Просто позволь мне.

Вода бодрыми ручейками стекает на чистый пол, превращая его в настоящее грёбаное болото. Коробку с диском из проката, замотанную в целых два пакета-майки, Риндо разъяренно швыряет на полку, всё же, услышав звук удара, вжимая голову в плечи и цыкая раздраженно – лучше бы диск остался целым, иначе обидно будет пиздец. С волос противно течёт за шиворот, и Риндо коротко матерится, встряхивая головой – чтобы тут же получить острым братовым кулаком под ребро. Ран смотрит на него недовольно – младший тряс башкой и каплями холодными на него попал. Не то, чтобы это сделало ситуацию хуже – в своей тонкой футболке и узких джинсах Ран сразу промок насквозь, едва ливанул дождь, и эти брызги для него были, как капля – хах – в море. — Поосторожнее, дурилка, — всё же ворчит Ран, скидывая мокрые вещи прямо на пол. Губы у него, бледнее, чем обычно, отчетливо отдают в синеву. Он швыряет мобильник на тумбочку – чудо, что не сдох – и Риндо, следуя его примеру, отправляет туда же свой. — А ты сразу в ванную иди, — приказывает младший, подпихивая брата под тощую задницу. — Давай, ты замерз же, идиот. — Согреюсь только с тобой, — ухмыляется Ран, скрываясь за дверью в ванную, и Риндо закатывает глаза, сбрасывая с себя мокрые шмотки. Оба Хайтани промокли чуть ли не до самых трусов. Ливень подло застал их врасплох прямо посередине парка – переждать было негде, деревья не закрывали от косых дождевых плетей, пришлось бежать домой. В парк они попали случайно, на самом деле. По вине Риндо. Да и из дома выходили только потому, что младший Хайтани хотел вернуть диск в прокат и взять какой-нибудь новый, чтобы завтра вечером глянуть вместе. А Ран от скуки навязался пройтись вместе. Риндо, конечно, не возражал – когда это он был против компании брата. Дошли до проката, коротко поцапались там, выбирая фильм (взяли в итоге какой-то новый боевик про синекожих инопланетян, который Ран безжалостно обсмеял). Потом Рану захотелось есть, и до дома подождать этот проглот не мог – купили в комбини по булочке с кофе, сели на лавочке в ближайшем небольшом парке. Только успели заточить по булке, и Ран как раз намеревался отжать у брата остатки остывшего кофе, как полил дождь – сплошной стеной. Ран сразу снял с себя косуху и накинул на Риндо, сам оставшись в одной футболке. Тот, конечно, пытался куртку вернуть, но бестолку – брат уперся рогом. Ран часто уступал Риндо в спорах просто потому, что ему было плевать практически на все, главное, чтобы младший брат был счастлив. Но уж в чем-чем он бывал упертым, как целая стая гребаных баранов, так это в том, как ему заботиться о младшем братишке. Здесь он просто давил на своем, игнорируя любые протесты, порой вызывая у Риндо бешенство, но спорить было бесполезно – только беситься и проглатывать. Обратно домой они почти бежали, но все равно вымокли насквозь. И вот он – закономерный итог. Горы мокрой одежды, необходимость мыть пол и запускать стирку. Зато фильмец посмотрят, ага. Лучше б сраному “Аватару” оказаться стоящим всего этого дерьма. Пока Риндо собирает мокрые шмотки с пола, чтобы сразу закинуть в стиралку, Ран исчезает за дверью в ванную, оставляя на полу дорожку из капель, текущих по волосам. Журчит вода. Риндо достает из кармана мокрых джинс очки – снял ещё по дороге, все равно их дождем заливало так, что нихрена не видно было – и зажимает в руке, чтобы потом протереть чем-нибудь сухим и нацепить на нос. Дверь приоткрыта, и Риндо заходит в ванную, сразу проходя к стиралке. Ран уже сидит на низкой табуретке у стены, поливая себя из душа – от воды валит пар, наверняка эта ящерица снова варит себя в кипятке. — Слышь, Ран, трусы твои где? — окликивает Риндо брата, но тот не отвечает – сидит, полуприкрыв глаза, держит над собой лейку душа. Белье Риндо обнаруживает сам – валяется неподалеку от двери. Он закидывает и его в стиралку, запуская стирку. Ран всё ещё вдупляет куда-то в стену, когда Риндо подходит к нему со спины, и, наклоняясь, щелкает пальцами перед красивым лицом. — Уснул, что ли? — фыркает он насмешливо, глядя, как Ран, поднимая глаза, медленно фокусирует на нём взгляд – и только спустя пару секунд в лиловых глазах появляется какое-то подобие узнавания. С рассеянной улыбкой на губах Ран откидывается назад, упираясь затылком в живот Риндо. Стылая пустота его лавандовых глаз плывет теплыми искрами при одном лишь взгляде в глаза брата. Потому что Риндо смотрит с легким беспокойством, с виной, с заботой – в его глазах столько эмоций, что любой бы утонул, захлебнувшись. Но Ран давно к ним привык, как и Риндо привык к его холоду – они друг друга уравновешивали, как инь и янь – и лишь с легкой улыбкой прикрывает глаза. — Помоешь мне голову? — с какой-то простой трогательностью просит Ран негромко, жмурясь довольно, когда Риндо наклоняется и коротко целует его в переносицу вместо ответа. Легко сжав плечи брата перед тем, как отстраниться, Риндо отступает на пару шагов. Сначала лучше поставить набираться ванну, чтобы Ран потом залез погреться. Ну, и он тоже, но Риндо-то уже согрелся немного, пока двигался, да и не особо он боялся холода, пусть и заболевал от всего на свете. Выпендрежный шампунь Рана стоит на самой верхней полке этажерки – приходится потянуться на носочках, чтобы достать. Ран всегда его туда убирает и ужасно бесится, когда младший брат его берет, но у Риндо так-то иногда выбора нет – если его собственный шампунь закончился, че теперь, с мокрой жопой в магазин бежать? За безапелляционное “Мой свои патлы хоть жидкостью для посуды, мне похуй” Ран был неоднократно бит, но это не помогало. Как и Рану, в общем-то, не помогало убирать шампунь повыше – Риндо все равно его доставал, если приходилось, хотя бы из чистой вредности. Длинные пряди рановых волос переливаются шелком под пальцами. Риндо обожает перебирать волосы брата. Обожает мыть их, расчесывать, цепляться за них во время секса, накручивать на пальцы перед сном. Он обожает всего Рана целиком, но его длиннющие волосы – отдельно, особенно. Если Ран когда-нибудь всё же решит обрезать свои косы, Риндо, наверное, устроит по ним настоящую панихиду. Ран время от времени лениво поливает Риндо из лейки, чтобы не мерз сильно, запрокидывает голову под ласковыми поглаживаниями сильных пальцев, жмурится, балдея. И когда Риндо массирует голову, вспенивая шампунь, и когда тщательно промывает волосы, смывая пену, и когда распределяет вязкий бальзам (“Господи, Рин, это маска, конечно, они отличаются”), убирая волосы в пучок на макушке. — Все, пиздуй в воду, — Риндо наконец отстраняется, подпинывает легко табуретку, чтобы Ран поднялся – и, когда тот все же встает, не упускает возможности и шлепает брата по жопе. А че, красивая же. Грех не шлепнуть. Ран растекается по ванне с довольным вздохом. Сползает в воду до самого подбородка, прикрывает глаза, то и дело всё же кидая короткие взгляды на Риндо, устроившегося на табуретке. Тот моется быстро, почти по-спартански. С сотню размеренных вздохов и сонных морганий тяжелыми ресницами, и в спину Рана тычется острая коленка – понимая намек, тот неохотно отползает, позволяя младшему устроиться позади. Впрочем, легкое раздражение от необходимости двигаться исчезает тут же – Риндо обвивает его руками, прижимает к груди, тычется носом в висок. И Ран только откидывает голову на плечо брата, прикрывая глаза. Оставив легкий поцелуй на его скуле, Риндо откидывает голову на бортик ванной, неприкрыто любуясь братом. Ран сейчас выглядит разморенным и сонным – Риндо специально набрал воду погорячее, брат, как настоящая змея, любил нежиться чуть ли не в кипятке. — Отогрелся? — шепчет Риндо