Маяк Конца Света (нет)

«— Я сейчас заплачу! — сказала фрекен Снорк. — Я так боюсь конца света.

— Не волнуйся, он наступит только в пятницу, — попытался утешить её Муми-тролль. — Мы успеем вдоволь потанцевать до этого».

«Муми-тролль и конец света»,

Туве Янссон

🐧🐧🐧

— Кто вообще додумался строить маяк в лесу, да ещё и в горах? — ворчал Юнги, вглядываясь в древнюю, местами покрытую мхом, дверь, как будто та могла бы дать ответ. Домик, куда она вела, казался живым, хоть и намертво прилипшим к подножию маяка. «Как коралл к затонувшему кораблю», — подумалось Юнги. «Маяк без моря. Дом без людей. Жизнь без цели», — носились мысли Юнги, пока он барабанил в колотушку, повешенную над входом. Не то, чтобы он был нетерпелив, просто очень устал — 20 километров в гору, иногда по почти вертикальному подъёму, кого угодно вымотают, а уж тем более если тебе уже сорок и кризис среднего возраста накрывает как волна в шторм. От шума в ушах он даже не замечал неестественной тишины, возникшей после его стука. Мир словно замер. Деревья стояли, не шелохнувшись. Ни щебета птиц. Ни дуновения ветра. Ни звука. Когда Юнги, окончательно потеряв терпение, потянулся за телефоном — забыв, что сеть всё равно не ловит, — дверь наконец с грохотом распахнулась. В проёме показалась вихрастая макушка, а потом и весь человек. Он выглядел так, словно только что вынырнул из другого мира — в старинном костюме звездочёта и с покоцанным чайником в руках. А волосы его были растрёпаны так, будто он последние три часа дрался с ветром и, очевидно, проиграл. — Он всё-таки приехал, — сказал незнакомец, обращаясь к кому-то под своими ногами. — Ты не угадал. Голос был низкий, глубокий. Тёплый, как плед зимой. А ещё у него была родинка на кончике носа, а глаза… — Я Тэхён, — сказал он, обращаясь уже к Юнги. — Если останешься — буду твоим… помощником. Слова звучали привычно, но в голосе было нечто такое, от чего внутри Юнги будто щёлкнул забытый механизм — и всё встало на свои места и сердце вспомнило ритм, по которому когда-то умело жить. — Сам я не могу быть смотрителем. Сказали, это нарушает баланс, — продолжал Тэхён, извиняясь. Юнги, растеряв всё раздражение, завороженно смотрел, как шевелятся губы, как он поправляет челку, и даже как будто с грустью смотрит при последнем предложении, но мозг не воспринимал ни слова. Он даже не сразу заметил нечто чёрно-белое у ног Тэхёна. Только когда оно с силой шлёпнуло его по голени, подобравшись ближе. Юнги вздрогнул: — Ай! Пингвин. Настоящий. С пронзительным взглядом и табличкой в ластах, как будто, так и должно быть. «Новый смотритель? Подпиши, что не боишься тьмы. Или соври красиво». Подпись: Хранители баланса (и мандаринов). Юнги взглянул на Тэхёна, стоявшего у двери, и вдруг подумал, что, наверно, спит. И раз во сне такой красавец хочет быть его помощником, плевать на логику. Неважно, что будет дальше. Но если он сейчас развернётся и уйдёт — пожалеет. Хоть во сне, хоть наяву. — Дайте ручку. И плед, — сказал он, сам не поняв зачем. — И чай? — отозвался Тэхён, уже пропуская в дом. — Только если с печеньем. Зайдя внутрь, Юнги заметил ещё несколько пингвинов, распластавшихся в странных позах у стены. Один держал мандарин на кончике клюва, балансируя на правой лапке. На его лбу — повязка с корейским иероглифом, означающим время. — Время медитации, — прошептал Тэхён. — Пингвины — последняя линия обороны между человеком и апокалипсисом. Теперь и ты тоже. Юнги не верил ни одному услышанному слову, но приглашение сесть за стол принял. Снаружи вдруг разбушевалась буря, ветер распевал мрачные, давно забытые песни моряков, а деревянные стены трещали в такт, погружая в странное оцепенение. Сквозь эту пелену Юнги глупо улыбался и наблюдал за Тэхёном, который что-то рассказывал, кажется, о его обязанностях. … «вечером — зажечь… утром — погасить… древняя тьма… конец света… не открывать, если просят соль… в целом неплохо… никого близко… весенние грозы… одиночество… выплаты», — фразы долетали обрывками, как будто шли сквозь толщу воды. Юнги и не вслушивался. Он смотрел, как Тэхён держит чашку. Как губы едва касаются фарфора. Всё вокруг казалось сном, и если бы кто-то сказал, что он умер и попал в не очень организованное послесмертие — он бы, наверное, просто кивнул. Этот странный морок продолжался, пока один из пингвинов опять больно не шлёпнул его по ноге. Юнги чуть не расплескал чашку чая, которую держал обеими руками. Чашка была горячая и дымилась ароматом мандаринов, и он вдруг понял со всей беспросветной отчетливостью, что никакой это не сон. А потом, кто-то за окном, прервав громкую песню, позвал его по имени. Тихо. Странно. Страшно. Он поёжился. — Не бойся, это нормально, — сказал Тэхён. — Завтра позовут голосом отца. Потом деда. Главное — не отвечай. — А если ответить? — Я б не советовал, — сказал Тэхён, ничего не объясняя, и хлопнул по плечу. — Добро пожаловать. До рассвета. Пауза. — До рассвета? — Иногда дольше, — добавил тот и ушёл ставить чайник заново. Юнги безуспешно пытался заставить себя проснуться, больно щипая локти и кусая пальцы. Он хотел бы встать и уйти. Ну или, как минимум, упасть на колени и, схватившись за волосы, заорать «ЗА ЧТООООООО?», но вместо этого смотрел в окно на извивающуюся дорогу. Потом на небо. Оно было ясным. Сначала это удивило, ведь он только что слышал звуки урагана. Потом в голове пронеслось, что в сердце бури всегда спокойно. Значит она проходит над ними, и скоро снова обрушится дождем и ветром. И сейчас, по крайней мере, уходить глупо. Он перевёл взгляд на обстановку, потом на вернувшегося Тэхёна с чайником в руках и надеждой в глазах. Юнги вздохнул. Он ехал в это место, чтобы спастись от безумия мира, в уверенности, что работа смотрителя маяка должна быть не такой уж сложной. Но, его не предупредили, что это не просто маяк. И, конечно, ему не сказали, что имя его вытянул старый дух из списка таких же уставших от жизни в городе одиночек, как он сам. Написали, что есть такой вариант совмещать отдых с простой работой. «Простой» в этой части мира, похоже, означало: «у тебя будут ключи от маяка, календарь лунных рыданий, фестиваль, пингвины, вечный ураган под окнами и бессмертный помощник, в которого невозможно не влюбиться. Ну и тебе придется быть смотрителем не простого маяка, а одного из тех, что препятствует расползанию тьмы по миру и наступлению конца света. И, во избежание проблем, нельзя отзываться непонятным голосам и кормить духов после полуночи. Кроме того, за плохое обращение с пингвинами накладываются штрафы. Плохим обращением считается всё, что им не нравится». Все это было мелкими буквами прописано в договоре, который Юнги подписал перед входом, но прочитал только после обеда, когда пингвины подбросили табличку про это. Поняв, на что подписался, рассерженный Юнги поймал одного, чтобы выкинуть в окно прямо в пасть разбушевавшейся опять стихии, что у него хоть и получилось, но плохо — пингвин как мячик оттолкнулся от рамы и вновь упал в его руки. Скоро вокруг них создалась очередь из желающих хоть так полетать. Кажется, это развлечение им очень нравилось, и они провели совещание не взять ли Юнги во Всемирный Пингвиний Совет. Тэхён спас его от этого ужаса, флегматично сообщив, что Юнги не черно-белый, значит не может считаться блюстителем Баланса и входить в Совет. Юнги благодарно на него посмотрел: — Бессмертный помощник — это про тебя, да? Тэхён кивнул, и Юнги пообещал никогда его не забывать, если выберется из этого проклятого места. Тэхён погрустнел и ушёл к себе, предварительно показав, где комната смотрителя.

