узел спал, они наконец могут разъединиться. — Может, мы хотя бы переместимся куда-нибудь? Куда угодно — только не тут.       Рин не торопится отпускать Исаги, медленно разжимает руки, садится и заправляет себя обратно в шорты. Им обоим необходим душ — они вспотевшие и перепачканные друг другом. А у Рина снова просыпается зверский аппетит.       Когда Рин больше не прижимается к нему всем телом, Исаги съёживается, инстинктивно прикрывая пах — он всё ещё полностью голый. Рин замечает отброшенные в сторону трусы и шорты — те самые, что сдёрнул с Исаги раньше, — и протягивает их ему.       — Спасибо. — Исаги кривится, натягивая грязную одежду. — Наверное, нам нужно найти какую-нибудь свободную комнату…       Он резко замолкает, пытаясь встать, и тут же пошатывается — его ноги слишком слабы и не слушаются. Исаги нервно усмехается и отводит взгляд, не в силах вынести неловкое молчание.       Глядя на то, как Исаги ёрзает на земле, Рин невольно задумывается: у него ведь уже должно было быть своё идеальное логово — вместо этого холодного металлического ящика, в котором он заперт. Раньше это его не напрягало — пока он не захотел найти какое-нибудь укромное, тёплое место, где можно было бы спрятаться вместе с Исаги.       Даже если бы они не были в «Blue Lock», он не уверен, где вообще могли бы быть вместе. Дом Рина — не вариант. Особенно та комната, которую он когда-то делил с братом. У Исаги, наверное, есть уютное гнёздышко в его спальне — где бы он ни жил, — и звучит это, на самом деле, чертовски неплохо.       Наконец определившись, Рин подхватывает Исаги с земли: одной рукой поддерживая его под коленями, а другой обнимая за спину, и только тогда говорит:       — Пойдём в твою комнату.       Его голос звучит так хрипло, что ему приходится прокашляться.       Рин на самом деле не знает, где находится дом Исаги, но как-то раз уже оказывался у его двери — значит, сможет найти снова по запаху. А может, и нет — потому что в этот момент Исаги обвивает руками его шею, цепляясь за него, и Рин улавливает едва заметные изменения. С этим укусом на шее — Исаги теперь его. Принадлежит ему. Теперь это на нём, как клеймо — чтобы все видели.       Где-то внизу живота снова начинает тлеть ненасытное желание, и он ускоряет шаг, зная, что скоро оно вспыхнет, начнёт бушевать и жадно требовать ещё. Рин ведёт их через раздевалку обратно, а потом — по запутанным коридорам «Blue Lock», но внезапно останавливается, заметив чью-то фигуру в конце коридора — кто-то явно их ждёт.       Их уже во второй раз прерывают, и Рина бесит, что именно сейчас, когда у него гон, люди продолжают доёбываться до него. От нового присутствия Исаги напрягается у него на руках, и то ли дело в потребности защищать только что помеченного омегу, то ли в чём-то ещё — он прижимает Исаги к себе ещё крепче.       — О боже… — выдыхает Исаги так тихо, что это слышит только Рин, и опускает голову, пряча лицо у него на плече. — Камеры…       В этот момент Рин наконец осознаёт, кто именно их поджидает, и догадывается о том, что уже понял Исаги. Здание «Blue Lock» сверху донизу напичкано камерами — так что всё, что они только что вытворяли, почти наверняка было записано, и сейчас, скорее всего, крутится на экране в комнате наблюдения, где прячется Эго.       Даже если им чудом удалось не стать частью неловкой домашней порнухи — те придурки, что ранее застукали их, наверняка уже растрезвонили об этом каждому встречному.       Впрочем, Рину плевать. Он вообще никогда не заморачивался на бесполезные эмоции вроде стыда. Может, оно даже и к лучшему. Пусть все узнают, что Исаги Йоичи теперь занят. Навсегда.       Изначально Рину показалось, что они угодили в ловушку, и на мгновение он замирает в панике. Но когда она улетучивается, он окидывает взглядом Анри — в идеально выглаженной юбке-карандаш, с планшетом в руках и невеселой усмешкой, как будто она предпочла бы оказаться где угодно, только не здесь.       — Что ж, — начинает она, с обречённым вздохом заправляя прядь за ухо. Она почти не поднимает глаз, но Рина не интересует вежливость — он снова переводит взгляд на Исаги. — Пожалуйста, проследуйте в третий корпус. Комнаты и столовая полностью укомплектованы всем, что может понадобиться, пока вы… разбираетесь с этим. Остальных перевели в первое крыло — они уже начали подготовку к Чемпионату Мира среди юношей до 20 лет. Присоединяйтесь, когда закончите.       Рину не нужно повторять дважды. Не говоря ни слова, он разворачивается и уверенно идёт в сторону третьего корпуса — ту самую часть «Blue Lock», что раньше служила базой английской сборной в ЛНЭ.       — Можешь меня уже поставить, — говорит Исаги после нескольких долгих секунд молчания, когда становится очевидно, что Рин так ничего и не скажет. Он чувствует, как от Исаги прямо фонит нахальным довольством — тот уставился на него в упор, облизывает большой палец и стирает с его лица засохшую под носом кровь.       — Если бы у тебя изначально не было такого хилого телосложения, мне бы не пришлось тебя таскать. Мелкий сопляк. — Хрена с два Рин его отпустит.       Исаги фыркает, что-то бормочет про его грязный рот, а затем говорит:       — Ладно. Я вообще-то хотел поговорить с тобой ещё после матча — так что, думаю, это тоже сойдёт.       Он запускает пальцы в волосы на затылке Рина, медленно перебирая пряди. Теперь, когда Исаги получил полный доступ, он не может остановиться — тянется к Рину, трогает его, оставляет на нём свой запах.       — Хотя я не думал, что ты сразу меня укусишь. Не важно, в гоне ты или нет.       Исаги приподнимает бровь с немым упрёком, но Рин даже не думает оправдываться. Он вообще не задумывался, что собирается делать — или не делать. Всё, что им двигало, — это собственнический порыв, свернувшийся клубком в груди, жгучее желание изолировать Исаги и завладеть им целиком.       Он знает, что для альфы в гоне это нормально: но чтобы до такой степени, так навязчиво, почти по-звериному, — это уже чудовищно. И он не собирается держать это в узде.       Они не друзья. И не партнёры. Даже когда они носят одинаковую форму, термин «товарищи по команде» звучит слишком по-дружески. Одна только мысль о том, чтобы обсуждать гон, спаривание или — что ещё хуже — просить Исаги о чём-то, вызывает у него тошноту. И всё же…       Есть в нём что-то врождённое, живущее глубоко в костях. И он чувствует: то же самое есть и в Исаги. Ему никогда ничего особо не было важно, кроме брата и футбола. Но Исаги разжёг в нём пламя, и теперь он не отпустит его — будет рядом, ближе всех, и позволит этому нестерпимому жару, вспыхнувшему из-за Исаги, согревать их обоих.       Так что нет, они не друзья. Не партнёры. Чёрт, они даже никогда не будут чем-то таким приторным, как «бойфренды». Но соперниками — да. Они — настоящая пара.       — Не смог удержаться, да? — с притворным вздохом спрашивает Исаги, и Рина начинает бесить, с каким довольным видом он об этом говорит. — Ты ведь правда скучал по мне? Ты мог навестить меня в любое время, знаешь ли. И ты обычно так следишь за своим телом, а тут вдруг — резко вошёл в гон. Странно. Но теперь мы пара, и это навсегда, между прочим. Так что… О! Мне же родителям рассказать надо. Хорошо, что я принимаю противозачаточные.       Рин закатывает глаза, едва они входят в третий корпус, и направляется к спальням. Он почти забыл, до чего надоедливым бывает Исаги даже вне поля.       — Заткнись уже.       Он понимает, что сейчас его разум затуманен, поэтому способность анализировать ситуацию оставляет желать лучшего, — но всё равно не может отделаться от навязчивого ощущения, засевшего на краю сознания: Исаги точно ведёт свою игру. Слишком уж он прикидывается невинным — будто всё это не его вина.       