Омега в рассрочку

— Я от тебя устал! Невыносимо наблюдать, как ты самостоятельно себя гробишь, Тэхён! Захотел поступить в университет? Поступил! А я, дурак, оплатил. Один раз, второй раз... Через полгода мы видим вот это! — трясёт гневно рукой в сторону приёмного сына. — Повторяешься! Ты знаешь, насколько мы с твоим папой были к тебе благосклонны. Зачем же ты так, Тэхён? — Но, отец, я тебе уже го... — Нет, сынок, на этом всё. Раз не хочешь учиться, тогда пора начинать работать. Даже нет... не работать! Зарабатывать! Оплачивать себе обучение, трудиться в поте лица, чтобы понимать ценность всему потраченному. Мы с папой обсудили этот вопрос... За неимением другого бизнеса предлагаю тебе устроиться ко мне. — В бордель? Нет, я, конечно, знал, что предки разными бывают, но не настолько же! Решил меня под альф подложить? — Ты что такое говоришь! — удар кулака по столу заставляет задребезжать красивый бокал с вином, которое глава семьи любил потягивать по вечерам в своём кабинете. — Я хочу, чтобы ты начал с низов, чтобы тебе жизнь в особняке раем показалась. Предлагаю вакантное место уборщика. Спор на два месяца. Если ты хорошо отрабатываешь, устрою на должность выше. Если нет, значит, будешь работать на этой должности год. — Мне пора слуховой аппарат покупать, — Тэхён теребит указательным пальцем правое ухо. — Ты предложил мне быть уборщиком? В борделе? — Сынок, — выдохнул тяжело, привставая с огромного кожаного стула, направляясь тут же к высокому омеге. — Тебе надо учиться жить самостоятельно. Мы сами во многом виноваты, что допустили такое: пьянки, гулянки, вечная гонка за приключениями. Вчера был парашют, сегодня ты уматываешь на мотоцикле с какими-то малоизвестными альфами… Я приставлю охранника, который будет следить за твоей безопасностью, а также докладывать мне, когда ты пришёл и ушёл с работы. — А кто сказал, что я буду работать? — вспыхнул, гневно прищуривая глаза. — Карты заблокированы, машина на стоянке, а у тебя остались только ключи от дома, — несмотря на злость, всё равно гладит по волосам непослушного. — Мы просто хотим, как лучше. — Я тебя понял. Два месяца? Хорошо! Ладно! Но что я сам получу за то, что иду с тобой на такой спор? Мне выхлопа никакого! — Если ты выиграешь спор, я куплю тебе квартиру в городе. Но ты обещаешь потом работать и учиться! — Так бы сразу, — расслабляясь. — Ради квартиры и два месяца потерпеть можно. Наконец-то заживу отдельно от воплей и криков! — Никто не виноват, что мы смогли родить ребёнка в таком позднем возрасте. — Знали бы, не забрали из детского дома? — выгнул нагло бровь. — Знали бы, взяли двоих. Вдруг бы один нормальным вырос, — смеётся по-доброму, отводя плечо от шуточного удара. — Я о тебе беспокоюсь, ты сам прекрасно знаешь, насколько для нас важен. Но последние два года... Тэхён, тебе всего девятнадцать лет! — Именно! Я хочу увидеть мир, попробовать всё, что не ел, жить так, как взрослым людям уже нельзя. Хочу свободы! — Но есть то, что вписывается в обязательное слово «надо». Ладно, работать пора, а ты давай, собирайся завтра на первую смену, — взъерошил волосы, отходя обратно к насиженному месту. — Ах да, завтра Чонгук прилетает! Совсем забыл сказать папе. Не передашь ему? — Передать-то передам, но тебе надо заканчивать от папы скрываться. Он от ребёнка уже воет, а ты вечно то тут с вином, то в кабинете в этом твоём борделе! И с чего вдруг Чонгук приезжает? — негодуя. — Я ему хочу бордель отдать. Физически не тяну уже, а он опыта набрался. Думал, к слову, тебе отдам. Но тебе до управленца...Иди давай к папе! Омега отмахнулся грубовато, через пару секунд хлопнул дверью демонстративно — чтобы отцу уши позакладывало. Идя по лестнице со второго этажа, он призадумался. Когда последний раз Чонгука-то видел? Ему лет двенадцать было, а младшего забрали только из детского дома в четыре года. Тэхён даже не помнит, как тот выглядит.

***

Чёрный глянцевый фасад и матовое стекло. Ни вывески, ни неона. Ничего, что могло бы обозначить столь интригующее воображение место. Дверной проём с тяжёлой, холодной латунной ручкой. На входе привратник в чёрной рубашке, зыркает зло на потенциальный контингент. Отсеивает. Там, за стенами, начинается совершенно другая жизнь. Музыка гулкая. Полупрозрачные ширмы, а за ними альфы и омеги совершенно иного класса. Таких не встретишь в метро, в автобусе или на набережной Ханган. Живут в «Лотте Тауэр» или аналогичных небоскрёбах, где цена за квадрат — как стоимость развивающегося государства. Дым от сигарет. Элитный алкоголь в премиальных бокалах с короткой ножкой. Тэхён и сам в подобных условиях рос. Элитных. Только вот сейчас тёр пол в комнатушке после чьих-то утех. Пахло отвратительно. Даже думать не хотелось, что можно найти за прикроватной тумбой, если вдруг взбредёт в голову отодвинуть. Больно надо. К третьей неделе даже привык к униформе ужасной: еле прикрытая короткими шортами пятая точка, соски торчат сквозь полупрозрачную рубашку. Если бы не охранник, приставленный заблаговременно, омега бы давно снизил лояльность половины постоянных посетителей борделя с, по мнению Тэхёна, убогим названием — La Cendre. Отец как-то вытащил папу во Францию на повторный медовый месяц, оттуда и привёз имечко для своего нового проекта. Странное дело, но главе семьи никогда не хотелось заняться чем-то легальным. Стрип-бар. Бордель. Приёмный сын вот уверен: и наркотиков батя не чурался. Лезть в это всё совершенно не хотелось. — Ой, а тут уже занято. Хотя, погоди-ка! Смотри, какой милашка! Эй, блонди, не хочешь с нами? Мы заплатим! Тэхён обернулся с самым чопорным выражением лица, на которое только был способен. Окинул взглядом двоих, едва стоящих… Хрен поймёшь. На вид - вроде альфы. — Идите, куда шли, — вздохнул, вновь протирая пол с демонстративным безразличием. — Чуть дальше есть свободная комната. Конечно, есть. Убрал только что, под чутким надзором Чимина. Этот «мадам» все мозги выжрал за неподобающее отношение к работе. Так Тэхён и не хотел сюда устраиваться. У него цель — квартира. Но по мнению Пака, вытирать следы выделений сотни тел — именно то, что можно было бы назвать пределом всех мечтаний. — Да ладно тебе, строптивый какой. Нам сказали, что даже уборщики в этом борделе могут отлично развлечь, — один двинулся вперёд. На что Тэхён среагировал привычно — громко свистнул, призывая накачанного чертилу, что отец выписал в комплект к работе. Только вот на зов никто не пришёл. Не откликнулся. И соседняя