🐧🐧🐧

Тем же вечером самый маленький пингвин и Тэхён повели Юнги знакомить с правилами зажигания огня. «Тьма должна знать, что ее время не настало». Юнги думал, что огонь зажигается специальной зажигалкой, в крайнем случае спичками. Оказалось — церемонией. Они минут пять стояли у подножия винтовой лестницы притаптывая, и издавая странные звуки, потом пингвин запрыгнул на плечо Тэхёна, и они наконец двинулись наверх. Ласты пингвина были сложены в молитвенном жесте, и он всё время соскальзывал. Наверху Тэхён надел на пингвина шапочку из фольги, они хором прочитали рецепт супа, и пингвин попытался зажечь длинную спичку, примотанную к его ласту скотчем. Спичка сломалась. Пингвин обиделся. Тэхён запел. После пятой попытки и одного обугленного животика, огонь вспыхнул и свет озарил окрестности, рассеивая даже зачатки тьмы. Пингвин встал в позу победителя. Тэхён утер слезу, и намазал ему пузико заживляющим жиром. Юнги подавил нервный смешок. — И так каждый вечер? — Это ещё ничего, — сказал Тэхён. — Бывает, нужен хоровод. Но каждый смотритель сам составляет церемониальный ритуал. Юнги решил, что его ритуал будет прост — чиркнул спичкой, зажег и пошёл спать!