Рин замечает хитрый блеск в его глазах на секунду позже, когда Исаги сжимает пальцы в его волосах в кулак, дёргает его голову в сторону и, опираясь на плечо Рина, вонзается острыми клыками в его шею.       Рину стыдно признаться, как у него подгибаются колени от укуса, но он быстро приходит в себя. Эффект от метки — мгновенный: резкая боль пронзает шею и разлетается по телу, словно ему на голову вылили ведро льда, — но уже через секунду это ощущение превращается в прохладный бальзам, охватывая все чувства. Исаги будто впрыснул в его ДНК частицу себя, и тот самый аромат их смешанных феромонов, который раньше сводил его с ума, теперь становится перманентным.       — Теперь мы на равных, — произносит Исаги, отпуская его шею и отклоняясь, чтобы взглянуть на его лицо.       На равных, значит. Словно ничья между двумя первыми номерами. Как две стороны одной медали. Как альфа и омега. Созданы дополнять друг друга — притягиваться и отталкиваться.       Четыре коротких слова — и Рин снова на взводе.       Сознание захлёстывает шквал образов: их тела раскачиваются в унисон, Исаги подаётся назад, а Рин вбивается в него. Как его бёдра двигались, будто он был в трансе. Как приятно было чувствовать под ладонями его голое, тёплое тело. И как легко было Рину заставить его задыхаться. Звуки, просачивавшиеся из Исаги, были до странности эротичными — и даже теперь, когда он уже поймал его, в груди Рина всё ещё горит желание загнать его снова, как изголодавшийся хищник.       Рин вталкивает их в первую попавшуюся комнату и бесцеремонно скидывает Исаги на кровать. Прежде чем тот успевает открыть рот и выдать очередную тупую реплику, Рин заползает сверху и нависает над ним.       — Ты сам это начал — так что не вздумай потом причитать или ныть.       Это всё, что Рин считает нужным сказать перед тем, как устраивается между охотно раздвинутыми ногами Исаги и целует его.       На этот раз всё происходит медленнее — гон постепенно поднимает голову, готовясь вырваться наружу. Язык Исаги скользит вдоль его, и эта мягкая, успокаивающая ласка внутри рта заставляет Рина сомкнуть веки. Он наклоняет голову, подстраивая угол, и углубляет поцелуй, сливаясь ещё теснее.       Сердце, ещё мгновение назад бьющееся спокойно, срывается в бешеный ритм — когда руки Исаги начинают блуждать по его торсу, оглаживая мышцы и впиваются ногтями в кожу. Когда подушечки пальцев касаются одного из синяков на его животе и надавливают до пульсирующей боли — Рин прикусывает нижнюю губу Исаги.       Тот тихо стонет в поцелуй и извивается, вжимаясь в матрас и сминая простыни. Он такой тёплый, такой маленький под ним — довольный тем, что Рин делает с ним всё, что хочет, и не сопротивляется. В животе Рина вспыхивает жар, когда Исаги снова вздрагивает, в этот раз случайно попадая коленом по бедру. Рин отстраняется — их губы отрываются друг от друга с тихим чмокающим звуком.       — Перестань ёрзать, — раздражённо выдыхает он.       — Я не могу! — скулит Исаги. — Это… это…       Он отворачивается, пряча лицо от Рина, и неразборчиво бормочет остаток фразы в подушку. Рин обхватывает его челюсть одной рукой и разворачивает обратно к себе.       — Говори нормально.       — Я сказал… вытекает… — сдавленно стонет Исаги и мечется глазами по комнате, изо всех сил избегая взгляда Рина. Тот продолжает смотреть прямо ему в глаза и наслаждается тем, что именно он заставляет Исаги так пылко краснеть.       — …твоя сперма… — наконец договаривает Исаги.       Словно он просунул руку Рину под рёбра и сжал сердце в кулаке — настолько ловко он играет этим чёртовым органом. Его омега — до отвращения милый. Кажется, это уже начинает становиться проблемой.       — Не смотри на меня с таким невинным выражением лица.       Несмотря на явное смущение, отражающееся на лице, Исаги всё равно смотрит на него снизу вверх и игриво хлопает ресницами.       — А как мне на тебя смотреть?       Рин знает, что сходит с ума из-за собственного гона. Но только сейчас до него доходит: в отличие от него — Исаги-то как раз думает трезво. Он полностью контролирует себя и прекрасно осознаёт, что делает — и что уже сделал. Гон Рина, несомненно, в определённой степени повлиял на него, но помимо этого Исаги точно знал, чего добивался с самого начала. Он намеренно пытался спровоцировать его и возбудить.       Рин морщит нос и сильнее сжимает его челюсть. Взгляд на секунду падает на манящие губы Исаги.       — Не изображай из себя жалкую покорную омежку. Я насквозь вижу этот коварный ум, что прячется за миленьким взглядом.       Губы Исаги кривятся в усмешке.       — Какой деспот, — огрызается он, пытаясь оттолкнуть его ладонь.       Блядь. С каким же кайфом Рин сотрёт с него эту вызывающую ухмылку.       — Скажу, пока ещё в состоянии связно говорить, — предупреждает Рин, почти вжимая его в матрас. — Ты не выйдешь отсюда, пока я не разрешу. Попробуешь сбежать ещё раз — выслежу и прикончу. Хочешь — кричи, умоляй, сопротивляйся сколько влезет, но знай: всё это только сильнее меня возбудит.       — Да-да, — парирует Исаги, отмахиваясь. — Давай, псих. Я же знаю, что того раза тебе было мало.       Рин рычит, когда в нём с новой силой взрывается желание, — и наклоняется, чтобы вновь с жадностью впиться в его рот.

***

      Никто не пытается скрыть свои откровенные взгляды, когда они выходят на тренировочное поле — спустя шесть дней. Четыре дня ушло на то, чтобы гон окончательно стих, ещё один день — на отдых Рина, и ещё сутки — на восстановление Исаги.       Разговоры и разминка тут же обрываются — все поворачиваются к ним. Рин без труда замечает, как в голове у Исаги проносится тысяча мыслей в секунду, пока тот изо всех сил старается держать голову прямо.       Бачира первым нарушает неловкое молчание: он с разбегу подлетает к Исаги и запрыгивает ему на спину.       — Исаги! Я уже начал думать, что ты оттуда не вернёшься. Ставил на то, что Рин запер тебя навечно.       Гон, может, и отступил, но Рин всё ещё на взводе, поэтому, когда кто-то прикасается к Исаги, независимо от его вторичного гендера, он с трудом сдерживает порыв оторвать ему руки. Тем не менее, он сдёргивает Бачиру с его омеги за шиворот и швыряет на землю.       Рин игнорирует взгляд, которым одаривает его Исаги, и делает шаг вперёд, прижимаясь к нему вплотную. Остальные начинают их окружать, и Рин бросает по сторонам острый взгляд, раздражённо хмурясь — будто сбросить Бачиру на землю было недостаточным предупреждением держаться подальше.       Это было плохой идеей. Сейчас Рин больше всего хочет перекинуть Исаги через плечо и вернуться обратно в их гнездо, которое Исаги устроил для них на прошлой неделе.       Бачира снова подскакивает, как ни в чём не бывало, и продолжает тереться об Исаги, метнув в сторону Рина дерзкую ухмылку из-за плеча Исаги, — они тут же с головой уходят в болтовню, которую Рин и слушать-то не хочет — после всех этих дней, когда ему и так успели прожужжать уши до звона.       — Тебя что, грызли? Хуясе! — смеётся кто-то, указывая на шею Исаги.       — Это было похоже, будто два зверя трахаются…       Ещё немного этого бестолкового шума от массовки, которую Исаги вечно пускает к себе ближе, чем нужно, — и у Рина начинает дёргаться глаз. Нет, вернуться в гнездо — уже мало. Придётся приковать Исаги к себе и никогда больше не отпускать.       Рин уже чувствует, как нос начинает жечь от чужой вони, и прежде чем успевает отреагировать, чей-то палец тычет ему в шею — в один из укусов, оставленных Исаги, вызывая резкий, пульсирующий отклик, а затем сверху на плечи обрушивается тяжесть.       Ему даже не нужно поворачиваться, чтобы понять, что надоедливое насекомое закинуло руку ему на плечо, сияя своей тупой ухмылкой на и без того идиотской рожe.       — Рин-Рин и сам в не лучшем состоянии. Котёнок показал тебе характер, да?       Чем яростнее становился гон Рина и чем больше раундов они проходили, тем смелее вёл себя Исаги. Несмотря на предупреждения и угрозы, большая часть их секса превращалась в борьбу — Исаги нарочно провоцировал его, вынуждая прижать себя к полу и выместить на нём все сдерживаемые желания Рина. И сейчас, пока Исаги беззаботно болтает с Бачирой, запах Рина — не просто его, а их — исходит от него, словно метит территорию, заявляя права на омегу и показывая всем, кто именно подчинил себе Исаги.       Этот новый аромат, окутывающий его, как тёплое, успокаивающее объятие, оказался испорчен вонью этого ублюдка с антеннами. За секунду до того, как Рин уже почти заносит кулак, чтобы ударить, кто-то резко хватает его за предплечье и выдёргивает из хватки Шидо.       — Отвали, — жёстко предупреждает Исаги, но его попытка выглядеть грозно лишь вызывает у Шидо смех.       — Не волнуйся, любовничек, — он вскидывает руки с самодовольной ухмылкой, показывая ладони в примирительном жесте. — Он только тебе и нужен.       Рин смотрит вниз, на то, как Исаги вцепился в его руку мёртвой хваткой. Ногти впиваются в кожу так сильно, что он не сомневается — на нём останутся следы. В глазах Исаги сверкает жгучая, слишком знакомая ревность, и когда он чувствует, как вокруг начинает густеть их общий запах, он сразу понимает: на этот раз феромоны не его. Всё, что ему остаётся — лишь с прищуром смотреть на Исаги и на это дерзкое, упрямое притязание на него перед другим альфой.       Как только Рин слышит, как из горла Исаги срывается глухое рычание — а тот всё ещё не отводит взгляда от Шидо, — он сжимает его за шею, точно в том месте, где оставил свой укус.       — Какой смысл беспокоиться о других? — раздражённо спрашивает Рин, недовольный тем, что омега всё ещё смотрит на другого альфу, а не на него. — Просто смотри на меня.       Исаги резко сбрасывает с себя ту браваду, что строил пару секунд назад, и смущённо потирает щёку, поднимая глаза на Рина.       — Да бесит просто…       У Рина чешутся руки выдрать этот идиотский росток на макушке Исаги — за ту наглость, с которой он жалуется на то, что разъедало самого Рина уже несколько недель. Если кто и должен сходить с ума, так это он. Весь жар, что поутих за последние дни, готов вспыхнуть снова — стоит Исаги только бросить на него этот медленный, томный взгляд. Единственная разница в том, что теперь Рин снова в здравом уме.       — Перестань меня провоцировать, — ворчит Рин.       — Ну-ну, — довольно щебечет Бачира, похлопывая их обоих по рукам, но тут же отдёргивает их, когда они одновременно щёлкают на него зубами. — Вы оба добились своего, так что не ссорьтесь! Исаги успел воспользоваться твоим гоном, а Рин-чан дал нам всем посмотреть, как он трахает тебя до потери пульса. Обоюдная победа!       — Все посмотрели что?! — визжит Исаги, пока до Рина доходит смысл слов Бачиры.       «Воспользоваться твоим гоном.»       Рин с подозрением смотрит на Исаги, пока тот, покраснев до ушей, размахивает руками перед умирающим от смеха Бачирой.       Он что, снова проиграл Исаги? Насколько его гон был настоящим — а насколько ловушкой, расставленной Исаги?       Да, он получил, чего хотел. Исаги теперь его, несмотря ни на что. Но всё равно что-то гложет.       Они провели взаперти целую неделю, и он ни секунды об этом не жалеет — но только сейчас понимает, что это была неделя без единой тренировки.       Рин стискивает зубы.       — Эй, — рявкает он, прерывая попытки Исаги заткнуть Бачиру, и хватает его за лицо, резко притягивая к себе. — Это ничего не меняет. Я всё равно буду пожирать тебя, пока от тебя ничего не останется.       Дьявольская улыбка, которая медленно расплывается по чертовски притягательному лицу Исаги, говорит Рину всё, что ему нужно знать.       — Ну давай, попробуй.