в висок брата, прижимаясь к нему губами. Волосы его гладкие и блестящие от несмытой маски, пахнут какими-то цветами, и Риндо вдыхает этот запах поглубже. Вкусно. Ран только лениво мычит. Кожа его уже теплая, покрасневшая от горячей воды, так что Риндо и сам чувствует – да, согрелся. И хорошо. Очки мешаются, запотевая от горячей воды, и младший небрежно отправляет их на пол. Паучьи пальцы Рана медленно, лениво скользят по бедрам младшего. То едва касаясь самыми кончиками, то скользя короткими ногтями, то сжимая несильно. Изредка Ран тянется вверх, чтобы так же лениво Риндо поцеловать, скользнуть языком в его жаркий рот, и отстраниться, снова расслабленно укладываясь на его плечо. Вот сейчас особенно чувствуется, что они одни во всем мире. Риндо всегда это знает – их только двое, остальной мир не существует. Даже во время драки есть только они и мусор под ногами – кричащий от боли так сладко, что тянет расхохотаться и заломать руки сильней, до хруста костей. Иногда, конечно, встречаются достойные противники, но… Это лишь крошечные яркие пятна в круговороте серых лиц. Для Риндо есть только Ран, а для Рана есть только Риндо. Королей Роппонги двое. Их было двое всегда, с самого детства – наверное, Ран даже представить не мог, каково это, существовать без Риндо – потому что до того, как он родился, это было именно существование, а не жизнь. И только когда мать, чьего лица он сейчас и не вспомнит, аккуратно вложила в его крошечные детские ручки кулек из пеленок, когда на Рана взглянули сиреневые глаза малыша – его малыша – Ран, наконец, узнал, что такое жизнь. Мать и отец вечно были в командировках, потом в могиле. Тётка, взявшая над ними опекунство, оставила их одних, заезжая, разве что, раз в месяц. Всегда вдвоем – братья, возлюбленные, любовники. Больше им не был нужен никто. Широкие ладони Риндо плавно скользят по животу Рана, обводя контуры парной татуировки, по груди, скользя по чернильным следам. Когда крепкий ноготь задевает мимолетно темную горошину соска, Ран мычит коротко, запрокидывает руку назад, вплетая длинные пальцы в мокрые волосы Риндо, чтобы притянуть его к себе для нового поцелуя. Вязкая, теплая нега расходится по телу, когда их губы снова встречаются. Но в этот раз Ран не спешит отстраняться. Прихватывает обкусанные губы Риндо зубами, жмется ближе, целует дольше. Так, чтобы сердце начало заполошно биться, чтобы дыхания не хватало. Язык скользит по кромке зубов, встречается с языком брата, проникает в теплый рот. Ран жмется ближе, притираясь спиной к широкой груди, и, ухмыляясь в поцелуй, вдруг слегка отстраняется. Потому что в задницу недвусмысленно упирается возбужденный член младшего брата. — Ты спиздил мою телескопку или просто так рад меня видеть? — ухмыляется Ран, не давая ответить – тут же втягивая Риндо в новый поцелуй. Внутри начинает разгораться жаркое пламя. Он всегда хочет Риндо – везде, в любом состоянии, в любое время. Это та жажда, которую ничто не в силах утолить. Как бы сильно он не вгрызался поцелуем в любимые губы, как бы крепко не сжимал в объятиях, впечатывая в себя, как бы не втрахивал в постель – чтобы заклеймить, присвоить, вплавить – эта жажда не становилась меньше. Не станет никогда – Ран точно знал это. Он бы связал младшего братишку по рукам и ногам, пристегнул к себе, чтобы тот мог смотреть только на него, но Риндо повезло – он итак глаз от него не отводит. Видит бог, для всех лучше, чтобы так и оставалось. Оторваться от мягких губ брата кажется задачкой с мириадом звездочек – как на небосклоне. Ран все целует и целует Риндо, вылизывает жадно его рот, с темным восторгом ловя не менее жаркий ответ. Пальцы Рана с силой впиваются в бедра младшего – удержать на месте, почувствовать, как под пальцами проминаются крепкие мышцы. Риндо, захлебываясь желанием, скользит хаотично ладонями по груди брата. Знает, где можно сжать посильнее, где провести ногтями, когда можно оттянуть сжавшийся комочек соска, чтобы Ран хрипло выдохнул в поцелуй и сверкнул глазами. Отстраниться от Риндо – чертов подвиг (подвинься, Геркулес), но Ран всё же его совершает. С тонкой ухмылкой на губах старший ловко выворачивается из рук Риндо, поворачивается к нему лицом, привычно вклиниваясь между его раздвинутых ног. Вода от резкого движения плещет на пол, но обоим сейчас до этого дела нет. — Хочешь? — горячо выдыхает Ран прямо в покрасневшие губы брата, и ведет ладонью на внутреннюю часть бедра. Под пальцами расплываются чернильные разводы тату – их отчетливо видно даже через воду – ещё один зримый знак их нерушимой связи и взаимной принадлежности. Ран принадлежит Риндо, а Риндо принадлежит Рану. Сейчас и всегда. — Ещё спрашиваешь, — фыркает Риндо, отбрасывая со лба прилипшие мокрые пряди. Ран ухмыляется полубезумно. Спрашивает, да – просто знает, какой будет ответ. Потому что Ран такой не один, сжигаемый вечным желанием. Их двое. И Риндо хочет его ничуть не меньше. Ладонь исчезает с бедра – Ран тянет два пальца в рот, чтобы облизать их, и Риндо пялится на него завороженно – старший брат красуется, прикрывает глаза ресницами, вылизывает длинные пальцы, заставляя член младшего возбужденно вздрагивать. Рану, в общем-то, и не нужно красоваться специально – он охуеть какой горячий, что бы ни сделал. Два влажных от слюны пальца скользят по промежности, толкаются внутрь Риндо – сразу на всю длину – и тот морщит нос от легкого дискомфорта. Они трахались только утром, но без смазки входит туго. Но шлепать за ней в комнату ни одному из Хайтани не хочется, а потому – насрать. Потерпит. Тем более, что Ран наваливается на брата, втягивая в новый поцелуй. Ран растягивает младшего брата торопливо, чувствуя чужое нетерпение и откликаясь на него собственным. Голову немного кружит – не понять, от горячей ли воды, от близости Риндо, от его жадных поцелуев и требовательных ладоней, оглаживающих тело – а, может, всё сразу. Два пальца сменяются тремя, Риндо внутри узкий и до ужаса жаркий, сжимает его пальцы в себе, мягко на них пульсируя, и Ран не может сдерживаться долго – покачивает ими плавно, а потом вытаскивает, заставив Риндо протестующе укусить его за губу. — Нетерпеливый, — с легкой насмешкой фыркает Ран, подталкивая Риндо под колено – тот понятливо закидывает одну ногу на бортик, давая брату больше места. Влажная головка, преодолевая сопротивление мышц, плавно толкается внутрь. Риндо шумно пыхтит, жмурит глаза, цепляется за плечи брата. Ран целует его выгнутую шею, прихватывая кожу зубами – на смуглой коже все еще видны недавние, не сошедшие ещё метки, но ничего – он оставит новых поверх. Риндо, раскинувшийся под ним – то зрелище, на которое Ран готов смотреть бесконечно. И он смотрит – пока плавно толкается внутрь, входя до конца, пока застывает ненадолго, давая брату привыкнуть. Пока выцеловывает мокрые ключицы и контуры тату, изученной до мельчайших деталей давным-давно – так, что нарисовать её на родном теле языком он сможет даже с выколотыми глазами. Сейчас не хочется дикого темпа, не хочется резкости – и Ран подается назад, выходя едва ли наполовину, чтобы потом медленно толкнуться обратно, безошибочно надавливая на самое чувствительное место. Так, чтобы заставить Риндо выгнуться, цепляясь ногтями за его спину – пусть завтра будут царапины, насрать, они с кожи почти не сходят, и это способ Риндо его заклеймить, заявить, кому принадлежит Ран. Так, чтобы с пухлых губ слетел тихий стон – один, второй, третий, теряющиеся между поцелуями и плавными, медленными толчками. Ран почти не выходит из Риндо, мелко двигает бедрами, полуприкрыв глаза. Голову нескончаемо кружит. Риндо его с ума сведет