🐧🐧🐧

Утром, спустившись после того, как погасил огонь, уверив группу пингвинов, что справится сам, Юнги застал в домике престраннейшую картину. Тэхён стоял посреди кухни, облачённый в зеленое пончо и широкие полосатые штаны. В руках он держал треугольник, а на голове у него был разноцветный парик, подозрительно напоминающий те, что носят клоуны. На носу — очки для плавания. Он был босиком, но на правой ноге красовалась шерстяная гетра с пришитым колокольчиком. — Очистительный четверг, — торжественно объявил он, ударив в треугольник. Юнги не знал, что это такое, но, когда увидел пингвина в маске лося с ракеткой для бадминтона, понял: ничего хорошего не предвидится. — Сегодня мы очищаем пространство от лишнего, — сказал Тэхён с серьёзным лицом, вытаскивая из-под полы колотушку и шарфик с блёстками, передавая их Юнги. — Бери. Это очень древний ритуал. Ему как минимум три года. Пингвины построились в шеренгу и начали ритмично постукивать по полу ракетками. Один из них завёл громкоговоритель, из которого понеслось нечто среднее между оперой и отпеванием покойника. Это сопровождалось тем, что другой пингвин — тот самый с мандарином — начал крутиться волчком, как будто хотел отправиться в стратосферу. — Что мы очищаем? — уточнил Юнги, пытаясь не рассмеяться от всей этой пингвиньей неистовой решимости. — Ауру маяка. Последствия твоего прошлогоднего гороскопа. И кладовку, где прячут печенье, — невозмутимо ответил Тэхён и вручил ему веник из водорослей. — Держи и это. Для защиты. Юнги, конечно, сопротивлялся, но после того как пингвины поставили драматическую сценку, где персонаж с его именем захлёбывается в невидимом мусоре и не может найти выхода из лабиринта своих мыслей (лабиринт был нарисован фломастером на стене), Юнги сдался. Разрешил Тэхёну обмотать себя блестящим шарфом, нацепить на голову дуршлаг «для усиления сигнала» и даже постукивал в ритуальную колотушку, когда на него обращали внимание. И, что удивительно, на следующий день он действительно почувствовал, будто голова стала легче.

🐧🐧🐧

К концу недели Юнги свыкся со своей работой. Он просто старался не задумываться о происходящем и делать что должно. Обживался потихоньку, абстрагируясь от того ужасного шума, что создавал периодически налетавший ураган. Учился читать знаки и следить за маяком правильно. Игнорировал выходки пингвинов. Не обращал внимания на всё странное, что творилось вокруг него. Из прошлой жизни он помнил: чтобы выжить в мире безумцев, нужно стать безумным. И Юнги учился быть безумным — ровно настолько, чтобы не сойти с ума. Однако за порогом их безумного домика, тьма, окутывающая эту местность, ощущалась физически. Она пряталась в шелесте ветра, грозила из тени, залёгшей меж стволами деревьев, замирала в неестественной тишине, будто мир вот-вот падёт. За порогом царствовало ощущение гибели — не явной, не резкой, а той, что выедает душу по кусочкам. И если стоять слишком долго, становилось невыносимо тоскливо. Казалось, если задержаться на ветру, начнёшь тихо повторять имена, которые зовут с того света. Однажды вечером Юнги вышел подышать воздухом и увидел в тумане фигуру. Высокая, с закрученными рогами и лицом, вырезанным из дерева. Она махнула ему рукой — не враждебно, а как-то… по-соседски, приглашая к себе. Он замер. Пингвин выскочил за ним, глянул на фигуру, потом вытащил из-за спины ложку, обвязанную колючей проволокой, и погрозил ею в сторону тумана. — Кто это? — прошептал Юнги. Пингвин достал табличку: «Старший жнец. Его нельзя кормить после полуночи. И до неё тоже нежелательно». Фигура исчезла. Пахнуло гарью и хвоей. Пингвин шлёпнул Юнги по ноге, как бы говоря: «не выходи один». Тэхён стоял на пороге, с пледом и чашкой мандаринового чая, как всегда в момент, когда всё начинает рассыпаться. — Сюда они не заходят, — сказал он. — Домик под защитой. Почти. — Почти? — Если мы соблюдаем правила. Например, не отзываемся, когда зовут.