дверь так и не пришла в движение. Никакого огромного мудака с банками вместо рук, никакого тебе пистолета, который Намджун настырно прятал прямо под ремень. Тэхён, когда впервые увидел, даже про себя помолился, чтобы тот успевал поставить на предохранитель. Ебануть же может так, что потом ищи-свищи детородный орган. — Ким, твою мать, Намджун! — заорал в панике. — Ты кого так призываешь, крошка? Не паникуй, мы с этим господином, — кивнул один в сторону второго недоальфы, — довольно нежные. — Чтоб ты ёжика родил против шерсти, нежный. Давайте, парни, мне надо тут убираться, а потом валить по своим делам. Вы, вроде как, и своими делами заниматься шли, — указывает на дверь, а сам пятится задом. Комнатушки беспредельно мелкие. Понятно, конечно. Зачем тут Royal Palace? И, вроде, назначение, что у люкс-отеля, что у люкс-борделя, одно и то же, но сейчас прям не к месту. Жопа уже упирается в имитацию подоконника. — Ты нас боишься, что ли, омега? Да ты чего, — смеётся, а сам глазами испепеляет агрессивно. — Мы ничего такого с тобой не сделаем. Разве что, приятно. Где, чёрт побери, Намджун?! Псина охранная на жаловании. Пусть себе отстрелит тот узел, которым боги наградили по ошибке. — Какие-то проблемы, парни? Мурашки прошибают по позвоночнику, липнут к лопаткам. Парни как-то сразу взгрустнули. Цепкие, оценивающие взгляды соскальзывают. Наверняка потому, что перед ними нечто потрясающее. Для омеги уж точно потрясающее. Чертовски большой. Совсем не к месту. Костюм как влитой, ткань дорогая и гладкая, напоминает шелковую. Волосы чёрные падают на лоб, просят схватить. Тэхёну, кажется, плохо. Нутро сжимается от одного только тембра: грубый, низкий, скребущий по нервам. Стоит расслабленно, спокойно оглядывает обстановку, склоняет голову чуть вбок. Веки не опускает, не моргает вовсе. И тут омеге резко и отчаянно хочется встать за его широкую спину. Чтобы ни видно, ни слышно, и слюна могла капать к ногам без позора. — Повторю свой вопрос. Есть ли у вас какие-то проблемы? Почему находитесь в комнате, которую убирает персонал? Покажите ключ, — ладонь широченная, пальцы поигрывают в нетерпении. — Я жду. — Вот, — один из альф кладёт карту, отодвигаясь подальше. Тэхён вдыхает поглубже, шаг вперёд делает, чтобы уловить запах незнакомца, но ничего. Совсем. — Мы думали, что он тоже услуги предоставляет. — Вот как, — чёрные глаза убивают, пускают злые волны током по телу. — Ну что ж, раз уже исключили недопонимание, вам, господа, пора на выход. То есть туда, куда шли изначально. — Д-да, конечно, — один даже поклонился ни с того ни с сего. Насильники-неудачники быстро покинули уборочную площадь. И Тэхён должен бы выдохнуть с облегчением, но кислород застрял в носоглотке. — Омега, сколько тебе тут ещё времени осталось? — бесцеремонный взгляд проходит по всем доступным точкам на теле. Тэхён уже и раздеться согласен. Сколько там сотрудники борделя без моральных принципов получают? Больше же, чем уборщики? Самое время строить карьеру! — Вы клиент? — жалковато, от чего прекрасный незнакомец начинает тянуть пугающе-сексуальный оскал. — Нет, не клиент. Как закончишь, зайди, пожалуйста, в кабинет Чимина. Ты же знаешь, где он находится? — Конечно, — кивает глупо, опирается на швабру, чтобы ноги совсем не согнулись к полу. — А зачем? — Познакомиться, — прикрывает рот кулаком, скрывая усмешку. — Я скоро стану тут управляющим. — Поздравляю с новой должностью, — металлическая штанга поломойки почти заехала в челюсть. Тэхён даже чертыхнулся от собственного идиотизма. — Хорошо, зайду. — Ладно, — и не уходит. Смотрит так пристально. Бабочки в животе не выдерживают: крылья палят, орут матом и пишут завещание. Достанется же кому-то такой. — Обязательно зайди… — Зайду… — облизывает губы судорожно, уловив пожирающий взгляд. Не из стеснительных. Тэхён от таких всегда был в восторге. — Я… закончу уборку? — Конечно, — откашливается и уже через секунду закрывает за собой дверь. Омега падает на кровать. Сводит ноги судорожно, пытаясь отдышаться. Наконец-то воздух поступает куда надо. Магия. Тут либо будет очень больно, либо очень хорошо. За неимением счастья в течение трех недель, начиналось предчувствие чего-то прекрасного. Наводить порядок расхотелось моментально. В общем-то, изначально тоже не горел желанием.  Внизу живота уже стягивается предвкушение. Либо сорвется, либо влюбится. Руки дрожат. Он же всё правильно понял?

***

В коридоре пахнет привычным сладким ароматом. Вымученно-вязким. Чьи-то руки мелькают в щелях между ширмами — приглашающе. Много красивых омег. Все как один: накладные ресницы, открытые рты, обнажённые ключицы. Тэхён бы с удовольствием снял здесь рекламу гормональных контрацептивов. И сейчас, идя мимо выгнутых тел, ощущает себя чужим. Пластмассовым. Будто на витрину попал с обратной стороны стекла. Видел ли сейчас этот красивый альфа в Тэхёне такого же? Дверь Чимина узнать было просто. Мадам выбрал себе ярко-красный цвет. Стучит легонько, по пальцам дрожь. Низкий голос по ту сторону приглашает войти. Желудок скручивает в узел. — Вы просили зайти, — выглядывает довольно робко. С каких пор Тэхён ведёт себя таким образом? Неуверенность в себе — не про него. По-хорошему, оторвой той ещё был: адреналин, куча знакомых, новый цвет волос каждый месяц. В огонь и в воду - только заявка поступи. Но сейчас, глядя в чёрные глаза альфы, в нем просыпается вторая личность. То, что альфа – понятно с первого взгляда. — Проходи и присаживайся, как закончу с документами, пообщаемся. — Хорошо, — кивает, продвигаясь к омерзительному розовому дивану. Либо у Чимина нет вкуса, либо… мадам искренне жаль. Присаживается аккуратно. Глаза всё бегают по предмету воздыхания. Очевидно, что мужчина постарше. Насколько — не поймёшь. Морщинок нет, но выправка, осанка, манера — точно за двадцать пять. Может, и за тридцать. По таким всегда сложно определить. — Можешь чем-то занять глаза, пока я дочитываю? Взгляд у тебя тяжёлый, мешает немного, — а в голосе столько альфьего очарования, что ноги вновь набиваются ватой. — Простите, — но всё равно каждые несколько секунд возвращается глазами к новому управляющему борделем. И почему же таких мужиков так тянет к запретному бизнесу? Чтобы скучно не жилось? Солидный. Отвратительно быстро захотелось назвать его «папочкой» и ускорить процесс. Но Тэхён же не такой, как те, что за дверью. Нога на ногу, одна болтается на нервяке. Ладонь под подбородок, чтобы уже не скрывать свою