рано или поздно. — Не дразнись, — с очередным стоном Риндо жмурится с силой, чувствуя колкий укус под ключицей, и, пытаясь ускорить темп, вскидывает бедра, опуская ладонь на задницу Рана. И тут же натыкается на пристальный взгляд жестоких сиреневых глаз. С Рана как-то разом слетает его напускная леность и медлительность – он вдруг вцепляется жёстко в бедро брата, не давая ему двинуться. — Что-то ты раскомандовался сегодня, — произносит он будто бы в пустоту. Склоняет голову на бок – и Риндо готов сжаться перед его пристальным взглядом. Таким взглядом старший Хайтани обычно обещает ему крайне незабываемую ночь и тяжелый подъем утром. Впрочем, бегущие по загривку мурашки не дадут соврать – младшему брату все пиздец как нравится. Кроме одного – Ран вдруг хмыкает нечитаемо, отстраняется и выходит из задницы брата. Хлопает Риндо по ляжке – из-за воды движение выходит смазанным и дурацким. — Давай, на живот, — приказывает Ран, кивая подбородком. Риндо матерится под нос, но слушается – трахаться хочется пиздец, и уже насрать, если Ран будет его мучить своей медлительностью. Вода снова плещет на пол, когда он переворачивается неловко, наваливаясь грудью на бортик ванны под очередной звонкий шлепок по бедру. Хочется спиздануть что-нибудь язвительное, чтобы у Рана тормоза сорвало, но кончить все-таки хочется больше – а со старшего брата станется и не давать ему кончить, оттягивая оргазм. Поэтому Риндо только кусает себя за запястье, когда Ран снова плавно толкается внутрь, наваливаясь сверху. — Побыстрее хотел, да, Ринни? — шепчет Ран на ухо – и с ухмылкой перехватывает локоть, которым взбешенный Риндо целит ему в живот. Тот ненавидел дурацкие прозвища, коверкающие его имя, особенно в постели. — Ну-ну, что ты. Тебе бы лучше держаться, — советует он мягко, заламывая руку Риндо за спину, прежде чем податься назад и с силой толкнуться бедрами, подхватывая младшего брата под живот. В маленькой ванной быстрые шлепки от движений раздаются оглушительно громко. Вода хлещет за бортики от любого движения, брызжа каплями. Старший Хайтани, переставая жалеть брата, даёт ему то, что тот хочет – движется резко, глубоко, выходя почти до конца, чтобы с силой толкнуться внутрь. С губ Риндо то и дело слетает что-то невнятное, вроде “Пиздец”, “Вот так, Ран” и “Ещё”, смешиваясь в бесконечную мешанину из стонов и сбивчивого бормотания. Судорожный шепот забирается прямо в уши, Ран сбивается с движений, прижимает к себе брата ближе, зарываясь носом в мокрые вьющиеся прядки на светлом затылке. Член Риндо с каждым толчком трется о татуированное предплечье старшего брата, но Ран, издеваясь, не трогает его специально. Сам Риндо, одной рукой цепляясь за бортик ванной, просто пытается не биться о неё слишком сильно – куда уж тут до того, чтобы себе подрочить. Заломленную за спину руку тянет приятной болью, затылок и плечи младшего Хайтани пятнают колкие поцелуи – острые зубы брата впиваются в кожу, срывая с губ Риндо один стон за другим. Ран движется точно так, как его младший братишка и хотел – жестко, быстро, беспрерывно давит на чувствительную точку. Царапает кончиками длинных пальцев тазовую косточку, жмется к спине, заставляя изнывать от недостатка прикосновений. Член Риндо стоит так, что это почти больно, а мимолетные прикосновения Рана делают только хуже. Хочется кончить, хочется Рана поцеловать, хочется… — Все, как ты хотел, котенок? — стонет Ран на ухо Риндо, прикусывая покрасневшую мочку, и, словно читая его мысли, опускает ладонь с живота на его член. Риндо хватает только на пару быстрых движений по стволу – и, громко застонав, он кончает, навалившись грудью на потеплевший от его тела бортик ванны. Ран отстает только на пару толчков – бедра впечатываются в бедра, пальцы судорожно сжимаются на чужом предплечье, и старший Хайтани, стиснув зубы на крепком плече брата, кончает внутрь, как делает всегда. Просто потому что ему нравится присваивать себе Риндо всеми из возможных способов. Когда он выходит, отстраняясь, на поверхность воды тянутся от бедер младшего тонкие белые нити, сворачиваясь в хлопья. Устало навалившись на спину Риндо, Ран лениво гладит его по бедрам, успокаивая послеоргазменную дрожь. Размазывает рассеянно стекающую сперму по чернильным узорам тату – к ладони противно липнет. Точно. Вода же горячая. Сидеть в ванной уже не хочется, но и вставать лень. — Снова мыться надо… пиздец, — ворчит Риндо, прогибаясь под легкими касаниями родных рук. Ран только хмыкает, лениво скользит пальцами внутрь, раскрывая припухшее отверстие, и младший сбивчиво выдыхает, притираясь бедрами ближе. На второй заход сейчас у Рана сил точно не хватит – почему-то накатывает невероятная усталость – и он вытаскивает пальцы, похлопав напоследок Риндо по заднице. — Как будто тебе не понравилось, — всё же с задержкой отвечает Ран. Приоткрывает рот, словно собирается еще что-то сказать, морщится, чувствуя, как свербит в носу. И вдруг тихо чихает, утыкаясь носом в плечо брата. Дурацкий звук заставляет его самого удивленно хлопнуть глазами – Риндо, обернувшись, смотрит на Рана, растерянно трепещущего пушистыми ресницами, и хохочет, целуя его куда-то в скулу. — Пойдем, тебе еще бальзам твой смыть, — младший тыкает брата под ребро локтем, и тот с неохотой поднимается на ноги. — Маску, — все же въедливо поправляет старший Хайтани, переступая через бортик ванны. Риндо только закатывает глаза, поднимаясь следом. — Бля, завали. — Уже, — ухмыляется Ран. — Тебя. Кровать скрипит под весом двух тел – братья Хайтани заваливаются на неё, сразу сплетаясь в клубок. Ран обвивает Риндо своими длиннющими руками и ногами, даже во сне не собираясь отпускать, Риндо накрывает их одеялом, укладывая руки на тонкую талию брата. Оба быстро проваливаются в сон – в край заебанные и сегодняшним приключением с пробежкой под дождем, и тем, что было позже. Краешком вырубающегося сознания Риндо слышит тихий мелодичный звук стиральной машинки, но забивает на неё хуй. Разберется с бельем завтра. Когда утром Риндо просыпается, Ран ещё дрыхнет, откатившись на самый краешек кровати. Старший Хайтани сейчас похож на гусеницу, замотавшийся в одеяло так, что торчит только растрепанная темная макушка. Он всегда так делает – отжимает во сне все одеяло – так, что Риндо всегда, каждый гребаный раз просыпается голый. Но он, на самом деле, к этому уже привык. Поэтому только смеряет старшего брата сонным взглядом, проводит аккуратно по его волосам в неудержимом желании прикоснуться, и неслышно поднимается с кровати. Пусть братья Хайтани предпочитали многие вещи делать вместе, они вполне себе могли проводить время отдельно. Ран, например, любил в выходные дрыхнуть до обеда, а Риндо, наоборот, был ранней пташкой. Даже после жестких ночных тусовок или сводящих с ума ночей в постели он не мог спать долго – внутренние часы будили его не позже десяти. Вот и сейчас он, позевывая, ползает по квартире, совершая свою ежедневную рутину. Чистит зубы, размеренно делает зарядку, вытащив коврик для йоги в центр комнаты. Готовит завтрак, варит кофе, ест, устроившись с ногами на барном стуле на кухне и втыкая в телефон – тот, слава богам, пережил купание в дождевой воде. Отправляет Рану пару мемчиков в “Лайне”, пока листает ленту – но тот не читает, видимо, ещё не проснулся. Разобравшись с завтраком и честно помыв посуду, а потом и разгрузив вещи из стиралки, Риндо устраивается за диджейским пультом, цепляя на голову наушники. Настраивает звук на микшере, чтобы не мешать Рану спать (хотя его, конечно, и пушкой не разбудишь обычно), и запускает трек. Он как раз хотел выстроить хотя бы примерно новый сет для