🐧🐧🐧

После того случая, Юнги стал ещё внимательнее изучать свой договор, чтобы найти лазейку и уехать отсюда, но каждое утро всё же исправно вставал по звонку будильника (хоть на что-то ещё его телефон был годен!) и шел гасить огонь. Потом смотрел на лес или плотный туман, или пингвинов, устраивавших тренировку по системе тэквон-до вне зависимости от погоды. Один из них всегда делал шпагат. Затем — утренние заботы: проверить механизм линзы, почистить от сажи, записать данные о видимости, температуре и влажности в никому не нужный журнал. Не забыть проверить, не пробрался ли в кладовку кто-нибудь из духов, выдающих себя за бродячих торговцев. Один позавчера предлагал крем для вечной молодости, но Юнги отказался: — Мне бы просто выспаться. После — завтрак. В этот момент появлялся Тэхён с чайником и репликой типа: — У тебя в рукаве рыбья чешуя. Это знак признания пингвинами твоего авторитета. Либо брачного ритуала. Осторожнее. Днём Юнги читал. Или писал отчёты. Или выковыривал из подвала загадочный лёд, который там не таял. Замечал, как Тэхён смотрит на клочок фотографии, который хранит в кармашке у сердца, но ничего не спрашивал. Пытался разобраться в карте энергетических линий, которую пингвины хранили в морозилке. Пару раз пришлось включать сигнал тревоги: тьма приходила слишком рано и становилась слишком плотной, как кисель, и в ней начинали двигаться пугающие силуэты. Тогда пингвины вставали в круг и начинали раскачиваться одновременно топая ногами по полу и прогоняя тьму. А Тэхён пел забытые колыбельные. Первый раз это было завораживающе. Потом превратилось в такую же обыденность, как и всё остальное. А вечером — снова наверх. По узкой лестнице, где всегда кто-то шел за ним шаг в шаг, но, когда Юнги поворачивался — никого не бывало. Потом — зажечь огонь. Следить, чтобы пламя было ровным. Настраивать линзу. Считать обороты. Иногда Тэхён поднимался с ним, иногда кто-то из пингвинов. Но в основном, это было время передышки для него — и он стал ценить эту часть своей жизни больше. Потому что стоило спуститься, как что-то да случалось: то микроволновка начинала показывать чужие лица, то надпись на стене: «Вспомни его» или «Сделай новое фото», или ещё какая-то ересь. То к двери приходил гость и просил соль, но при этом отсутствовал физически. Однажды он нашёл на крыше трон из костей морских птиц и подушку из водорослей. Пингвины заявили, что это подарок. Юнги спросил: — От кого? «Не уточняли. Мы — жрецы, максимум — профсоюз. Никак не следователи», — гласила их очередная табличка. И всё это было частью его нового нормального. А Тэхён — как якорь в этом странном мире. Красивый. Но той красотой, что отражает душу. Каждое движение — будто поставленное кем-то свыше, чтобы отвлекать Юнги от безумия существующей реальности. Вот он лечит пингвинов, и Юнги забывает, как говорить. Вот он перечитывает книгу, держа её вверх ногами, и Юнги думает, что это самый правильный способ чтения книг. Вот он спит на крыше, и луна, как нарочно, как будто целует его. Юнги иногда думал, что влюблён. А потом вспоминал, что, возможно, сходит с ума. А может, это одно и то же. Тьма и страх нависшие над миром, которые Юнги иногда физически ощущал, особенно, когда его звали голосами умерших родных, тонули в лёгкой улыбке Тэхёна. И Юнги вдруг понимал, что возможно этот абсурд и помогает оставаться домику вне досягаемости злых духов…