заинтересованность. Да, пялится. И что в этом такого? Альфа напротив явно не против, раз сам сюда позвал. — Так, я закончил, — убирает стопку бумаг в ящик стола, улыбается краешком губ, ведя чёрными глазами медленно в сторону омеги. А тот и рад, выкручивается из позы «зю», смотрит открыто. — Как давно отец заставляет тебя тут работать? — О, вы знаете… — замялся. С глаз заинтересованность схлынула. Вот почему звал. Размечтался. — Работаю уже около трёх недель. — Тэхён, ко мне можно на «ты», — встаёт с рабочего места Чимина, чтобы сесть в соседнее кресло. С тем же идиотским розовым цветом. — Ты хочешь продолжать работать за копейки? Твой отец упоминал, что ты на первом или втором курсе. С учёбой не тяжело совмещать? — Я отчислился, — разваливается небрежно. Раз никакого секса не светит, зачем делать из себя первосортную конфету? — Собственно, именно поэтому и работаю тут уборщиком. — Как интересно, — наклоняется чуть вперёд, ставя локти на колени, глазами прожигает. Тэхён даже назад в позу лучшей омеги борделя садится. А вдруг перепадёт? — Как смотришь на то, чтобы перевестись на более высокооплачиваемую должность? — Мадам становиться не планирую, — ухмыляется вызывающе, начинает чаще облизывать губы, прочерчивает длинным пальцем по шее — будто бы невзначай, но слишком точно, чтобы не заметить. — Навыков обслуживать клиентов не имею. Предлагаешь стать главным уборщиком? — Нет, — заинтересованно следит взглядом за красивыми, плавными руками, нехотя возвращая его к медовым глазам. — Как насчёт стриптиза? — Стриптиз? — брови взлетают вверх в недоумении. — У тебя отличное чувство юмора, управляющий. — Приватный, — откидывается на спинку кресла, толкая язык за щеку, пытаясь сдержать смех от выражения лица омеги. — Очень приватный. — Что ты хочешь? — игривый настрой срывает моментально. Как минимум — мерзко. Как максимум — новый владелец шайки элитных проституток предлагает ему это, зная, чей он сын. — Приватный танец? Ну, давай, станцую. Увидишь, на что способен, а потом, может, в массы пустишь. Родители и на такое разрешение дали новому управляющему? Вскакивает, нервно перебирая край полупрозрачной рубашки. Как мог подумать, что в чём-то совершенном ещё и душа такая же будет. Сам придумал, сам и обиделся. Понятно, что омега. Злился. Разбился образ, который ещё пару минут назад мог назвать своим идеалом. — Не для всех, омега. Для меня, — разваливается ещё больше, ноги широко врозь, пальцы лениво скользят по розовой коже кресла. — Мне бы хотелось, чтобы ты станцевал для меня разок. Твой отец сказал, что пообещал тебе квартиру, Тэхён. Если справишься со всеми условиями, то она твоя. Я предлагаю: танцуешь один раз, получаешь квартиру и то, что сам захочешь. В голове один-единственный вопрос: кто стоит выше элитной проститутки? VIP-эскорт? Те, вроде как, не на пилонах жопой вертят. Мысли лезут идиотские, пока тупо пялится в вызывающий взгляд напротив. Управляющий ещё и лапищей по коленке водит так, будто решает, каким мясом сегодня отужинать. А что Тэхён теряет? Пришёл ведь, по сути, ради того, чтобы раздвинуть ноги. Провести вечер с альфой, который, чёрт подери, и правда нравится. Разница лишь в том, что надо будет станцевать. Вот тут, признаться, затык. Пластичность есть, а устойчивость на грани фола. Уже рисует себе в голове, как лезет по шесту вверх, крутится, гнётся, а потом с грохотом отбивает себе зад и омежьи причиндалы. Хотя... ну посмеётся альфа. Минут десять максимум, а потом ключи от квартиры вручит. Ким не из тех, кто смущается брать подарки от взрослых дядей. Отец вот всю жизнь вкладывается. Почему бы теперь не взять ещё немного? — Хорошо, папочка, — вылетает надменно, движения становятся плавными, кошачьими. — Как ты меня назвал? — глаза усмехаются, а улыбка такая пошлая. — Папочке не нравится? — руки на груди скрещены, шаг ближе, зрачки искрят. — Я до сих пор не знаю твоего имени, а звать тебя «управляющий»… Ну, вообще не возбуждает. — Папочке очень нравится, малыш. Только есть одно большое «но», — встаёт, чтобы щёлкнуть легонько по носу. — Спать мы с тобой не будем. — Я уйду сразу после секса, — хлопая глазами и указывая на дверь. — Веди, папочка. Время, как бы, не резиновое. Альфа хватает Тэхёна за руку, уверенно направляя. Стены глушат шаги, скользкий пол отражает неон с потолка. Опять эта дурацкая сладость бьёт в нос. Омега всё ещё тянется носом к управляющему, пытаясь выяснить, чем же должен пахнуть такой мужчина. Внутри всё дрожит от дикого предвкушения и предательской тревоги. Глаза цепляются за спину, за плечи, за широкую ладонь, что держит уверенно и властно. Не улавливает момента, когда добираются до тёмной двери. Щелчок - и перед глазами полутемное пространство. Небольшой тёмно-вишнёвый диван, цвет глубокий, как бокал старого портвейна. Не похоже на вкус Чимина. Тут как-то благородно, даже утончённо. Подсветка идёт полосами вдоль потолка, аудиосистема прячется в углу. Шаг внутрь. Пол пружинит под подошвами, гасит звук. — За сценой есть помещение, — звучит близко. — У тебя столько времени, сколько потребуется. Единственное, что выберу я — музыкальное сопровождение. Костюм можешь взять любой. Или танцуй в этом, — взгляд скользит по униформе. — Никогда не видел, чтобы клинеров так одевали в борделях. Неудивительно, что те парни надумали себе всякого… — Судя по твоим глазам, папочка, ты тоже уже много всего надумал, — хлопает ресницами невинно. — Моё лицо чуть выше. — Поначалу показался таким зажатым, — цокает языком с досадой, но в глазах хищный блеск. Язык толкается за щеку. Готов. — Начнём? — Почему нет? Я пойду, переоденусь. А ты располагайся, — делает широкий жест в сторону дивана. Гостеприимный стриптизёр.  