Бесконечная пора

Легат Рикке (Галмар про себя думает — просто Рикке, Обливион подери!) заковыристо ругается. Они сидят уже больше часа под захлопнувшимися дверями гробницы, заблокированные внутри по собственной же тупости. Да, тупости — Рикке повторяет это еще раз, с какой-то непонятной злостью. Тупость: завидев старого боевого товарища противника, кидаться ему навстречу тут же, не думая. С оружием наперевес. Тупость, кто спорит. Конечно, они оба это сделали. После короткого обмена ругательствами и ударами топора Галмара о щит Рикке они оба вдруг поняли, что ступили на подозрительно мягкую поверхность... И конечно же, укрытая древними нордами чертова пластина сработала. Плевать, что ей уже лет как тысяча, не меньше. И конечно же, дверь завалило камнями, снаружи. Плевать, что ни у Галмара, ни у легата Рикке нет сил на это дерьмо. — Мои придут, расчистят. Они знают, в какое крыло кургана мы с тем щенком пошли. И щенок найдет остальных. — Галмар бодрится и ухмыляется, сплевывая себе под ноги. — Извини, Рикке, но готовься посидеть в подвале в Виндхельме. С нас мед, если не будешь выебываться. Галмар по привычке хохотнул, но усмешка выглядела скорее механически — так, шевеление неумело прорезанных на зверином лице губ. Типичная его гримаса. Что говорить, его свирепую улыбку и его же свирепый оскал ярости мало кто умел различать и в более нежные времена. Рикке когда-то умела. Она смотрит на него долгим внимательным взглядом, чем внезапно ужасно его бесит. Он машинально сжимает кулак на рукояти топора и видит, что она делает то же самое. Он тоже ее бесит. — Ну конечно же, Галмар. Вышколенному отряду легионеров, обученных работать в команде, никогда не опередить твой сброд, из которых в лучшем случае один знает, как работает, прости Талос, рычаг. Нет, она издевается. Всегда Рикке — легат Рикке — его доебывала своими длинными, дохуя логичными фразочками. Всегда. Упоминание Талоса окончательно выбивает из него остатки равновесия. Галмар внезапно осознает, что силы у него все-таки остались, и даже на это дерьмо тоже. Он вскакивает на ноги. Так, словно он и не весит как три взрослых редгарда, и нет на нем брони, которая весит как еще один. И возраста у него тоже нет. Ему всегда двадцать, ей всегда двадцать один. Когда-то, сопляком-новобранцем, он кричал своим уже сломавшимся, но все равно петушиным мальчишеским голосом на Рикке, в ярости от того, что она все время была права. Сейчас его крик больше похож на медвежий рык. Для Рикке нет разницы. — Подстилка империи! Ты хоть понимаешь, что пока ты поминаешь Талоса, твоя империя отправляет на смерть нордов, еще не забывших его имя?! — выдав эту тираду, он выдыхает. И спрашивает уже спокойнее и медленнее. Так, как будто бы вдруг правда захотел понять: — Ну правда. После всего, что вы сделали — какого хуя, Рикке?! Рикке тоже встает, и ее легатская тяжелая броня, все эти позвякивающие стальные нагрудники и щитки, как и тяжесть ее легионерских лет, не имеют больше значения. Девчонкой она шипела на Галмара, когда хотела кричать, а от ярости перехватывало дыхание. Сейчас она хрипит. — Ты совсем идиот? Ты всегда был таким идиотом, или это сказывается благотворное влияние компании?! Она выделяет последнее слово так, что непроизнесенное имя звенит, отражаясь от старых стен гробницы. Драугр рядом косит мертвым глазом. — Дело ведь не в Талосе, Галмар. Ты прекрасно это знаешь сам. — уже спокойнее продолжает она, и просовывает руку под нагрудник, не сводя с Галмара глаз. На секунду, на одну тупую секунду он думает, что она достанет оттуда котенка. Живого скайримского грязного кошака, она нашла его на какой-то свалке около Хелгена (тогда еще не кучи углей) перед тем пешим переходом через Джерол. Все таскалась с ним, искала ему молоко и рыбу. Он не помнил, что с ним стало потом, в Сиродиле. Даэдра, почему он вообще об этом думает сейчас?!... Конечно, нет никакого кота. Она протягивает руку со сжатым кулаком Галмару прямо в лицо, но на еще одну тупую секунду он вдруг думает, что она решила подраться с ним на кулаках, как раньше, давно, и эта мысль вдруг наполняет его детской радостью. Он чувствует себя почти счастливым. И опускает взгляд ниже. В сжатом кулаке Рикке болтается шнурок с амулетом Девятого Бога. — Ясно тебе? — она говорит почти ласково. Он аж рычит: — Тогда тем более какого Обливиона, Рикке? Эльфийские шавки шныряют по Скайриму, как у себя дома, как крысы в рифтенских каналах. Тащат к себе в свои вонючие норы наших людей. За одну только молитву, за имя. За амулет, слетевший по пьяни в таверне. Тебя это устраивает? Или забыла, что такое дышать воздухом, не испорченным эльфийским