выступления в клубе. И заказ доделать – но сроки ждут, этим займется потом. Когда Риндо, снимая наушники, снова смотрит на время, уже пролетело несколько часов, а время перевалило за два. Младший Хайтани откладывает наушники, разминает покрасневшие уши. А Ран все дрыхнет. Риндо закидывает руки за голову, тянется, хрустит шеей. По-хорошему, брата лучше разбудить – чтобы поел хотя бы. Да и вообще, он ему фильм обещал посмотреть… С тихим вздохом Риндо поднимается на ноги, и, потягиваясь на ходу, идёт в спальню – там темно, тихо и слегка душно. Ран и правда спит, соня. Пробравшись к окну почти на ощупь, Риндо слегка отдергивает шторы, впуская немного света, приоткрывает окно, чтобы проветрить комнату, и поворачивается к Рану, чувствуя, как уголки губ сама собой трогает улыбка. Старший Хайтани разметался по постели, скинув одеяло на пол. Его бесконечно длинные руки и ноги заняли почти всю кровать – Риндо даже если захочет, вряд ли отвоюет себе местечко, скорее огребет пяткой в нос. Улыбку с губ Риндо быстро смывает, едва он подходит ближе. Потому что Ран выглядит… странно. Он покрасневший, весь мокрый, хмурящийся даже во сне. Присаживаясь на краешек кровати, Риндо склоняется над братом, проводя ладонью по его щеке. Рука вздрагивает. Ран до ужаса горячий. Риндо щупает лоб – просто на всякий случай, проверяя, убеждаясь – он пышет жаром. Ран, который всегда холодный, как отмороженная ледышка. Мурашки бегут по телу – у Риндо даже волосы на затылке встают дыбом от чистейшей паники. Ран никогда не болел. Ни разу в жизни. Даже тогда, в колонии, когда у них в камере разбилось зимой окно. Надзирателям, конечно же, было плевать, что это сделали не они – наказали их, в том числе и тем, что окно просто перекрыли картоном – и Риндо свалился с ужасной лихорадкой. Ран тогда несколько недель грел его собой, накрывая сразу двумя одеялами, и не заражался – мерз, синел, как гребаная ящерица, но не заболевал. Его, блин, даже похмелье никогда не брало – Ран отсыпался свои двенадцать часов и просыпался довольным и до отвращения бодрым, пока Риндо мучался тошнотой и больной башкой, стенаясь по квартире и прося его пристрелить. Из них двоих всегда болел Риндо – он и сезонную простуду подхватывал стабильно, и по мелочи – стоило только посидеть на балконе с голыми ногами, привет, сопливый нос. Это Ран всегда лечил Риндо – и никогда наоборот. И поэтому у Риндо трясутся руки. Брат горячий, у него наверняка температура, и он точно, блять, заболел, а Риндо понятия не имеет, что ему делать. Так. Температура. Её можно измерить градусником – правильно? Риндо не совсем идиот – где хранится аптечка уж точно знает. Он вихрем летит на кухню, дрожащими руками достает аптечку, тащит её на кровать, перерывая на ходу. Горы таблеток, мази, пластыри – всем этим заведовал Ран. А вот и градусник. Ран не просыпается, пока Риндо аккуратно поднимает его руку, чтобы пихнуть подмышку градусник. Пока он шуршит таблетками, прикидывая, что можно дать, вчитываясь в разрозненные надписи на коробках. Пока все так же аккуратно снова не приподнимает руку брата, чтобы увидеть на градуснике жуткие 39.4. Таблетки, сбивающие температуру, находятся легко. Да только как их в Рана впихнуть? Будить его не хочется – во сне Рану хотя бы не так плохо. Вспоминая, что старший Хайтани делал с ним, пока он болел, Риндо вдруг беззвучно щелкает пальцами. Холодные компрессы. Помнится, Ран клал мокрое полотенце на его лоб. Ещё его можно обтереть – взмокшему, скинувшему одеяло Рану, кажется, это совсем не помешает. Теперь, когда у него есть хоть какой-то план действий, Риндо становится немного увереннее. Оставив на тумбочке только жаропонижающее, он уносит остальную аптечку обратно на кухню. Находит кухонные полотенца, замачивает их в прохладной воде и тащит тазик в спальню. Ран всё ещё спит – неровным, лихорадочным сном. Морщится даже во сне, дергает пальцами, весь мокрый от пота. Риндо старается действовать аккуратнее – пока обтирает брата полотенцем, пока кладет другое на его высокий лоб. Просыпается Ран только ближе к концу – и вяло, сонно стонет, прижимая ладонь ко лбу и скидывая противно потеплевшее полотенце на пол. — Пиздец, — выдыхает старший Хайтани слишком устало для человека, который только что проснулся, но Риндо уже от этого хочется разреветься, как идиот, от радости. — Болит что-то? — он склоняется над братом, откидывая ненужное уже полотенце в тазик. — Горло, голова? — Голова. Пиздец раскалывается, — Ран отвечает медленно, заторможенно. Жмурится на каждое слово, сглатывает с усердием. — Как будто… кирпичом по башке зарядили, — словно обдумывая свои слова, он замолкает, и хрипло булькает в подобии смешка. — Может, это карма, а? — Хуярма, — только и хмурится Риндо. Ему пиздец как не смешно, но брат может шутить – значит, будет в порядке. При нем показывать себя слабым не хочется. Хочется показать, что он о Ране может позаботиться. И, подхватывая Рана на руки, Риндо аккуратно переносит его на кресло. — Мне нужно перестелить кровать. Она вся мокрая, — объясняет он, ласково погладив Рана по волосам. — Только сначала выпей таблетку, хорошо? — Я бы и сам дошел, — ворчит Ран, но глаза не открывает, даже не попытавшись пошевелиться – а Риндо его и не слушает. Болезненное стремление Рана к независимости Риндо ему в жопу затолкает, если придется. Младший Хайтани выдавливает из блистера сразу две таблетки, приносит их Рану вместе со стаканом с водой, подносит к его губам, игнорируя дрожащую протянутую руку. Скармливает таблетки Рану, придерживая стакан у его губ, бдительно следит, чтобы он опустошил его весь – сейчас особенно важно пить побольше воды. — Бля, Риндо, ну я не совсем немощный, — всё же ворчит Ран, когда Риндо аккуратно вытирает его мокрые губы подолом своей футболки. — А мне похуй, — Риндо кидает на него острый взгляд, перед тем, как отойти к шкафу за новым постельным бельем. — Я хочу о тебе позаботиться, понятно? Ты всегда обо мне заботился и лечил меня. Дай мне сделать то же самое для тебя. Почти неслышное, усталое “Упрямый говнюк” Риндо игнорирует, быстро перестилая постель. И, всё также игнорируя вялое сопротивление, переносит Рана на чистую кровать. Ран вдыхает свежий запах кондиционера, исходящий от подушки. Глупости, конечно, но, кажется, от одного лишь хруста чистого белья под щекой и этого свежего аромата в голове становится капельку яснее. А, может, сил добавляет теплая ладонь Риндо, аккуратно зарывшаяся в волосы. — Есть хочешь? — спрашивает тихо Риндо, поглаживая Рана по голове. Старший Хайтани негромко вздыхает, пряча лицо в подушку. — Нет, — собственная слабость кажется жалкой. Но Риндо не смотрит на него как на того, кто нуждается в жалости – он смотрит с любовью, нежностью и заботой. И Ран слегка опускает щиты. — Просто полежи со мной, — просит он едва слышно, чувствуя, как сонливость накатывает снова. У Риндо сердце щемит от того, какой Ран сейчас тихий и нуждающийся в нем. Его Ран, самый независимый человек в мире. С явным трудом, но позволяет себе хоть немного побыть слабым. Только рядом с ним. — Конечно, — только и кивает Риндо – голос его, перехваченный волнением, звучит хрипло, но Ран не замечает. Младший оставляет на высоком лбу брата аккуратный поцелуй, накидывает на него тонкую простыню и, прикрыв форточку, забирается на кровать, обнимая брата со спины. Ран проваливается в сон почти сразу же, расслабившись в любимых руках. Риндо выдыхает ненадолго, но, когда старшего Хайтани начинает колотить, приходится накрыть его ещё и одеялом и крепко обнять сверху, вжимаясь всем телом. Риндо хотел бы согреть его всем собой, забраться под