🐧🐧🐧

Спустя месяц Юнги узнал, что пингвины — черно-белые твари — делали ставки, как долго он продержится. Никто не поставил больше трёх дней. Когда он показал эту табличку Тэхёну, тот заверил, что максимум предыдущего смотрителя был — час, поэтому пингвины всё же высоко его оценили. А сам показывал кулак пингвинам и превращал их таблички с надписями, что он врёт, в пепел. В итоге пингвины объявили ему бойкот на ближайший год, но в тот же вечер амнистировали — он приготовил их любимый рыбный пирог. В знак примирения было решено устроить театральный вечер. Пингвины написали пьесу «Маяк: Начало», где все роли исполняли… они сами. Юнги должен был быть режиссёром. — Почему я? — спрашивал он. «У тебя лицо, будто ты знаешь, что делаешь», — гласила табличка в руках главного зачинщика этого безобразия. «Тэхён — на озвучке», — появилась вторая, поясняя что больше некому. Юнги снова сдался. С лицом человека, принявшего свою судьбу и вечный хаос вокруг, он сел в импровизированное кресло из ящиков из-под мандаринов с надписью «РЕЖ», к которой кто-то пририсовал усики. Пингвины, не задействованные в этом акте, собрались вокруг него, как на настоящем стойбище. На «сцену» — стол, придвинутый к подоконнику, — запрыгнул первый пингвин — в белоснежном балахоне и шапочке, утыканой сиреневыми водорослями. Он сложил ласты на груди и обвёл комнату многозначительным взглядом. Затем раскрыл клюв, и Тэхён прочитал первую реплику: — Свет — иллюзия! Линза — врата! Мы живём на черепахе, но черепаха… молчит! Вслед за этим выскочил второй, в судейском парике, надетом задом наперёд. Он воздел ласты к небу, и Тэхён выкрикнул: — Черепахи больше нет! Её съел зефир! Мы — остатки зефира! Всё — остатки зефира! В это время по подоконнику шествовал, иначе не скажешь, самый маленький пингвин с табличкой в высоко поднятых ластах: «Земля плоская, разве вы не знаете?!» Юнги уронил сценарий и медленно сполз на пол. — Я сойду с ума! Отсмеявшись, он вдруг заметил, что сценарий был написан на обороте какого-то документа, и этот документ был поразительно похож на его договор. Пингвины замерли. Тэхён недоумённо переводил взгляд между ними. Юнги медленно, как во сне, нашёл последнюю страницу, где огромное пятно от чая размыло его подпись… Он не знал, что делать с этим, растерянно глядя на них всех. А потом встал и, как и подобает взрослому рассудительному человеку сорока лет от роду, сорвался в свою комнату. Закрыл дверь и, забарикадировавшись тумбочкой, наконец выдохнул. Дом наполнился гнетущей тишиной, только раз нарушенной, когда Тэхён постучался к нему. Юнги не ответил, и продолжал думать обо всём этом. Он понимал, что никакой лазейки в договоре ему не нужно, что если он хочет уйти, то может просто выйти за дверь. Но за это время он прикипел к ним всем и уйти, не попрощавшись, казалось предательством. А на прощания не было никаких сил. Вечер подступил тревожным ураганом, он сегодня особенно бушевал, как будто чувствуя разлад в домике, деревья гнулись к земле, и даже ломались с треском, оглушавшим чувства Юнги. Он не знал, как быть. Чувствовал, что линия тьмы подползает к маяку, будто проверяя: а свет зажгут? Или, может, сегодня, наконец, всё закончится? А Юнги всё сидел в своей комнате, завернувшись в старое одеяло, из которого нитки, как его нервы, торчали во все стороны. Договор лежал на полу, бессмысленный и никому не важный. Юнги пытался вспомнить — когда последний раз чувствовал себя таким же свободным как здесь. Или хотя бы не обязанным… В коридоре послышалось движение. Кажется, Тэхён всё это время так и не отошёл от его двери. Он стоял так долго, что дерево под его ладонью начало прорастать в сторону Юнги. А потом сказал: — Пьесу перенесли. Второй акт без тебя невозможен. Пингвины хотели сыграть сцену с монологом «Жизнь — это сырость и мандарин», но не осилили пафос. Молчание. — Я не злюсь на них, — продолжал он. — Просто… мне тебя не хватает. Даже когда ты рядом. Особенно — когда за дверью. Что-то дрогнуло в груди Юнги. Не колокольчики. Не тоска. Просто… понимание. Как будто свет, который он каждый вечер зажигал, рассеял тьму не только в мире, но и в его душе. Он встал. Медленно. Почти торжественно, как будто это был важный ритуал, сдвинул тумбочку и открыл дверь. Тэхён стоял, прислонившись к стене. Волосы как обычно растрёпаны, взгляд — как у тех, кто ждал долго, но не зря. — Маяк надо зажигать, — сказал Юнги. Тэхён кивнул. — И пьесу ставить. Юнги улыбнулся краем губ. — Я всё ещё режиссёр? — Надо думать.

🐧🐧🐧

Напряжение в домике снизилось и всё вернулось в привычное русло, когда пару дней спустя у них завёлся новый гость. Он выглядел как облако в плаще. — Это Пак Облáк, — объяснил Тэхён. — Он временами теряет форму, поэтому если ты видишь его в виде барашка, просто не комментируй. Облак оказался весьма вежливым, хотя и постоянно капал на ковёр. Он поселился в кладовке и начал спорить с пингвинами о правильной температуре хранения знаний. — Нельзя хранить карту мироздания в морозилке! — вещал Пак, расплываясь от возмущения. «Так это карта мироздания, а не электросетей!», — поразился Юнги. «А где ещё?» — сыпали пингвины табличками. — «В микроволновке?» Кончилось всё тем, что они соорудили «Зал нейтралитета» в ванной и хранили карту под холодной проточной водой.