Только вот стоит зайти за импровизированную стену, больше напоминающую ширму, как всего бросает в дрожь, лоб покрывается испариной. Как вообще танцуют на этом пилоне? Двумя руками хвататься выше, подтягиваться, ноги в стороны? Шпагат не врождённый, но, если сильно захотеть, получится. Руки, правда, слабые. Наобещал танец, будто за спиной годы балетной школы. Из «стриптиза» видел только школьного друга, обдолбанного в край, крутившего пируэты вокруг фонарного столба, пытавшегося совратить тень от почтового ящика. Что надеть? На вешалках всё блестит, светится. Хоть бы чистое попалось. Розовое — мимо. Неоновое — мимо. Чёрное — скучно. И тут — серебристые ботфорты на каблуке высотой с собственную самооценку. Не раздумывал. Белые короткие шорты. Топ с люрексом. Всё. На сцену, в бой, как в комикс. Только вот там супергерои летают, а он максимум споткнётся и грохнется красиво. — Папочка, я готов. Включай своё музыкальное сопровождение, начнём, — надеется, что звучит уверенно. Голос, вроде, не дрожит. Вроде. — Давай, малыш. Посмотрим, что ты там придумал, — управляющий борделем, конечно, ни хрена не помогает. «Папочка» не заставил себя ждать, включил томное, медленное, как и ожидалось. Какой-то омежий голос тянется фоном, растекается стоном по стенам. Тэхён выходит вперёд медленно, показывая кусочек ботфорта. На таких стоять уже подвиг. С дивана доносится сдавленный смешок. Точно помогать не собирается. Спина прямая, подбородок выше, чем нужно. Тело встраивается в навязанную игру быстрее, чем мозг успевает среагировать. Музыка заливается под рёбра, вибрирует в грудине. Пилон холодный, гладкий. Проводит по нему ладонями, вжимаясь на миг. Потом руки расходятся в стороны. Блик от ботфортов бьёт отражением прямо в лицо альфы. Тот замолкает подозрительно. Тэхён не смотрит в его сторону. Боится. Знает: если поймает взгляд, то сгорит в тот же миг. Виски влажные, волосы липнут к коже. Живот стягивает нервной петлёй. Танец ещё даже не начался. Омега кружит медленно, бёдра чуть в сторону отводит, пятки оторвать боится, иначе сразу рухнет. Руки все скользят по бесполезной железяке, которую осваивают явно не за один день. Ищет точку опоры. Ни черта не знает и не понимает, что делать. Танцует один, как идиот, вокруг шеста. Ноги тянет чуть театрально, задевая внутренней частью бедра штангу. Пробует подтянуться руками, но пальцы соскальзывают. На третий раз почти держится, подбородок вновь вверх уходит. Альфа сам хотел себе «профессионала», чего тогда стесняться. Ноги раздвигает, как учат в плохих фильмах. Шпагата нет, зато есть усмешка: «Ну, хоть попробовал». Скользит по пилону вниз, ловя рёбрами металл. Спина дугой, пятки дрожат, пальцы вцепились в блестящую трубу. Бедро поворачивается к альфе. Да, стриптизёр из него хреновый. Нахуй это всё. Сбитым шагом отходит, поворачивается, смотрит прямо на диван. Дёргает шаг. Второй. Движение тазом выкручивает намеренно. Сходит со сцены. Приближается почти вплотную. Смотрит в глаза нахально. И получает: о, блять, возбужденный взгляд. — Папочка, я такой неумелый, предлагаю завершить танец прямо тут, — снова эти наигранные взмахи ресницами, откинутые назад светлые волосы. — Делай, что хочешь. Я не устанавливал никаких правил, — голос невозмутим, но взгляд в нём... зрачки расплылись. Тэхёну прям интересно, с чего мистер совершенство вообще возбужден? Омег никогда не видел? Смешно. Управляющий борделем. Не видел коротких шорт, топов, каблуков в рост человека? Всё происходящее напоминало бред сумасшедшего. Какой нормальный мужик просит танец у малознакомого клинера? У которого отец, между прочим, владелец этой богадельни. Думать дальше не дали, наглая ладонь проскользила по бедру. — Продолжать будешь, малыш? — губы облизаны, нижняя прикушена. Пошло. Слишком пошло. Вашего омежьего папу, сейчас течь откроется. — Б... Буду? Уверенности, как у выжатого лимона. Надо срочно выправлять ситуацию. Отодвигается чуть назад, прислушиваясь к новому ритму, сменившему предыдущий. Бас вгрызается в живот. Вновь те же движения тазом медленные, раскованные. А потом — резкий присед. Ноги разъезжаются широко, шорты натягиваются до предела, ткань впивается в пах, подчеркивая куда больше, чем вообще допустимо. Поднимает взгляд, оценивая произведенный эффект. — Ох, папочка, вдохни, а то лицо покраснело чересчур, — выгибаясь прямо в такой позе, где ладони проходят от колен и выше с нажимом. Пот стекает по позвоночнику, ноги дрожат.  Тэхён делает резкий подъем, быстрый шаг вперёд, хватает альфу за галстук, притягивает к себе вплотную. — Ты сказал, что спать со мной не собираешься. Значит ли это, что я выполнил свою часть сделки? — А ты хотел бы? — альфа двигает омегу ближе, дыхание опаляет губы. Тэхён делает вдох глубокий. Глаза раскрываются медленно, с предательской дрожью ресниц. — Почувствовал? — Сладко… Жжёной карамелью будто пахнет, — задумчиво втягивает воздух, чаще и глубже, будто пытается распробовать, от чего сердце вылетает из груди. — Не омега, но и не альфа. Запах приятный... и нет. Не знаю, как объяснить. Хватается за шею, сглатывает тяжело. Жидкое золото осело в горле, обжигает, не проходит. Приторность больше не вызывает восторга, она давит. Слишком плотная. — Я энигма, Тэхён. Не альфа, — откидывается на диван, отбрасывает волосы со лба, лицо снова спокойно. — Редкость, — выдавливает, ком с трудом проходит. — Но... это что-то меняет? — Ты мне скажи, меняет или нет, омега. Раз не сбежал — значит, не так уж сильно я тебя пугаю, — усмехается. Тэхён искренне расстроен. Возбуждение — пшик. Зрачки в норме, дыхание ровное. Ни реакции, ни интереса. Суметь возбудить энигму, который спит скорее с альфами, чем с омегами — задача не из простых. И если получилось… значит ли, что справился? Получит ли квартиру? И делал ли это ради неё? Где-то рядом подвох. Чувствует, но не хочет видеть. — Не пугаешь, папочка. Но знаешь, раз уж ты такой редкий экземпляр, не хотелось бы терять возможность, — ухмыляется, тянется к ботфортам, стягивая с шумом. Устало. Показуха — не его стиль. Без этого красивый. — Спрошу в ответ: хотел бы? — Что именно, омега? — наклоняет голову, взгляд скользит по ступням, потом выше — на лицо, где в прищуре читается ответное желание. — Хотел бы меня? — пальцы тянутся к топу, срывают с нетерпением, демонстрируя верх тела открыто. — А ты бы хотел? — галстук оттягивается, взгляд падает на приподнятые соски, что проступают в неярком свете. Глаза снова темнеют. — Даже не знаю, папочка… — кнопка на шортах звучит оглушительно. — Сможешь меня порадовать? — И что же малышу нравится? — пиджак летит в сторону, пальцы спешат к пуговицам рубашки. — Эту оставь пока, — приказывает, указывает в руки поспешные. — Я хочу сам. — Хорошо, — ладони взмывают вверх, капитулируя. — Что-то ещё? Тэхён берётся за пояс и неспешно стягивает шорты, оставаясь в трусах. Облегающие, почти детские, из мягкого хлопка, с выцветшим Пикачу прямо по центру. Жёлтая мордочка натянута на выпуклости, щёчки распухли, хвост антенной задран вверх. Ткань тянется на стояке — покемон в панике. Он убираться шёл, а не сексом заниматься. Но разве хоть раз в жизни всё шло по плану? Усмехается про себя, подцепляет ткань пальцами, сдвигает вниз. Прощается