кожу, выжечь оттуда к чертям всю болезнь, но сейчас… сейчас он может только быть рядом. И он остается. До тех пор, пока Ран снова не возится, мыча сквозь сон и пытаясь стряхнуть одеяло. Его бросает то в жар, то в холод – верный признак болезни – и Риндо терпеливо стягивает с него одеяло, когда Ран бормочет во сне, что ему жарко, встает, чтобы снова открыть форточку. Только раскинувшись на кровати в глупой позе, укрыв одеялом одну ногу и часть бока, Ран, наконец, проваливается в более глубокий сон. Риндо потирает переносицу, поправляя очки. В комнате свежо, но не холодно. Ран спит. Наверное, стоит приготовить что-то легкое, чтобы старший смог поесть, как проснется. Хоть с готовкой он справится – этим обычно занимается сам. Прикрыв дверь в спальню, но оставив небольшую щель – просто для своего спокойствия – Риндо перемещается на кухню, рассеянно доставая из холодильника и с полок ингредиенты. Как-то само собой получается, что он начинает готовить окайю. Не слишком тяжело, питательно, полезно. Руки действуют машинально, сами собой – отмеряя рис, промывая листки шпината, мелко кроша вареное яйцо. Головой Риндо не здесь, не на кухне – он прислушивается к тому, что происходит в спальне. То и дело срывается, проверяя брата, то открывает форточку, то вновь её закрывает, меняет тряпку на его лбу. Собственная суета кажется раздражающей и бесполезной, но бессилие бесит еще больше. Да, он делает что-то, возится, но суммарно ведь ничего не меняется – Ран спит, морщась от тупой боли даже во сне. Риндо бы с удовольствием забрал всю болезнь брата себе. Он-то привыкший, ему плевать. А вот чтобы болел Ран, не хотелось ужасно. По-детски? Быть может. Мысли все крутятся вокруг того, как, наверное, Рану, никогда раньше не болевшему, сейчас страшно и плохо, и, отвлекаясь, Риндо неловко режет палец. По светлому дереву доски расплывается кровь, мешаясь с порубленным шпинатом. Риндо чертыхается и сует палец в рот. Конечно, Ран справится. Он самый сильный в мире – что ему какая-то идиотская болезнь? Завтра уже будет как огурчик. Может, даже вечером. Они устроятся на диване, включат тупого “Аватара”, Ран будет издеваться над сюжетом, но, может быть, ему даже понравится. На коробку с диском Риндо смотрит, как на персонального врага. И все же внутри скребется противный червячок. Это из-за него, Риндо, Ран заболел. Старший брат пошел с ним в прокат, потому что не хотел отпускать его одного. Отдал ему свою косуху, потому что считает, что Риндо слабый. Если бы Риндо пошел один, если бы его блядский иммунитет был сильнее, Рану бы не пришлось… Кипит чайник, и Риндо тут же отвлекается от тоскливых мыслей, выключая плиту. Ему лучше сосредоточиться на готовке, пока палец себе не оттяпал – ещё не хватало Рану в таком состоянии везти его в больницу. А то, что Ран на себя наплюет, чтобы о младшем брате позаботиться – это было очевидно. А Риндо, вообще-то, тоже так может. Вот и сейчас он волевым усилием загоняет тошнотворные мысли о собственной никчемности куда-то в самую глубь сознания – чтобы не загоняться, не гнобить себя. Подумает об этом позже. Сейчас важно о Ране позаботиться, сделать всё, чтобы он поправился. Риндо заваривает теплый имбирный чай, добавляет мед и несет пузатую чашку в комнату. Даже если Ран спит – выпьет попозже. Ему сейчас больше жидкости надо пить. Но Ран не спит – когда Риндо заходит в спальню, он как раз скидывает на пол тряпку со лба, садясь на постели. Риндо, кажется, ускоряется до ультразвука – опускает чашку на тумбочку и подхватывает пошатнувшегося брата под локоть. — Ты куда? — въедливо спрашивает он, так цепко вцепляясь в узкий ранов локоть, словно боится, что старший сейчас сбежит из дома как есть, голышом, с температурой и телескопкой наперевес – пиздить каких-нибудь ебланов на улицах. — Отлить, — лаконично отвечает Ран, поднимаясь на ноги. Голову немного кружит, а сквозящее в глазах Риндо неприкрытое волнение слегка раздражает. Господи, ему просто поссать приперло, ну не такой уж он и немощный. — Я помогу, — кивает Риндо, даже не спрашивая, нужна ли помощь. Потому что Ран не признает ни за что – сам, по стеночке, до ванной добираться три часа будет, но помощи не попросит. Он крепко обнимает старшего одной рукой за талию, подныривая под его плечо. Ран всё ещё горячий, мокрый от пота, ворчит под нос, с трудом переставляя ноги. Риндо бы и на руках его отнес, но за это Ран ему точно въебал бы. И пусть, на самом деле, если бы старшему легче от этого стало – но так не станет ведь. Включатель тихо щелкает, в ванной зажигается свет. Риндо не торопится отпускать Рана даже тогда, когда он встает перед толчком и смотрит на него с намеком. — Ну ты ещё за член меня подержи, — колко хмыкает Ран, мельком заглядывая в зеркало. Собственное отражение – бледное, с лихорадочно блестящими глазами и взмокшим лбом – ужасает свое тошнотворной болезненностью. — Как будто, блять, я его не держал, — ворчит Риндо, всё же неохотно размыкая руки. — Сам справлюсь, — закатывает глаза Ран, и выжидающе смотрит на Риндо, который почему-то всё ещё здесь. — Ну ты еще смотреть будешь? — Ран обидно смеется, изгибая уголки губ. — Ебать у тебя кинки. Давай обсудим возможность золотого дождя как-нибудь позже. Ран привычно язвит, значит, ему хоть чуточку лучше. И пусть Риндо понимает, что за колкими словами старший Хайтани пытается скрыть свою слабость – быть слабым Ран ненавидит больше всего на свете – но все же, поддаваясь, отворачивается, закатывая глаза. Приваливается бедром к раковине, сверля глазами дверь. Но он отсюда не уйдет – что бы там Ран не сказал, похуй. — Блять, мы братья и мы ебемся. Нассать тебе в рот – как будто бы уже не такой уровень ебанцы, — язвит Риндо, в качестве компромисса – и для успокоения собственной тревоги – просто придерживая брата за плечо. Ран хрипло хохочет под тихое журчание. Риндо, в общем-то, правильно делает, что не уходит. Потому что плечо под его рукой вдруг уплывает в сторону, а сам Ран покачивается, успевая вцепиться в раковину, чтобы не грохнуться на плитку. — Пиздец, — чувствуя резко накатившую слабость, выдыхает Ран. Риндо даже не ругается на его выебоны – просто нажимает на кнопку слива, помогает вымыть руки и тащит Рана обратно в кровать. Устраивает его на постели, накрывает тяжелым одеялом, вручает в руки кружку чая – Ран, не пререкаясь, выпивает всё до дна. — Тебе надо поесть, — обеспокоенно бормочет Риндо, следя, как Ран отставляет чашку и закутывается в одеяло по самый подбородок. — Не хочу. Ран капризно поджимает губы, хмурится совсем по-детски, отворачивается, закукливаясь в одеяло. Обычно Риндо бы вспылил на такие капризы. Ран время от времени выебывался просто потому, что мог – отказывался есть, посылал его на все предложения выйти из дома или просто со скуки нарывался на ссору. И импульсивный Риндо велся – и еду приносил прямо в кровать или, вспыхивая, угрожал, что выкинет её нахуй, раз Рану не нравится, как он готовит. И посылал сам в ответ, и в драку лез, и тащил насильно на улицу, заставляя перебирать длинными ногами. А сейчас вот даже не раздражается на капризы брата. Потому что Ран совсем на себя не похож. Ссутулившийся под одеялом, поджимающий, наверняка, красивый нос, кривящий губы. Все это – весь Ран, целиком – почему-то вызывает вал ненормальной нежности где-то внутри. Желание позаботиться о любимом человеке, обнять его, спрятать, забрать себе всю его боль. Наверное, это то, что обычно чувствует Ран, когда он, его младший брат, болеет? Поэтому он смотрит на него с таким мягким терпением, когда Риндо швыряется подушками и отказывается пить противный сироп, поэтому сам готовит