🐧🐧🐧

Юнги продолжил выполнять свою работу, но к чувству наступающего (и отступающего) конца света, добавилась его собственная неопределённость. Чего он хочет и куда живёт? Работа перестала пугать — ведь, что проще: зажигай вечером маяк, утром туши, чтобы тьма знала, что ещё не пришёл час уничтожения сущего, а Тэхён, пингвины и все возможные духи, иногда прибредавшие даже с других концов мира, услышав, сколько он уже здесь, делали каждый день особенно незабываемым. «Возможно, только это всё мне и надо?» — Юнги не знал ответ на этот вопрос, но знал, что ему нужны ответы на другие. Вечером после отбытия Пака Облака, он наконец решился спросить то, что его интересовало с первого дня, с тайной надеждой, что эта ниточка сможет привести к большому разговору: — Тэхён. Скажи честно. Почему маяк стоит в горах? Тэхён кивнул. Поставил рядом пингвина — как свидетеля. Торжественно сказал: — Потому что море переехало. — …что? — Было море. Величественное. Солёное. Надёжное, — пингвин при этом раскачивался и махал ластами, как видно изображая море. — Но пришла тьма, — пингвин задрожал, зажмурив глазки, и спрятался за Тэхёном. — Тьма? — Да. Древняя. Голодная. Обидчивая. И с аллергией на соль. Они не поладили. Вот морю и пришлось переехать к океану. А маяк, как слишком тяжёлый якорь, остался здесь. Но изредка море наведывается сюда. Ты же находил на крыше морские водоросли, когда убирался?.. Юнги с недоверием уставился на него. Но обдумать ответ ему не дали. Ветер за окном завыл так, будто кто-то матерится на древнекитайском, и с грохотом оторвал дверь в кладовку. Из кладовки выползло нечто, что Тэхён назвал «бабушкой», потому что у него была причёска как у бабушки. Оно посмотрело на них, сдуло пингвина в стену и попыталось украсть что-то из-за пазухи у Тэхёна. — Стой! Это моё! — отчаянно крикнул тот и кинул в «бабушку» горсть морской соли, лишающей духов сил. Она чихнула, взвыла и превратилась в табуретку. Пингвины прибежали и укутали табуретку пледом, косо поглядывая на Тэхёна, который с заботой вытирал небольшой кусок старой фотографии с обгоревшими краями. Юнги не раз замечал как его помощник носится с этим бесполезным обрывком бумаги, но сейчас это его почему-то особенно разозлило. Он посмотрел на табуретку, возле которой расселись пингвины, как будто слушая сказки. — Теперь у нас есть новая мебель и я могу переформулировать вопрос: зачем нужен маяк посреди леса в горах? — Не отстанешь? Юнги пожал плечами. Почувствовав важность момента пингвины, забыв о табуретке-бабушке, развернулись к ним, чем «бабушка» и воспользовалась, растаяв в воздухе. Тэхён вздохнул: — Если взглянуть на древние карты, то именно здесь край мира, — пингвины захлопали ластами, подтверждая его слова. — Ладно. Допустим. Пингвины? — моргнул Юнги. — Смотрят за равновесием между мирами. Типа жрецов. Да и не пингвины они вовсе, просто такая форма им нравится, как идеальный баланс черного и белого, инь-ян, добро и зло. Они утверждают, что ещё до большого взрыва были. «Мы завтракали первичным бульоном», — подкинул табличку пингвин с чернильной ракушкой на левой лапе. — А ты? — смутившись собственной смелости, Юнги перевёл взгляд в окно, где вилась дорога, и Тэхён подумал, что он опять хочет уехать. — В те времена, когда люди вместо одежды ещё листья носили, я случайно съел святую медузу. С тех пор у меня бессмертие и непереносимость зануд. Допрос окончен? Юнги уставился на него широко раскрытыми глазами. И… обиделся. Не слегка. Не на двадцать минут. А так, чтобы потом ещё неделю молчать не просто из принципа, а потому что всё внутри обрушилось — тот, ради кого он терпел всё это безумие, назвал его занудой. И это было хуже конца света. Ни дýхи, ни голосá, ни ежедневная угроза конца света так не рвали его сердце. Тьма, как будто почувствовав его слабость, стала сгущаться. Ураган ещё больше разбушевался, поднимая в воздух всё, что было плохо закреплено. И Юнги пошёл выполнять свою работу — зажигать свет. Потому что это единственное, что у него осталось. Потому что Тэхён тупой осёл. Причем, как выяснилось, доисторический. И ещё потому, что если не делать хоть что-то, то боль сожрёт, и маяк придётся зажигать пингвинам, а их ласты совсем не приспособлены для этого… — Мне сорок, — жаловался он непонятно кому, пробираясь наверх под вой ветра. — Я приехал отдохнуть. Побыть в одиночестве. А теперь чувствую себя двадцатилетним юнцом, не знающим ничего о жизни, отваживаю духов, живу с бессмертным, который считает меня занудой и прячет фотографию бывшего за пазухой. Ах, да, ещё же есть и пингвины, которые то ли сатанисты, то ли юристы. Что, в общем, не так уж и отличается. — Ты просто устал, — отозвался Тэхён снизу. Голос был спокойный, как будто он всё понял на два часа раньше. — А я придурок, — добавил он. — Простишь меня? Юнги не ответил. Он молча попытался зажечь спичку. Та вспыхнула, пискнула и погасла — как надежда на нормальные отношения. Следующая тоже. И ещё одна. — Да чтоб тебя, — прошипел он, потянувшись в ящик за новым коробком, но там было пусто. Он резко обернулся к лестнице. — ПИНГВИНЫ! В ответ раздался грохот — как будто кто-то с мешком картошки катился вниз по ступеням. Или мешок катился сам. А пингвины катились на нём. — Верните спички! Или вашим чёрно-белым жопкам конец! — заорал Юнги, стараясь звучать грозно, но в конце голос всё же треснул, как старое стекло. Которое тоже треснуло, кстати. Внизу. На окне. Под давлением тьмы и урагана, навалившихся на их хлипкое жилище. «Всему миру конец», — прошептал Юнги в бессилии. Он взглянул вниз. Потом на тьму. Та была уже почти здесь. Тянулась по полу, по стенам. Скреблась. Дышала. Он не успеет. Не спустится и не добежит до кухни. Не вернётся обратно. Не выживет. Никто не выживет… Тэхён ещё был неизвестно где, когда так нужен. А тот внизу насмерть сцепился с пингвинами за спички, и они как маленькое торнадо носятся по всему помещению, сшибая всё на своём пути. И шум от погрома сливается с грохотом урагана, чувствующего скорую победу. Юнги накрыло отчаяние: вот так вот глупо погибнуть! Он почти влюбился в Тэхёна, а тут долбанный конец грёбанного мира! Страшно. Не как в фильмах. А по-настоящему — слёзно, глупо, тупо. Так, как бывает, когда понимаешь, что никто не спасёт, и вообще-то ты сам во всём виноват. «Вот так вот, — говорит он себе. — Вот так и умру. Один. В мятом свитере. Без света. Без смысла». Маяк начинает рушиться. Стены пульсируют. Пол вздувается. Мгла выползает из всех