с последней защитой и немного краснеет. Только на долю секунды. Всё-таки не камень. Энигма напротив молчит. Комментариев не даёт. Только тянет руки вперёд, приглашая. И Тэхён ждал. С самого начала. С того момента, как увидел. Седлает сверху, мгновенно прижимаясь, потираясь о внушительный бугор на брюках, оставляя следы смазки на ткани. Вставший омежий член притирается к животу, обтянутому рубашкой. — У тебя он больше, чем у альф? — шепчет с чистым интересом. Мужчина вновь решает промолчать, лишь чуть усмехается наглости вопроса. Оглаживает огромными лапищами бока, прижимает крепче. Длинные, мощные пальцы скользят по рёбрам, несильно сжимают. — Папочка… — Тэхён всё больше притирается к вставшему члену, тянется к рубашке, медленно расстёгивает пуговицу за пуговицей, подушечками пальцев едва касаясь оголённой грудной клетки. — Ты не ответил. — А ты бы как хотел? — улыбка переходит в оскал, зрачки тонут в черноте. Блуждает взглядом по телу, обнажённому и дрожащему, не переступая черты. Так нравится. — Даже не знаю… — последние пуговицы покидают свои оковы, и Тэхён, наконец, разглядывает поистине удивительное: мышцы, буграми выстроившиеся вдоль живота, твёрдые бусины сосков, мощная шея. — Знаю только, что тебя хочу. — Замечательно, малыш. Но это я и сам почувствовать могу, — указательный палец легко скользит по промежности, собирает капли. Запах грушевого сада поднимается, окутывает. — Такой взрослый омега теперь. Если бы Тэхён мог соображать после такого, заметил бы, кто именно под ним. По фразам. По запаху, который, и правда, что-то напоминал. Но мозги расплавились в тот момент, как наглый палец снова коснулся колечка мышц, сильнее надавливая. Омега вцепляется в широкие плечи, с полминуты колеблется и стягивает рубашку с рук до конца. Энигма позволяет. Отстраняется чуть от дивана, чувствуя тут же поглаживания от локтя до плеча. — Ты такой большой, папочка… — брови хмурит от того, что кольцо пальцев сжимает член умело. — Ох… — Малышу нравятся большие мальчики? — глаза прожигают губы напротив поцелуем, не касаясь. — Попробую - тогда расскажу, — выдыхает на стоне. Сам подаётся вперёд, вбиваясь в предложенный кулак. — Растяни меня… Я так сразу тебя не приму. Пальцы входят вглубь медленно, с точностью палача. Один скользит по внутренней стенке, нащупывает точку, жмёт, тянет. Тэхён бьётся в ощущениях, живот втягивается, бёдра дрожат, колени расползаются шире. Вторая рука энигмы накрывает пах, ловит горячий пульсирующий член. Поглаживает снизу вверх, надавливает на вену вдоль ствола. Пальцы цепкие обхватывают головку, массируют, сдавливают кольцом. Тэхён скулит, язык приклеивается к нёбу, голова откинута назад, глаза затянуты влагой. Пальцы в теле не останавливаются, двигаются чуть резче, каждый толчок ударяет в простату. Сжимается изнутри, пытается выдавить их наружу, но тело предательски пульсирует, тянется навстречу. Энигма всё ближе, обхватывает мошонку, перекатывает пальцами миниатюрные яички, сжимает слегка, наблюдая. — Хочешь? — Хочу, папочка… Всё хочу… Пальцы выходят с влажным хлюпом, Тэхёна тянут вниз за плечи, направляя. На колени. Энигма встает спокойно. Плоть под брюками отчётливо выделяется, тяжело оттягивает ткань. Лицо омеги прямо перед ширинкой. — Раздевай. Без рук. Зубы цепляются за замок. Осторожно, с дрожью в челюсти, Тэхён тянет вниз, расстёгивая молнию со скрипом. Ширинка не сдаётся сразу, молния ловит ткань. Пальцы энигмы приходят на помощь — расстёгивают пуговицу сверху, не отрывая взгляда от того, как омега корчится внизу, слюна тянется по подбородку. Тэхён не останавливается, носом зарывается в пах, зубами хватает пояс, стягивает вниз, тянет брюки, обнажая плотную, тяжёлую выпуклость. Черное белье облегает, всё подчёркнуто максимально: стоящий член распирает ткань, обхват внушительный, мошонка просматривается отчётливо. Этот вид выбивает воздух из лёгких. Тэхён течёт, бедра вздрагивают, пах пульсирует в унисон с тем, что напротив. Но тянется дальше, зубами вцепляется в ткань белья, пытается стянуть. Поддается неохотно, сползает тяжело, сопротивляясь. Шлепок. Влажный, отчётливый. Член освобождается и падает прямо к губам, смачно, с весом. — Папочка… он… огромный… — выдыхает. Взгляд уткнулся в основание. Тэхён уже тянется вперёд, губы приоткрыты, дыхание рваное, язык высунут, готовый обвить головку, покрытую предэякулятом, как сахарной глазурью. Хочет обсосать весь ствол, прижаться носом к лобку, втянуть тяжёлую мошонку в рот, вкусить, как пахнет власть. Но в последний миг ладонь энигмы подхватывает подбородок. Направляет в сторону. Вместо члена пальцы. Те же, что только что были внутри него. Один за другим входят в рот. Скользко, тепло, с остатками смазки. Вкус солоноватый, отдающий грушевым садом. Пальцы проталкиваются до основания, до суставов, растягивают щёки. Энигма смотрит сверху, не моргая, не отводя взгляда. — Вылизывай, — голос низкий. — Ты знаешь, где они только что были. Тэхён сглатывает. Язык двигается под пальцами, гладит снизу, прижимает к небу, обвивает каждый. Подбородок блестит от слюны, текущей вниз, по шее, по груди, собирающейся на ключице. Глаза закатываются, веки подрагивают. Колени дрожат, бёдра расходятся шире. Ёрзает, трётся, подаётся навстречу. Рот захлёбывается, спазм сдавливает горло, но он не отстраняется. Не хочет. Готов сдохнуть на этих пальцах, лишь бы не отпускали. — Нетерпеливый. Выдёргивает резко, с грязным и стыдным звуком. Смотрит, как губы Тэхёна дрожат, тянутся, ловят воздух. Подрагивает язык, подбородок блестит, всё тело натянуто, как струна. Управляющий хватается крепко за волосы, тянет назад. Шея выгнута, рот, глянцевый от слюны, открыт. Вдох обрывается, взгляд вверх без зрачков: только мокрый безмолвный зов. Член тяжело падает, ложится на губы, горячий, с блеском на кончике. Тэхён целует, вжимается носом, втягивает запах. Дрожь проходит по позвоночнику, как ток. Губы снова тянутся. — Сможешь? — Да, папочка, всё смогу, дай только, прошу… Пальцы в волосы. Голова не двигается, рот открывается шире. Энигма ведёт членом по губам медленно. Оставляет след на щеке, по подбородку размазывает. Головка цепляется за уголки рта. Смотрит сверху, как хозяин.  