ему мисо-суп, хотя готовить не любит совсем и делает это отвратительно. Если он, Риндо, не позаботится о Ране – то кто тогда? Их ведь только двое. Ещё бы Ран позволял о себе заботиться. Со всем этим комплексом старшего брата, со всей своей непомерной гордыней и поистине ослиным упрямством, он скорее в лепешку расшибется, чем реально примет помощь. Иногда Риндо казалось, что Ран бы её, помощь эту, с большей легкостью принял бы от кого-то другого, не от него. Потому что перед Риндо он выебывается вечно, старается выглядеть сильнее, круче, старается защитить, уберечь. И это приятно – правда, приятно. Рядом с Раном Риндо всегда чувствует себя в полной безопасности. Но иногда – вот как сейчас – ему хочется, чтобы Ран рядом с ним себя почувствовал в безопасности тоже. Чтобы понял, чтобы ему не нужно быть самым сильным, что младший братишка уже вырос – и его силы, если что, хватит на них двоих. Кровать тихо скрипит, когда Риндо склоняется над братом, мягко целуя его в растрепанную макушку. — Ран, любимый, пожалуйста, — использует Риндо запрещенный прием. — Я сам готовил. Очень старался. Риндо снова целует брата, уже в висок, перебирает мокрые у корней волосы, все еще сладко пахнущие цветами и совсем немножко остро – потом. Лоб у Рана все еще горячий, выглядит он слабым. Если поест – будет хоть немного сил, и Риндо готов на все, хоть изо рта в рот в него суп вливать, лишь бы тот поел хоть что-нибудь. — Ну и что ты приготовил? — наконец ворчит Ран, поворачиваясь к нему. Смотрит хмуро из-под бровей, губы поджимает – точно как Риндо и представлял. — Мисо-суп не буду. — Окайю, — терпеливо отвечает Риндо, массируя виски Рана. Тот жмурится довольно, прикрывает глаза – с его лба исчезает усталая морщинка. — Специально для тебя. Вкусный суп – с рисом, яйцом и шпинатом. Хочешь, сливы тебе туда покрошу? Старший Хайтани жует губы, смотрит в стену как-то обиженно. Словно решает, покапризничать ли ещё или сдаться желудку, который позорно урчит, когда младший коварно и так вкусно описывает суп. Ран сейчас похож на маленького ребенка, и Риндо давит неуместный смешок, готовый слететь с губ. Ну какой же очаровательный. — Ладно, — наконец соглашается Ран с таким лицом, словно делает Риндо невероятное одолжение. — Но немного. И ты поешь со мной. — Я поем потом, — соглашается Риндо, тут же вставая с кровати, пока брат не начал спорить. Суп приходится подогреть – Риндо ставит его на плиту, пока быстро нарезает уэмбоси. Кидает в плошку с жидким рисом шпинат, немного капусты, нарезанное яйцо, туда же отправляет сливы. И несет в комнату, прихватив ложку. Ран ещё не спит. Свернулся клубком, пялится хмуро в стену, поджимая губы. Рядом с ним валяется его телефон – наверное, пытался в соцсетях позалипать, но голова заболела. — Принес суп, — Риндо присаживается на край кровати, ставил плошку с супом на тумбочку, помогая Рану усесться. Берет в руки ложку и тарелку – пока младший Хайтани раздумывает, как бы половчее заставить старшего не выебываться и просто позволить спокойно себя покормить, тот уже тянется к тарелке сам. — Нет, я помогу. — Не беси меня, — Ран швыряет в младшего брата тяжелый взгляд, беря ложку в подрагивающую ладонь. Даже легкий металл ощущается в руке непосильным грузом, но черта с два он даст какой-то гребаной температуре себя свалить. — Если я и есть сам не могу – нахуй тогда оно мне надо? Риндо все же вспыхивает. Непробиваемое упрямство Рана часто его восхищало – старший Хайтани всегда добивался того, чего хотел, разрушая любые препятствия. Но вот иногда, когда брат упрямствовал из чистой гордости, когда отказывался от помощи просто потому, что он неебаться какой сильный и крутой – это бесило до ужаса. — Блять, а я тебе тогда нахуй нужен? — Риндо с силой стискивает в пальцах бортик тарелки. — Сука, ты можешь дать о себе нормально позаботиться или нет? Когда я болею, ты вокруг меня вертишься, но когда все наоборот… — Потому что ты – мой младший брат, — холодно отрезает Ран, поджимая губы. — Это моя обязанность – о тебе заботиться. Риндо хочется побиться башкой об стену. И Рана побить – за компанию. Но у того ведь и так голова раскалывается. — А я, блять, не обязан о тебе заботиться? — почти рычит младший, сверкая глазами. — Еб твою мать, Ран, ну сколько же хуйни у тебя в башке. Я люблю тебя, я хочу о тебе заботиться, я хочу, чтобы ты мог расслабиться и спокойно, сука, болеть, почему ты просто не можешь… — Спасибо за суп, — старший Хайтани аккуратно забирает у брата тарелку, обрывая его монолог – абсолютно бессмысленный, по мнению Рана – и опускает горячую плошку на колени. Расстояние от тарелки до рта кажется невероятно длинным и долгим, но он упрямо тянет полную ложку вверх дрожащей рукой, приоткрывает рот, проглатывая горячий рис с бульоном. И правда вкусно. Риндо постарался. Младший Хайтани сжимает бессильно кулаки, чувствуя, как ярость душит его изнутри. Хочется вскочить и хлопнуть истерично дверью – Ран, блять, просто его не слушает, как всегда делая по-своему – но этим он только докажет старшему брату, что он не больше, чем маленький ребенок. Поэтому он остается – следит внимательно, как Ран медленно ест, с каждым разом все тяжелее поднимая ложку, но не лезет. Протягивает молча салфетку, когда рука Рана вздрагивает и рыбный бульон льется на грудь. И встает так же молча, забирая пустую тарелку. — Это было вкусно, — устало вздыхает Ран, облегченно откидываясь на кровать и закрывая слипающиеся глаза. — Спасибо, малыш. “Своё спасибо можешь в жопу себе затолкать” — хочется заорать Риндо, но он только откидывает волосы с чужого лба, на ощупь пытаясь определить температуру. Всё ещё горячий. Но Ран хотя бы поел – а это уже хоть что-то. — Спи, — только и произносит Риндо, тихо отступая от кровати. На кухне он все же дает себе волю – разъяренно пинает барную стойку и тут же мычит в прижатый к губам кулак от острой вспышки боли. Гребаный Ран и его гребаное упрямство. Надо было просто наручниками его к кровати пристегнуть – настоящие, полицейские, как раз где-то в шкафу валялись – и накормить силой. Ран бы так и сделал. А ему, Риндо, не хватило духа. Потому что хрупкое, блять, эго старшего брата он все-таки бережет. И злится сам на себя. Злится за все, на самом деле – за то, что Рана вчера с собой позвал, за то, что принял его кожанку. За то, что не заметил сразу, ещё утром, что брат заболел, и заставил его мучиться в одиночку полдня. За то, что слишком слабый, чтобы заставить Рана просто принять его заботу, за то, что не может надавить. Потому что, блять, любит. Есть совсем не хочется, и Риндо мелочно удовлетворяется хотя бы этим крошечным актом неподчинения. Наливает чая сразу в две чашки, одну относит в спальню к уже спящему Рану, оставляя её на тумбочке вместе с тарелочкой слив – проснется, может, выпьет чая и поест, если захочет. А сам устраивается на кухне, нервно грызет какое-то полузасохшее печенье и хлебает чай. Потом выкуривает сигарету, выйдя на балкон, и скользит бессмысленным взглядом по ярким вечерним огням Роппонги. И возвращается к Рану. Потому что по-другому никак. Потому что Риндо, хоть и бесится, но за брата переживает. Злость и обида всё ещё тлеют внутри. Но Ран снова хмурится во сне, снова скидывает с себя одеяло. Риндо меряет ему температуру – всё ещё высокая – 38.7 – но, кажется, таблетка помогла. И сон, и легкий обед. Становится немного легче – может, ему и кажется, что он мало что может сделать, но это помогает, верно? Риндо быстро делает новый холодный компресс, опускает его на лоб брата и устраивается сам рядом с ним на кровати. Ран проспал весь день, а он, Риндо, за всеми переживаниями