щелей, заползает ему на ботинки, выданные Тэхёном в первый день. И тут злость за то, что покусились на дорогое сердцу, вырвала Юнги из отчаяния — он нащупал в кармане свой смартфон, который теперь использовал вместо фонарика и будильника. Рывок из последних сил к линзе. Включил телефон. Поставил его в центр. Попросил маяк, как друга: — Ладно, родной. Это всё, что у меня есть — прими как дар, пожалуйста. Всего на пару минут, пока я сбегаю за спичками, — и включив фонарик, переворачивает телефон. Маяк замер. Потом… Скрежет. Щелчок. И свет, отражаясь от зеркал, прорывается наружу. Неправильный, телефонный, но всё же рассеивающий тьму. Ненадолго. Но этого хватает, чтобы наверху лестницы появился Тэхён, покрытый следами битвы: в разодранных одеждах, с зацепками от клювов, с заклеенным скотчем ртом, синим маркером в волосах и спичечным коробком в руках. Он протягивает спички Юнги, второй рукой отдирая скотч. — Прости. Мы сражались. Но я победил. Юнги с благодарностью смотрит на него, зажигает спичку и, убрав телефон, поджигает фитиль. Тьма скворчит, как пульгоги на огне, и отступает. Чувство благодарности затапливает Юнги и он обнимает Тэхёна, впервые не думая, что это странно. Просто потому что очень нужно. Он даже собирался… ну, не то чтобы поцеловать, но — почти. Ну, может в щёку. Не в губы. Или в губы? Всё на грани между импульсом и действием. И тут — шаги. Громкие. Торжественные. Как будто на сцену выходили древние боги. Или хор. Или просто очень довольные собой пингвины, возглавляемые тремя особо смелыми сегодня. Первый в мантии. Второй в очках. Третий — с табличкой: «НЕКАНОНИЧНО, НО МЫ В ВОСТОРГЕ. ЮНГИ — СМОТРИТЕЛЬ ВЕКА!» И приписка внизу: «Будете ссориться — опять лишим спичек. Или ещё чего поважнее». Юнги резко отстранился. Вспомнил, что вообще-то обиделся. Почти снова надулся, когда снаружи раздался вой урагана — не того, большого, гнущего деревья, а его мелкого родственника. Пингвины, поклонившись в знак извинения, дружно пошли вниз заделывать разбитые окна и спасать остатки разрушенной мебели. Всё-таки они что-то да понимали в балансе… На лестнице остались только Юнги и Тэхён. — У тебя есть шанс объясниться, — сказал Юнги почти спокойно. — Прямо сейчас. Пока я добрый и не слишком гордый. Тэхён уселся на ступеньку и непонимающе выдохнул. Как будто пытался найти опору в воздухе. — Фотография, — уточнил Юнги. Тэхён на мгновение замер. Его лицо стало бледнее, словно сквозь него прошёл сквозняк — не с улицы, а из прошлого. — Ты вспомнил? — спросил он почти беззвучно. — Что? Я просто хочу знать. Почему ты носишься с ней, как с чем-то… настолько ценным. Держишь у сердца и тааак смотришь на неё, когда думаешь, что никто не видит… Под конец голос Юнги дрожал. Не от злости, не от обиды. От чего-то глубже — из той части его личности, что всё это время притворялась циничной. А теперь вылезла наружу в виде почти-непроизнесённого шепота. Тэхён не ответил сразу, лишь медленно потянул его за штанину — осторожно, будто боялся, что резкость разрушит всё. В его взгляде не было ни вины, ни защиты — только просьба: сядь рядом, чтобы я мог сказать правду. Юнги сел. Неуверенно. Словно боялся разрушить этот момент доверия. — Это… ты, — произнёс Тэхён, робко сжимая его ладонь. — Был. Когда-то. До. Тогда. Юнги не отдёрнул руки. Он смотрел в глаза, но пытаясь заглянуть глубже — в душу. Как будто внутренний компас повернулся в сторону, которую давно стёрло время. — Объясни. Только нормально. Не как бессмертный. Как человек. Я не понимаю, — попросил он. Тэхён кивнул. Его плечи немного опустились. Голос стал ниже, тише: — В середине прошлого века мы жили вместе в большом городе — с его шумом, пробками, кофейнями, окнами напротив и маленьким балконом, на котором ты разводил цветы, а я их вечно забывал полить. Мы ссорились из-за ерунды и мирились молча, просто подкладывая друг другу в тарелку самые вкусные кусочки во время еды. Строили глупые планы и прятались от мира, потому что нам казалось, что любовь — это тихо. Но она не была тихой. Она была огромной. Она заполняла воздух между нами, даже когда мы бывали за сотни километров друг от друга. Музыкой, письмами, разговорами… Тэхён замолчал, грустно улыбаясь воспоминаниям. Юнги впервые видел его таким, и от этого его сердце сжималось, и хотелось тоже вспомнить и разделить с ним ношу… — А потом… — продолжил Тэхён с тяжёлым вздохом, — ты ушёл. Не специально. Просто… В одно утро, на повороте дороги, где всегда стояли уличные музыканты. Я не сразу понял. А когда понял — уже ничего нельзя было вернуть. Я пытался жить дальше, но всё вокруг стало фальшивым. И я пришёл сюда. Не только от тоски — а ещё чтобы чувствовать хоть какую-то свою ценность. Тот, кто был смотрителем тогда, под конец жизни сошёл с ума и сжёг почти всё наше имущество. Под слоем пепла мне удалось раскопать только этот обгорелый клочок фотографии, где видны только твоя щека и волосы… Они стали мне единственным утешением на десятилетия… Юнги молчал. Где-то внизу скрипели доски под топотом пингвинов. А внутри — вместо растаявшей обиды, распускалось новое чувство, которому он пока не готов был дать название. — Я не носился с ней, — добавил Тэхён чуть тише. — Я держался за неё. Потому что боялся, что если отпущу — забуду, каково это: знать свою любовь. — Прости, — выдохнул Юнги. — За что? — Не знаю. За всё. За то, что не помню. За то, что заставил ждать. За то, что ушёл. — Ты не бросал меня, — мягко сказал Тэхён. — Ты погиб. Там, на том повороте. Водитель не справился. Мокрая дорога. Всё слишком быстро… Я даже не успел попрощаться… Но если когда-нибудь… если вдруг почувствуешь, что хочешь остаться — знай, это было. Ты был. Мы были. Он прижался лбом к его плечу. — А «зануда» я сказал от бессилия. Когда увидел, как ты снова смотришь на дорогу… Испугался, что уйдешь опять... Юнги слегка кивнул. Потом, несмело приобнял Тэхёна одной рукой. — Кажется, мы оба сглупили. Но я здесь. С тобой. На эту жизнь. Этого хватит? — Это больше, чем я мог мечтать, — шепнул Тэхён ему в волосы. Юнги не ответил. Просто остался. Просто был рядом, позволяя обнимать себя. Наслаждаясь этими объятиями… Вырываясь за пределы этого мира, и как будто вспоминая… Но ничего конкретного, какие-то смутные образы и общее настроение. Внизу кто-то громко чихнул. Потом кашлянул. Потом, кажется, пожаловался на сырость в стихах. Тэхён приподнял бровь и посмотрел на Юнги: — Пойдём помогать? — Дай ещё минуту, — шепчет Юнги. — Пока всё не развалилось снова.