Трахал альф. Сложных, упрямых, опасных. Здесь же полная отдача, открытое горло, слёзы по щекам. — Соси, — почти грубо. — Не глубоко. Медленно. Тэхён слушается. Принимает головку, смыкает губы, втягивает, двигается почти ласково. Язык гладит нижнюю сторону, щёки втягиваются. Энигма стонет низко. Рука на затылке не двигается, просто держит. Рот обволакивает. Язык тянется вверх, встречает тёплую плоть у самого венца, мягко обводит по окружности, чувствуя, как кожа натягивается, как дрожит пульс под кожей. Задерживается внизу, поддевает чувствительный уздечный канат, чуть надавливает. Член горячий, упругий, весь во влажной плёнке, пахнет терпко, солоновато, с пряной нотой, сливающейся с запахом кожи, со следами смазки, что капала раньше, когда энигма трахал пальцами. Тэхён втягивает медленно, губы плотно обхватывают основание головки, создают давление, чуть сосёт, тянет, выдыхая жар внутрь. Щёки втягиваются, подбородок уже в каплях слюны. Опускается ниже, сантиметр за сантиметром. Язык скользит вдоль вены снизу, гладит одну сторону, затем другую, задерживаясь на каждой выпуклости. На вдохе глубокий стон. Глубже. Корень уже касается нёба, Тэхён делает паузу, дышит через нос. Рука энигмы в волосах сжимается чуть сильнее. Вытягивается обратно, оставляя во рту ощущение тяжести. Головка выходит с влажным, звенящим чавканьем. Язык ловит каплю на конце, обхватывает мягко, кончиком проводит по отверстию, давит чуть, снова облизывает по кругу. — Ещё. Принимает снова. Уже чуть быстрее, но не менее искусно. Губы скользят до середины, затем обратно — плотнее, языком влажнее. Подбирается ближе, прижимается щекой к стволу, целует бок, вылизывает по всей длине, припечатывает влажную дорожку. Одной рукой опирается на бедро энигмы, второй тянется вниз — сжимает собственный член, пульсирующий, такой же отчаянный, как рот. Двигается ритмично, сосёт с силой, потом резко отпускает, чтобы полизать основание, вылизать мошонку. Перекатывает языком по очереди, обнимает губами, втягивает, пока дыхание энигмы не сбивается. Возвращается к головке, берёт глубже. Горло расширяется, втягивает плоть до предела. Глотается, на миг закашливается. Энигма замирает, пальцы на затылке держат крепче, ещё немного, и тот перестанет сдерживаться. Именно этого омега и добивается. — Вот так… — выдыхает. — Ни один альфа не сосал так… как ты. Тэхён издаёт глухое, горловое, благодарное. Рот работает, шея напряжена, руки тянутся к бёдрам мужчины, но не касаются. Всё внимание ко рту. Сосредоточен на вкусе. На жаре, что идёт от тела. И всё, чего хочет, чтобы наконец вошёл полностью, глубоко, без остатка, как положено, как просит каждая клетка. Щёки втянуты, язык обвивает вену снизу, губы блестят, уже припухли от натяжения. Двигается вверх-вниз с втягиванием, с прижатием, захлёбываясь хрипами. Горло сдавлено, челюсть сведена. Энигма смотрит сверху, не моргая, пальцами сжимает затылок, чувствует каждый миллиметр натяжения. Потом останавливает. Выдёргивает плоть с влажным чпоком. Головка выходит, покрытая слюной. Тэхён остаётся с открытым ртом, языком тянется, ловит вкус, стонет, как в предсмертной дрожи. Энигма откидывается на диван развалисто. Грудь тяжело поднимается. Рука скользит по бедру, давая понять: пока хватит, вставай. Тэхён поднимается, ноги дрожат, спина в поту. Взгляд не отрывает. Карабкается, как к алтарю. Колени обхватывают бедра энигмы. Садится сверху трепеща - не может сдержать тело. Сфинктер касается горячей плоти, скользит по ней, промазывая собственной смазкой. Рука соскальзывает вниз, ощупывает, находит, направляет. Головка упирается. Давит. Входит. Сопротивляется. Тэхён шипит, подаётся, лоб в шею мужчины упирается, рот раскрыт. — Папочка… Энигма смотрит. Как конвульсивно вздрагивает живот. Как рот открывается судорожно, не справляясь с ощущениями. Как омежий член капает без стыда, без контроля. Пульсирует, изливает себя струйно и преданно. — Умница, Тэхён, — голос хриплый, почти нежно. Пальцы вплетаются в волосы, кожа на затылке натягивается, лицо тянется ближе. Лоб в лоб. Губы почти касаются. — Целоваться будем? — Будем, — горячо, нетерпеливо, вцепляясь самостоятельно. Губы сталкиваются влажно. Слюна сразу смазывает касание, перетекает от одного к другому, стекает по подбородкам. Поцелуй взрывается с первой же секунды — язык врывается внутрь, цепляется, захватывает, дерётся за право быть первым, быть главным. Сосутся с хрипами в груди, с влажным хлюпаньем, с дыханием, которое мешает. Энигма давит, наклоняет голову Тэхёна, меняет угол, берёт глубже, вжимает в поцелуй всей ладонью, сжимая волосы, не позволяя ни сбежать, ни вдохнуть. Вкус - как наркотик. Язык обхватывает, трётся, гладит, сражается. И в это же мгновение Тэхён начинает двигаться. По сантиметру поднимается вверх, затем оседает обратно, впуская член глубже, с влажным всасывающим звуком. Двигается, не отрываясь от губ, рот занят, горит, а внутри пульсирует, сжимает, не отпускает. Каждый толчок вызывает дрожь в теле энигмы, каждый спуск выжимает звук из глубины груди. Звучит. Стонет низко, рокочет. Каждый толчок Тэхёна вырывает новые оттенки голоса — то гортанные, то глухие, срывающиеся на выдохе. Давит на затылок, вжимает ещё ближе, захватывает губу, всасывает, тянет, впивается с жадностью. Тэхён захлёбывается в этом звуке, в этих стонах. Двигается увереннее, быстрее, всё так же сидя на нём, всё так же сжав внутри себя до дрожи, всё так же целуя, не отрываясь. Губы налились, горят. Язык скользит по внутренней стороне щеки, трётся о зубы, он втягивает воздух сквозь поцелуй. Сосёт губу, отпускает, хватает снова, языком прорезает мокрую дорожку от угла к углу рта, затем врывается в центр, закручивает, давит. А снизу плоть пульсирует, принимается горячо, влажно, без остатка. Звук в груди энигмы становится глубже, рык на пределе. Тэхён отрывается от губ резко. Оседает сильнее, толчки в простату звонко отдаются в животе, мышцы дергаются, тело бьётся в экстазе. Скачет на нём отчаянно. Энигма откидывается, ладонь сжимает бедро, другая с силой давит в живот, заставляя сжиматься сильнее. Смотрит не моргая, пристально. Как двигается. Как плоть принимает. Как дрожит, как конвульсивно изгибается на каждом ударе. Влажные звуки, капли пота по вискам, стоны сорванные, глухие, почти молитвенные. — Вставай и к стене. — Ноги не дойдут... — всхлип. — Не проблема, — поднимает, как куклу, прижимает к себе, несёт, жар между тел пульсирует. Спиной к стене, бедра разведены, колени цепляются за талию, ягодицы сдавлены хваткой. Входит резко и полностью. — Аааах, бля-я-я... — теряет голос, голову, себя. Тэхён изливается сразу, судорога разлетается по телу, пальцы сжимаются, белые капли разбегаются по животам, стекают по