даже не заметил, как этот день прошел. Но спать не хочется – беспокойство за брата всё ещё тревожно бьётся внутри. Риндо устраивается поверх одеяла, уткнувшись лбом куда-то в плечо Рана. Хочется просто обнять его и чтобы все было нормально. Но Ран тревожно спит, путаясь ногами в накинутом одеяле, бормочет что-то во сне. Риндо листает ленту соцсетей, раскидывая лайки – не особо запоминая, что читает. Проверяет твиттер, говнится немного на Рана на закрытке. И всё же засыпает, уронив мобильник на постель. Просыпается Риндо не сразу – сонно мычит, жмётся по привычке к брату, обвившему его горячими руками. В поясницу тычется вставший член Рана, и Риндо, всё ещё в полусне, по-кошачьи изгибается, потираясь об него. Сонное марево отпускает не сразу – от накатившего жара кружится голова. И внезапно, осознавая происходящее, Риндо застывает. За спиной слышится тихое сонное сопение Рана. Хочется ударить себя по голове, и посильнее. Риндо стыдливо жмурится, чувствует себя полнейшим извращенцем. Но возбуждение сворачивается теплым комом внутри живота, и Риндо признает – просто Рана он хочет всегда. Но это, конечно, не значит, что он что-то будет делать. Младший Хайтани с трудом нашаривает на постели телефон, чтобы посмотреть на время – безбожные четыре утра. И чего он вскочил… Наверное, дело в фоновой тревоге за брата. Аккуратно выбравшись из хватки Рана, Риндо тянется за градусником, чтобы измерить ему температуру. Она сильно ниже, чем была перед тем, как он уснул – 38.1. Лоб Рана, пусть всё ещё горячий, но сухой. Невольно Риндо чувствует гордость за брата. За сутки почти преодолеть простуду – это только Ран так может. Конечно, Риндо его все равно из постели не выпустит ещё пару дней минимум, и, конечно, температура ещё может вернуться, но Риндо рад даже маленькому улучшению. Чая в кружке на тумбочке Рана уже нет, тарелочка с уэмбоси пуста. Видимо, Ран тоже просыпался ночью, нашёл на тумбочке оставленную для него еду и съел. Это хорошо. Риндо снова устраивается на кровати, ложится на бок и подкладывает по-детски ладони под щеку, глядя на Рана, лежащего к нему лицом. Они лежат близко – так, что колено Риндо касается бедра брата, а его горячее дыхание ворошит тонкие прядки на лбу. Старший брат для Риндо красивый всегда. Сонный и сердитый ранним утром, когда будишь его в школу. Довольный, как кот, когда наваливается со спины своим немаленьким весом, ерошит волосы и тычется носом в щеку. В разгаре драки, когда на его лице брызги чужой крови и безумный блеск в лавандовых глазах, когда рука в светлой перчатке раз за разом взмывает воздух, ломая кости телескопкой со сладким хрустом. С распущенными волосами, с темным жаром в глазах, нависший над ним, втрахивающий его в кровать. Ран само совершенство – спорить с этим также глупо, как утверждать, что солнце встаёт на западе. Даже сейчас, измотанный борьбой с болезнью, его брат до безумия красив. Его не портят ни синяки под глазами, ни трещинки на узких губах. Риндо аккуратно протягивает руку. Пальцы замирают в миллиметре от тонких губ – не хочется разбудить брата. Но Риндо сдаётся своему желанию прикоснуться к прекрасному – мягко, едва ощутимо проводит кончиками пальцев по скулам Рана. Они у него такие острые, тронь – и порежешься, кажется. Но Риндо знает, это всё глупости. Ему уж точно Ран больно не сделает. Не так. Ладонь плавно накрывает щеку, все так же невесомо, осторожно. Большой палец ложится на губы, и Риндо чувствует подушечкой, как горячо Ран дышит. Хочется провести пальцем по этим капризным губам – обвести контур верхней, оттянуть нижнюю. Потереть подушечкой внутреннюю сторону – теплую, мокрую. Скользнуть пальцем дальше, за зубы, почувствовать, как язык касается кожи. Риндо выдыхает коротко и ведет ладонью вниз. По шее, слегка влажной от пота. Под пальцами бьётся пульс – быстрее, чем обычно. Риндо ласкает кончиками пальцев кадык, оглаживает ключицы, спускаясь ниже, обводит, едва касаясь, соски, выписывая на влажной коже хаотичные фигуры. Риндо нихрена не художник, но прямо сейчас Ран – его холст. И он ведет пальцами по его телу, словно картину рисует, оставляя одному ему видимые мазки на коже. Ласкает кубики на животе, зарывается пальцами в дорожку темных волос. Ведет по ней ниже, и, наконец, накрывает ладонью стоящий член. Ран вдруг хмурится во сне. Бормочет что-то – Риндо замирает, вслушиваясь, но не разбирает ни слова. А потом старший Хайтани вдруг перекатывается на спину, раскидывая ноги в сторону. Рука Риндо сама по себе сжимает мокрую головку, и Ран, сквозь сон, толкается в его ладонь. Ну… можно считать, что он сам захотел, правда? Риндо медленно перебирается по кровати, устраиваясь между ног брата. И что, что он спит? Пробуждение будет уж точно поприятнее, чем от температуры. Потемневшая от крови головка члена кажется горячее, чем обычно. Риндо мягко обхватывает её губами, лижет языком, устраивая ладони на бедрах Рана. Его мелко потряхивает – от предвкушения, от желания, от отголосков незабытой обиды на Рана и его идиотское упрямство. Может, таким образом он тоже хочет позаботиться о старшем брате – а, может, просто выплескивает эмоции в привычном ему русле, раз подраться с Раном сейчас нельзя. Втягивая щёки, Риндо обхватывает основание ранова члена ладонью, вбирая его в рот глубже. Он двигает головой медленно, размеренно, погружается в ощущения. Прикрывает глаза, выпуская член изо рта, скользит языком по стволу до самого основания, оставляя смазанные поцелуи. Лижет горячо поджавшиеся яйца, берет их в рот, всасывая по одному, только чтобы вновь скользнуть выше, обводя головку самым кончиком языка. — А вы точно доктор? — слышит Риндо хриплый голос сверху, а затем чувствует, как на затылок опускается тяжелая ладонь, опуская его ниже. — Методы лечения у вас… интересные. Риндо пропускает головку за щеку, чмокает громко, скользя языком вдоль венок. Ран громко стонет, сжимая светлые пряди в кулаке, и Риндо довольно поднимается выше, выпуская член изо рта. — Ты против? — младший Хайтани облизывает губы, блестящие от слюны и смазки. Ухмыляется, видя, каким взглядом Ран следит за коротко мелькнувшим языком. — Глупый вопрос, — хмыкает Ран и властно тянет брата к себе. Жадный рот впивается в шею – Ран подминает брата под себя, кусая за шею, раздвигает коленом послушно разомкнувшиеся бедра. Риндо, умница, уже его смазал, поэтому Ран сразу направляет себя внутрь Риндо и стонет хрипло, чувствуя, как тот его сжимает. Охуенно. Хочется замереть вот так ненадолго, и Ран замирает, всё ещё слегка сонный, покрывая ленивыми поцелуями шею Риндо. Тот подставляет горло, жмурится, выдыхает тонко на особо сильные укусы. А затем поводит бедрами – и, понимая намек, Ран начинает двигаться. Риндо тесный, каждый, блять, раз такой восхитительно тесный, горячий, отзывчивый, что Ран теряется – движения его рваные, лишенные темпа. Жар кружит голову, температура напоминает о себе, но Ран сосредоточен только на любимом теле под собой – о своей ебаной болезни он подумает как-нибудь потом. Притягивая Рана к себе за шею, Риндо лихорадочно тянется к его губам, но старший Хайтани ловко уворачивается, подставляя скулу. — Заболеешь, дурилка, — с мягкой насмешкой шепчет он на ухо, прикусывая хрящик. — Я сам тебя поцелую. И целует – мочку уха, всасывая её ловко в рот, изгиб шеи, ключицы. Сжимает крепко пальцами бедра Риндо, толкается, наконец поймав ритм, размеренно, сильно, покрывая поцелуями любимое тело. Рану особенно нравится целовать и кусать контуры татуировки. Обводить их языком, прихватывать кожу зубами, зная, что это не сотрет с кожи чернильные узоры. Что это только впечатает их