Сладкий сон

Существует теория, что, засыпая, мы попадаем в параллельные миры. Значит ли это, что где-то наши сокровенные желания и страшнейшие кошмары являются реальностью?

Генри чувствовал покой и умиротворение. Ещё не до конца осознанный после сна мозг плохо разбирал витающие вокруг запахи и слышимые звуки, но одно Генри мог сказать точно - ему определённо было хорошо. Это было чистое наслаждение, райское, невесомое, и вместе с тем явно ощущаемое. Генри перевернулся на бок и приоткрыл глаза: через широкое окно в просторную комнату лился солнечный свет, струясь по полупрозрачным занавескам, переползая через бежевое мягкое покрывало на кровати. Штейн был полностью укутан в это покрывало. Было тепло, не жарко и не холодно. Ощущалась кровать как перина или облако; Генри вспомнил, как мечтал полежать на воздухе в детстве, и, кажется, сейчас его мечты сбывались. Заметив движение за собой, Генри даже не обернулся: он узнал запах позади себя, он узнал руку, скользнувшую к его поясу. - Доброе утро, моя овечка. Как спалось? - послышался сиплый от сна голос Сэмми сзади. Отбросив все мысли, Генри придвинулся почти вплотную к возлюбленному. - Спалось отлично, лучше, чем последние дни. - промурчал Генри, получив в ответ только смешок. - Где мы, кстати? - Ты что, забыл? - Штейн почувствовал чужие (родные) губы у своего уха. - Мы в нашем доме. - Нашем?.. - Генри перевернулся на спину, сразу же оказываясь в крепких объятиях. - Да-мм, - услышал он любимый голос. - Который мы наконец-то смогли себе позволить. Генри повернул голову влево, не веря в происходящее.Прямо перед ним лежал, так же накрытый одеялом, живой и такой великолепный Сэмми Лоуренс. Белые волосы его разметались по подушкам, и сейчас, в солнечном свете, казались ещё белее, ещё чище и невиннее. Острые черты лица казались почти гладкими, на тонких бледных губах застыла так хорошо знакомая полуулыбка. Полуприкрытые серо-голубые глаза излучали любовь и только её, ничем не прикрытую, голую и откровенную. В этот момент не было места ни романтике, ни страсти - в груди переливалось тягучее сладкое чувство уюта и покоя. Принятия. Счастья. Любви. Настоящей, искренней, вечной любви, такой крепкой и такой великой, какая только может существовать. Это любовь неискалеченной души, которая ищет себе не покровителя и не раба, но вечного спутника жизни, помощника и хранителя её секретов, её откровений, всех её чувств - и плохих, и радостных, и сильных, и слабых, и неоднозначных, и смешанных, и любых, какие только могут быть. А потом Сэмми поцеловал Генри, как целовал сотни раз до этого. В реальности. В той реальности, где их  больше не существовало, где было место боли, одиночеству и вечной разлуки. Там, где любовь не просто погасла и испепелилась, но была до крох растоптана ногами, принудительно извлечена из живого тела без анестезии. Воспоминания нахлынули в сон, сбивая всё на своём пути, растворяя, расщепляя всё вокруг - и кровать, и окно, и Сэмми, и самого Генри, заставляя сжиматься и исчезать друг за другом. Генри проснулся на холодном жёстком диване. Кажется, он заснул вчера, так и не добравшись до кровати - недопитая бутылка с алкоголем тому свидетельство. Если есть алкоголь, значит, Линды нет. Действительно, она ведь уехала пару дней назад проведать семью. По стеклу громко барабанил осенний дождь. Генри тихо простонал: голова раскалывалась. Медленно поднявшись, Штейн еле добрёл до кухоньки - его шатало, может, с похмелья. Он запутался. “Шесть утра” - как-то отдалённо отметил бывший художник. Сердце болело сильнее, чем тело.  Нет ни Сэмми, ни дома, ни любви, ничего нет! Всё осталось там, год назад, в деревянной мультипликационной студии, где и началось. Генри выпил воды и сел на стул, тупо уставившись в окно. Боль и слабость начинали понемногу отступать. Вместо здравых мыслей в голове крутились реплики. Его реплики. Реплики Сэмми. “Моя овечка”... Генри со всей силы ударил кулаком по столу. Стакан вздрогнул и опасно подпрыгнул к краю - ещё чуть-чуть, и свалится. Штейну было плевать - пусть хоть тридцать стаканов разобьётся. Он проживёт и в завалах из битого стекла. Ему не страшно, внутри него хуже, внутри него буря сильнее, чем за окном ветер. Сорвав с вешалки первое попавшееся пальто, Генри накинул его на себя и быстро вышел на улицу. Вдалеке гремел гром, холодные капли дождя иглами вонзались под кожу, ледяной ветер пробирал до костей. Даже если Генри заболеет, ему всё равно - Линда приедет, отогреет и позаботится, на фабрике дадут отгул. Вдруг громыхнуло совсем близко; Генри вздрогнул. Ночь давила на него, нагоняя тоску. Опять. Штейн шёл по пустой улице, но вместо неё он видел впереди себя лишь любимые бледные руки, острые черты лица, аристократичный профиль и чёртовы длинные белые волосы, которые всегда так восхитительно струились по его плечам. Генри мог сколько угодно глушить эмоциональную боль, оставшуюся в сердце после его расставания с Сэмми, но поставить новое сердце взамен старого просто не представлялось возможным. Ничего не помогло и не поможет - ни холод, ни чрезмерный ежедневный объём работ, ни успокоительные, ни Линда, абсолютно ничего. Сэмми всегда будет ждать его в миллионах из параллельных реальностей, в самых сладких снах, которые будут превращаться им в самые худшие кошмары. Дождь полил сильнее. С запада надвигалась тяжёлая чёрная туча, затмевая собой восходящее солнце.