коже. — Красиво... — выдыхает энигма, не останавливаясь. Двигается быстро, точно, как молот по наковальне. — А раз так... — толчок глубокий, с ударом в простату. — Значит, кончишь ещё. Услышал, Тэхён? Папочка хочет смотреть, как ты весь трясёшься на его члене. — Да... Да... Согласен... Хочу... Вбивается снова резко, со стуком лобковой кости в ягодицы. Узкое кольцо мышц сжимается вокруг ствола, пульсирует, жадно втягивает обратно, не отпуская. Внутри горячо, слишком, плоть омеги лихорадит, пульс волнами перекатывается от простаты до сфинктера. Каждое движение — удар в зону, каждый толчок — судорога в животе. Смазка течёт, смешанная с предэякулятом, скользит по стволу, вытекает наружу, скапливается на промежности, забрызгивает внутренние стороны бёдер, смачивает корень. Тэхён дёргается. Всё тело сжато в комок, но принимает. Бёдра дрожат, колени расползаются, копчиком выгибается назад. Внутри всё сжато, вбирает в себя член. Промежность набухла, мошонка тугая, яйца прижаты плотно. Изливается снова обильно, из ствола выстреливает по животу, по груди. Капли скользят вниз, липнут к влажной коже. Энигма теряет темп. Во рту пересохло, лоб в поту, шея натянута. С каждым движением смазка хлюпает, капает вниз, размазывается между телами. Яйца дёргаются, пульсируют, жгут. Вжимается до упора, бёдра в дрожи, грудь рвётся к Тэхёну, хочет влиться внутрь. И на этом толчке — последнем, глубочайшем — всё заканчивает. Семя вырывается мощно, горячо, волнами. Заполняет с ударом в простату. Внутри моментальное тепло, как жидкий огонь. Омега сжимается рефлекторно, до боли, до визга в связках. Сперма не успевает удержаться, часть тут же вытекает наружу, капает на бедро энигмы. Член пульсирует, дёргается внутри, всё ещё отдаваясь рывками, как насос, качающий последнюю дозу.  Основание уже налилось, разбухает стремительно. С каждой секундой всё больше, шире, плотнее. Узел вяжется внутри, стучит в мышцы, выпирает. Сфинктер пульсирует. Тэхён выгибается. Судорога выгрызает позвоночник. Внутри на разрыв, но не боль, а тугая полнота. Узел набухает плотно, обхватывает простату с внутренней стороны, затыкает собой. Ни капли не выходит наружу. Всё семя теперь в нём. Плоть внутри пульсирует по всему обхвату, выдавливая из узла последние капли. Тэхён стонет беззвучно, голова откинута, рот полураскрыт. Капли спермы всё ещё сползают по животу, грудь дрожит. Внутри всё сжалось в огненный шар. Энигма держит крепче. Дышит резко, губы прижаты к макушке омеги. — Ты хоть скажешь… — хрип, почти кашель, пальцы скользят по груди, вцепляются в плоть, как в спасение, — как зовут? — Чуть позже. Дай тобой насладиться без слов. Касается губами щеки мягко. Проводит уголком рта по скуле, задерживается у виска, выдыхает жарко. Потом возвращается к губам, затягивает снова. Диван рядом. Энигма опускается осторожно, не выпуская изнутри, не выскальзывая и не разрывая сцепку. Садится голой задницей, откидывается, позволяя тяжести тела утонуть в подушках. Омега остаётся сверху, подрагивающий. Узел всё ещё внутри. Пульс всё ещё общий. Замирает на груди, щека прижимается к коже. Глаза слипаются. Всё тело становится тяжёлым, тёплым, сытым. Не говорит больше ничего. Просто засыпает. В его руках — как в гнезде. Обнятый. Заполненный. И, какого-то черта, с успокоением внутри.

***

Омега открывает глаза, щурится. Неон лупит по сетчатке. Под спиной - вишнёвый влажный диван. Хлопает ресницами глупо, пытается вспомнить. Убирался. Потом насильники. Красивый мужик. Сексуальный мужик. Его мужик. Разговор. Сделка. Танец. Секс. Сон. Ага. Сон. Проспался, блять. Где управляющий борделем?! Удивительное дело — вера в себя. Казалось же, что от такого, как Тэхён, не отказываются. Уж точно не этот энигма. Но что вообще он знал о таких? Особенные. Мощные. С альфами спят. Почти не женятся, семью создают редко. Давят. Всех. Всё. Вывод? Его сегодня кинули. Жаль, что не квартиру в руки. Хрен бы с ней. Даже не разбудили — в борделе спать оставили, слиняли, пока дурак сопли на подушку ронял. — Чуть позже, зайка-оседлайка, я тобой хочу насладиться без слов, — выплёвывает зло. Встаёт. Ноги сразу в отказ. — Ебать вашего ёжика в три погибели! Пинает ботфорты ни за что, просто потому. Стояли рядом. Несчастные. Даже танец выдержали, а он нет. Плетётся к ширме, хватает трусы с покемоном, одевается на автопилоте. Ничего не собирает: ни шорты, ни топ, ни остатки гордости. Хлопает дверью, вываливается в сладко пахнущий коридор борделя. Ноги шаркают, тело ежится. Подлые мурашки расползлись по удовлетворённому телу. Погодите-ка… А чё кипеть-то? Сам пришёл и захотел. Получил. Кончил. Хорошо же? Хорошо. — Хах, — замечает Намджуна. Тот уже состроил извиняющуюся мордашку. Думает, мило? Нихуя. — Герой! Кланяется издевательски. Ударяется о стену — координация ушла в отпуск. — Простите, господин Ким! Я даже не понял, как так! Только за кофе отошёл, думал, что быстро. А тут этот розовый как налетит. Ну, я и влюбился, кажется, — тараторит. Рука тянется к опасному стволу. Без предохранителя, по классике. — Кого? — Меня, — раздаётся сзади. Маленькие ладошки цепляются за гигантскую «банку» Намджуна. — Ты даже меня не подождал, рванул один. Тэхён, а ты чего? У тебя смена три часа назад закончилась. — Господи! Ну и вкус! — скривился, глядя на мадам. — Он тебя в розовый костюм нарядит и фаллос в задницу от скуки засунет. Не любишь ты себя, надзиратель! — Иди домой, а? — Чимин не впечатлён. — Управляющий ушёл часа два назад. Нам тоже пора. Ко мне или к тебе? — Ко мне, пупсик. Ещё немного, и словлю паничку от количества блестящего за сутки. Уверен, у тебя дома тотальный ужас. — У меня хай-тек. Серый, чёрный, белый. Это тут фейерверк, а дома дзен. Но если хочешь, к тебе поеду, — пожимает плечами. Смотрит, как Тэхён, не попрощавшись, обходит двоих конченных. Или сам тут конченный. Пока не решил. Достаёт телефон на ходу, пытается как-то собрать ноги. Выходит паршиво, те, довольно так, разъезжаются. Смущает, что с узлом. Но не концентрируется. Течки не было, и ладно. Такси ищется быстро. Подъезжает минут через пять, пока Тэхён искренне пытается не сдохнуть. За три недели уборки борделя в награду получил мозоли, боль в спине и униженную честь. Последнее охотно подпортили сегодня. — Любите такие заведения? — даже сесть толком не успел, как водитель вываливает вопрос. — Вы бы хоть прикрыли чем. Бля. Надо было в свои вещи переодеться, а не в униформе клинера элитной проституточной домой