дерьмом? А, Рикке? Устраивает видеть их желтые морды в Солитьюде? Когда-то ты видела их только с одного ракурса, забыла? А их посольство? Устраивает защищать ебаную эльфийскую блядь Эленвен ценой жизни наших же легионеро... — он поперхнулся воздухом и осекся. Наших. — Вот именно, что наших. Или уже не твоих, а, Галмар? Ты же предал их, а я — нет. Что, разгуливали бы юстициары по Скайриму так вольненько, если бы кое-кто умный не рвался так к трону? Нарушив Конкордат — исключительно ради самолюбования и гордыни! — твой Ульфрик предал легионеров, которые умирали под стенами Башни, спасая хоть что-то от нашей несчастной империи. Умирали с нами, Галмар. — Ебал я Конкордат! И империю тоже в Обливион. И Тит Мида, стратега хуева. Да я бы сейчас за их паршивый Имперский город и их сраную Башню не отдал бы жизни и одного виндхельмского нищего. А пришлось отдать больше! Много больше! Он вздрагивает и тяжело оседает на каменный пол. Рикке смотрит на него с нечитаемым выражением на лице. Он продолжает, стараясь не звучать так, как будто им снова двадцать. Продолжает, зная, как идиотски наивно он звучит, уговаривает самого себя словами, которые однажды его уже убедили: — Ульфрик был прав. Какого даэдра они будут нам указывать, кому нам тут молиться и что нам делать на улицах наших же городов? Читала "Заблуждение о Талосе"? Вот это класс по лизанию жопы талморцам выдала ваш "имперский посредник", говорят, даже сама Эленвен охуела. Подгонять веру под эльфийские бумажки. Каково, а? Дальше что, белье в цвет Конкордата? А, легат Рикке Трусы Белого Золота, согласна на такое? Задеть не вышло. Он и сам это знал, еще шевеля губами, но все равно договорил. Рикке дергает уголком рта, но потом еще плотнее сжимает губы. А потом отвечает, как отвечала сотни раз — не ему. — Какого даэдра? Такого даэдра, что они победили. А мы — проиграли. И будь у твоего Ульфрика хотя бы капля мозгов, он соблюдал бы Конкордат —хотя бы на время и для вида. Будь хотя бы капля мозгов у тебя, ты не предал бы империю и своих людей, наших людей, ради амбиций этого сопляка. — Я не предавал империю. Это империя предала меня. Как и ты. В отличие от сопляка. — он пытается придать своей луженой глотке ядовитый тон, но получается все тот же рев медведя по весне. Рикке еще раз долго смотрит на него, и в ее глазах помимо горечи есть понимание и насмешка. Галмар думает, что больше, чем он ее сейчас, ненавидеть кого-то в принципе невозможно. — Дружок, не ври себе. Ты знаешь, что Ульфрику нужна была власть, а Торуг мешал. И несчастные эти маркартские оборванцы мешали. И норды — те, у кого еще осталась голова на плечах, — мешают. Балгруф, к примеру. А ты выбрал свое — и выбрал не их. Сказать тебе, что? Он буравит ее взглядом и в первый раз в жизни жалеет, что даже не пытался никогда сотворить простейшего заклинания. Потому что потом она говорит именно то, что он ждал. — ...Просто ты, медвежонок, считаешь, что империя, легион и жизни тысяч нордов не стоят задницы твоего Ульфрика. Галмар вдруг понимает, что ошибся. Возможно. Ненавидеть сильнее — возможно. — Иди-ка ты нахуй, Рикке. Или поцелуй задницу Элисиф, раз она тебе больше нравится. Правда, придется делить ее с Туллием и его желторожими ублюдками, но зато не предаешь империю. — он опять скалится, медведь-шатун. Рикке смотрит на него почти с жалостью. Он знает, что не задел ее. Ни царапины. Он всегда это чуял — когда тренируешься с кем-то много лет, то всегда знаешь, какой удар выйдет сильным, какой — так, для вида, а какой — "вбок промазал, дурак, иди проспись". Она тоже знает и беззлобно хмыкает в ответ: -- Ты меня путаешь с Фолком, Элисиф не в моем вкусе. Откуда-то вдруг тянет свежим воздухом, и Рикке отворачивается, ищет полость. Внезапно из еле заметного пролома где-то у свода вниз тянется веревка, и голос с сильным сиродильским акцентом кричит: "Слава Империи! Легат, хватайтесь!" Слава Империи. Он не может пошевелиться, да и не хочет. Она оборачивается и через плечо бросает: — Здоровья Ульфрику, Каменный Кулак. И Галмар думает, что ненавидит ее почти так же сильно, как Туллия. А может, и как Эленвен. ...Эленвен. Все это время, пока он цапался с Рикке, воспоминание об эльфийской суке неприятно царапало затылок, и он не понимал, почему. Как бы его не бесила Рикке, с Эленвен у нее общего не больше, чем у Галмара — с лесным эльфом-шутом. Он сплевывает на пол и вдруг вспоминает. Того кошака она потеряла в Имперском городе вместе с половиной отряда. Он еще говорил ей, что скайримский кошак — норд, и обязательно попадет в Совнгард. В тот же день талморская сука Эленвен и ее маги-разведчики захватили в плен Ульфрика.