глубже, куда-то в сердце, в самые кости, чтобы никогда в жизни было тату не свести. Ран игнорирует накатывающую слабость, игнорирует текущий между лопаток пот. Ведь Риндо под ним такой отзывчивый, такой красивый. Стонет звонко, обвивает его ногами, двигается навстречу. Скользит руками по плечам, по груди, не замечая тахикардического биения ранова сердца. Но движения становятся всё медленнее. Бедра Рана дрожат, пальцы сжимают Риндо всё слабее. Замирая, он вдруг утыкается носом в грудь младшего брата, утирая взмокший лоб. Пальцы трясутся – сил нет совершенно. — Сука, чувствую себя ссаным овощем, — выдыхает раздраженно Ран, выпуская бедра Риндо из цепкой хватки. Заваливается вперед – и Риндо обхватывает его крепкими руками, поддерживая. — Сил вообще нет. А трахнуть тебя хочется. На лице Рана – невероятное раздражение напополам с упрямством. Как будто в лепешку готов расшибиться, превозмочь ебаную слабость, но трахнуть Риндо как следует – потому что его братишка, блять, этого и заслуживает, а не никчемную лужу вместо брата. Риндо вздыхает – понимающе, с легкой досадой. Не на то, что Ран остановился – а на то, что до такого довел. Он ведь чувствовал, как Ран дрожит, но сваливал на удовольствие – забыл, что имеет дело с самым упертым придурком во всем Токио. — Я помогу, — кивает младший Хайтани, и, ловко вскидывая бедра, переворачивает их на постели. Теперь Ран лежит на спине, а Риндо устроился на нём сверху. Член выскальзывает из припухшей дырки, когда Риндо тянется вверх – заставляет Рана улечься на подушки поудобнее, делает глоток из бутылки воды, валяющейся неподалеку. Протягивает Рану – тот почти выхватывает её, пьет сам, проливая добрую часть на подушку, и швыряет куда-то в сторону, закончив. Ран всё ещё выглядит раздраженным. Он кладет ладони на бедра Риндо – пусть они подрагивают от накатившей слабости, он всё ещё хочет сделать младшему брату хорошо. Риндо только цыкает. Заводит руку назад, направляя член Рана внутрь себя, жмурится коротко, вновь ощущая это восхитительное чувство наполненности. Блять, он бы с члена Рана сутками не слезал, и нахуй всё. Старший Хайтани всё ещё сверлит брата упрямым взглядом, и Риндо вздыхает, склоняясь к нему. — Ран. Просто позволь мне сделать все самому, — голос Риндо звучит твердо. А, может, веса его словам придает то, что он медленно, плавно опускается на член Рана, опираясь о его плечи. — Позволь о тебе позаботиться, упрямый ты еблан. Прими мою заботу. Ран коротко хохочет. Обида, проскользнувшая в лиловых глазах напротив, заставляет его протянуть дрожащую от напряжения руку и погладить мягко Риндо по щеке. — Вот такую заботу я не прочь принять, — поясняет он свою реакцию и вскидывает бедра, поторапливая Риндо. Младший почему-то шутку не ценит. — Ран, блять, — Риндо склоняется ниже, перехватывая за запястье ладонь на своей щеке. Смотрит пристально в глаза – а кажется, что в самую душу. Выворачивает, достает наружу то, что Ран так отчаянно хочет спрятать. Все слабости и уязвимости – всё то, что, Риндо это знает, не делает Рана слабым – просто делает его человеком, — Я не буду любить тебя меньше, если ты позволишь себе хоть немного побыть слабым, — плавно приподнявшись на коленях, Риндо начинает медленно двигаться, не отрывая взгляд от лица напротив. — Если ты просто доверишься мне. Если разрешишь себе… Ран перемещает большой палец на губы Риндо. Ворох до конца неясных эмоций разрывает изнутри. У него температура, младший брат на нём, двигается так правильно и хорошо, и смотрит пристально, умоляюще – и Ран выдыхает коротко. Хорошо. Ладно. Потом… он скинет всё на болезнь. Убирая ладонь с бедра Риндо, Ран раскидывает руки, полностью передавая в руки младшего брата контроль. — Двигайся, — слетает с губ короткое. Просьба, не приказ. И Риндо двигается. Сначала медленно, набирая темп, тяжело дышит, впиваясь взглядом в Рана, но затем – всё быстрее, всё яростнее и резче, выплескивая в эти дикие движения все свои чувства. Так, как хотел Ран – чтобы трахнуть его всем собой. Риндо извивается, двигая бедрами, цепляется за плечи старшего брата, склоняясь над ним. Риндо сносит крышу от Рана – от того, как он смотрит на него, как покачивает бедрами ему на встречу, но не пытается притронуться, перехватить инициативу. Такой опьяняющей вседозволенности Риндо, кажется, никогда ещё не чувствовал. Может, он пользуется болезнью Рана – если так, то плевать, этим сексом они явно экономят на психологе. Потому что Ран даёт ему вести, принимает всё, что Риндо может ему дать, и искренне – это, блять, заметно – наслаждается этим. — Потрогай меня, Ран, пожалуйста, — стонет Риндо, сводя брови до крошечной морщинки на лбу, поводит бедрами в очередном рваном движении, и Ран тут же слушается – опускает ладонь на его член, сжимает его, лаская головку так нежно и правильно, в такт жестким толчкам. — Давай, Ран, кончишь со мной, пожалуйста, я так хочу… — бормочет Риндо, жмурясь, весь дрожа, и Ран не выдерживает. Тяжелая ладонь ложится на затылок, притягивает Риндо ниже, опуская к лицу, и Ран целует его – жадно, крепко, сжимая в кулаке взмокшие светлые прядки. Хайтани кончают почти одновременно – Риндо выгибается первым, скулит хрипло, закусывая губы брата, и Ран, неотрывно глядя ему в глаза, кончает следом, чувствуя, как крепко младший брат сжимает его плотными жаркими стеночками внутри, как пульсирует в его ладони, пачкая пальцы. Риндо хочется просто упасть на постель и не двигаться. Но грудь Рана под его ладонями липкая и горячая, в комнате душно, и он кое-как отстраняется, чтобы встать, и, покачиваясь, дойти до окна. Приоткрыть форточку, глотнуть свежего ночного воздуха. Подобрать с пола упавшую бутылку воды, и, забравшись на кровать, встать на колени рядом с Раном, чтобы аккуратно его напоить. Тот, на удивление, даже не протестует – приоткрывает рот, глотает жадно воду. Сам сделав пару глотков, Риндо бросает бутылку на подушку и наконец валится рядом с Раном. По бедрам течет. Придется второй раз за день кровать перестилать, но, честно, как же похуй. Риндо выдыхает устало, чувствуя, как Ран тяжело дышит рядом – весь мокрый, но, кажется, чуть более живой, чем раньше. Нужно ведь пропотеть как следует, чтобы болезнь выгнать, да? Считайте, Риндо тут провел полноценный сеанс экзорцизма. — Тебе теперь нас обоих в душ тащить, — лениво бросает Ран, перебирая пальцами светлые прядки волос Риндо. — Дотащу, — хмыкает младший Хайтани, бодая ладонь брата лбом. Внутри теплеет от того, что Ран пока, кажется, не собирается ползти в ванную сам, превозмогая себя. Если дурные мысли из его башки можно вытрахать – стоит делать так почаще. — Ты смотри только не вырубись. Ран хрипло смеется, подцепляя пальцами голубую прядку и накручивая её в легкомысленный завиток. — Ммм… ничего не обещаю. Ран чувствует себя дико уставшим. Кости ломит, в голове снова все плывет, но он бы не изменил ни секунды из этой ночи. Волосы выскальзывают из ладони, когда Риндо приподнимается на локте, серьезно заглядывая брату в глаза. — Ран? — Что, малыш? — устало улыбается Ран. — Я тебя люблю. Горло перехватывает – каждый чертов раз. И чем он, интересно, заслужил такое? Задерживая дыхание, Ран оставляет мягкий поцелуй на лбу Риндо. — Я тебя тоже, Рин. “Не болей больше, пожалуйста” – хочет по-детски попросить Риндо. Он жмется губами к взмокшему виску брата, жмурится, но произносит только: — Ран, пожалуйста. Можно я тебя потом покормлю? Старший Хайтани под ним вздыхает тяжело. Риндо почти слышит, как крутятся в его голове мысли. Как он вспоминает слова младшего брата, как хочет ему просто довериться. И, наконец, ворчливо выдыхает: — Можно.