ехать. Вздыхает тяжело, смотрит на таксиста многозначительно, который конфузится сразу. — Не думаю, что это ваше дело, господин. Просто довезите меня в безопасности из точки А в точку Б, а потом разойдёмся и забудем, — голос хриплый. Видимо, сорвал, пока энигма вбивался около стены. Имени так и не узнал. А глаза чёрные до сих пор в памяти. Мурашки бегут снова предательски. Понравился. Смешно отрицать, даже не пытается. В голове перемалывает ругательства, а через секунду уже клюёт носом. — Мы приехали, — почти сразу. Хотя до особняка Кимов ехать сорок минут минимум. — Хотел извиниться за то, что набросился. Надеюсь, поставите хорошую оценку в приложении. Старался везти вас медленно, чтобы не разбудить. — Спасибо, — кивок. Только на это сил хватает. Вываливается из машины, пошатывается. Будто в клубе потусил. Только вот Тэхён пил редко. И мимо. Алкоголь не впечатлял, потом башка гудит так, что хоть скорую вызывай. Волшебные пилюли не спасают. Особняк встречает яркими окнами. На часах четыре утра. Ладно бы отец не спал, у того бизнес ночной, сам не человек. Но чтоб папа бодрствовал, ещё и с учётом младшего брата? Чудеса. Подходит ближе. Дверь толкает привычно, заходит. Прихожая размером с дом среднего класса, а снимать нечего. Кроме обуви. В гостиной шум. Обрывки фраз. По голосам  родители. Вздыхает устало, осматривает себя. Сейчас порадует родню почти обнаженкой. С другой стороны — батя униформу утверждал, знает, в чём персонал бегает. Подслушивать нехорошо. Но оценить шансы уйти незамеченным — можно. — Да никогда! — басит отец, лупит кулаком по чему-то деревянному. — Как вообще посмел с таким вопросом… — …говорил, что до добра такое не доводит. Ты бы хоть познакомился сначала. Снова. А теперь вот так, — ругань прерывает детский плач с видеоняни. — Ну вот, ребёнка разбудили! — По сравнению с тем, что мы услышали — мелочи, — дёргано. — Тогда иди сам его и укладывай! Я задолбался. Завтра же уезжаю к родителям. Чонгук пусть в гостевой остаётся, а мы с Тэхёном уедем. Нечего ему больше работать в этом месте! Дядя приехал. Вспомнился разговор трёхнедельной давности. Разве не должен был уже тогда с чемоданами заявиться? Вот оно что. Чонгук. Новый управляющий борделем. Конечно… — Никуда Тэхёна не пущу, — до ужаса знакомый голос. — Сижу, смотрю на вас и не понимаю, чего испугались? — Вы одна семья, Чонгук! Ты его дядя! — вскипает отец. — Что вы такое говорите… — дверь открывается, Тэхён наиграно выдает шок. Родители около лестницы стоят, собираются подниматься. А на кресле энигма. Интерес в глазах, потом ухмылка. Разглядывает младшего. — Хорошо, что вернулся, — папа сразу подлетает, хватает за руки. — Он тебе больно не сделал? Ты в порядке? Боже, во что ты одет? — В форму уборщика, — отзывается, возвращая ухмылку Чонгуку. Всё становится до отвращения ясно. Хочется засмеяться истерически. И правда, не родственники. Помещение за чёрной дверью показало. Знакомы, но не виделись лет сто. — Даже не подойдёшь? — язык толкается в щёку, в глазах искрит. — Дядя, — нараспев. — Вот так встреча. Узнал сразу? Или после узла вспомнил? — Да, ты точно не из робких, — кивает себе, вставая с кресла. — Поговорим? — Ой, брось, зачем? — отмахивается, обходит папу, направляясь вверх по лестнице. — Куда пошёл? — рык, мягкий, но хваткий. — Нам поговорить надо. — Наговорились, папочка, — на секунду останавливается, ловит взгляды родителей. Ошарашенные. Да, чудится, что батя и правда не знал, чем может закончиться работа в собственном борделе. Лицо вытянуто. Щёки багровые. Родного бы туда отдал? Кто знает. Тэхён, в общем-то, не в обиде. А вот на этого… Скользит взглядом к энигме, что уже на первых ступенях. — Ладно, пошли, родственник, — бросает напоследок, продолжая шаг. Настроение игривое. Может, дойдёт. Может, поймёт. Тэхён уже влип. — Твоя комната последняя в коридоре? — идёт следом. — Как узнал? — Чуйка. Мимо пролетают двери. Но коридор рано или поздно заканчивается. Комната встречает запахом грушевого сада, мигающим в фазе «сна» ноутбуком и шмотками по кровати. — Миленько, — оглядывает хоромы, обходит омегу, садится на край светло-фиолетового покрывала. — Подойди. — С чего бы? — поднимает бровь, скрещивает руки. — Начинай разговор. А потом уходи. Чонгуку не нравится. Ни тон, ни расклад. Фыркает беззлобно. — Мы женимся в следующем месяце. Ставлю перед фактом, — заваливается на кровать, раскидывая руки. — И так бы поженились. Но тут прям просится. — Да? Здорово, — проходит к столу, включает ноутбук и проверяет соцсеть. Сообщения копятся. — Дата назначена? — Ты не удивлён. — Нет. — Почему? В борделе ты же не знал, кто я, верно? — поднимается на локтях, глядя еще более заинтересованно. — А как бы тебе хотелось? — уже почти привычка. — А чего бы хотелось тебе? — голову наклоняет, улыбка вновь пошлая. — Квартиру, Чонгук, — меняя тон, тяжело вздыхая. — Ты мне ее должен. Согласен даже в твоей поселиться. И никакого борделя. Оплати мне учебу, я все же решил закончить начатое. — Квартиру куплю, — поднимается, медленно подходит к омеге. — Учёбу оплачу. Замуж возьму. Тэхён, не кажется ли тебе, что для омеги ты довольно... — Какой, папочка? — не успевает Чонгук подойти, как тот рывком подлетает и запрыгивает на торс обезьянкой, старший еле успевает подхватить. — Наглый? Знающий, чего хочу? Слишком красивый? Раз ты у нас такой крутой, не подскажешь, зачем энигме семья? — Я тебя с детства люблю. Всё ждал момента, когда смогу вернуться и встретить. И вот, удача. Твои родители были очень огорчены в детстве, когда я проявлял интерес. Будь то игры в мяч, салки, прятки. Позволял выигрывать. Ты спал у меня на руках в саду почти всё время, пытаясь адаптироваться в новом доме. Через три месяца меня отправили в ссылку, наказав вернуться к твоему совершеннолетию, если чувства не угаснут. И вот я здесь. Не помнишь? Мы отлично ладили. — Что-то такое, вроде, было, — хмурится, всматриваясь в искрящиеся чёрные глаза. — Тебе нормально было играть с ребёнком, который младше тебя на восемь лет? — Я проводил время со своим будущим омегой, Тэхён, а не с ребёнком. Можешь называть как хочешь, но я на тебе повязан. — Это я на тебе повязан разок, папочка, — ухмылку тянет, оглаживает юркими пальцами чёрные волосы. — Но поверить в такое сложно, не обессудь. Отпускать тоже не хочется, занятный ты экземпляр. — Даже так? — приближается, дышит жаром. — Целоваться будем? — Будем, — хватает за губу, засасывает, слыша тут же сдающийся полустон.