🐧🐧🐧

Утром, когда дом больше не скрипел от обиды, а ураган, кажется, принял поражение, они лежали на крыше маяка. Огонь уже можно было погасить, но солнце ещё не взошло — на небе всё ещё были видны самые яркие звёзды. Они молча любовались ими, закутавшись в старое шерстяное одеяло, пропитанное дымом и воспоминаниями. Вместе с ними там прятались ещё трое пингвинов — не из вежливости, а из чистого прагматизма: согреться. Один держал мандарин, второй считал звёзды, третий тихо молился Первородной Зебре — покровительнице баланса для тех, кто ещё верит в черно-белые полосы жизни. В воздухе стояла прохлада, но внутри их сонного кокона было тепло. — Ты помнишь все мои жизни или только ту… с фотографией? — спросил Юнги тихо, не отрывая взгляда от звёзд на светлеющем небе. — Все, — ответил Тэхён. — Моя любимая та, где ты был шаманом и пытался изгнать меня из дома, который сам мне и подарил. — Правда? — Ты ударил меня веером и спрятался в кладовке. Я оставил тебе чай и пирог. Ты вышел через три часа и сказал: «Жаль, что ты демон, но хорошо, что вежливый». Я тогда в тебя окончательно влюбился. Юнги усмехнулся. Молча почистил мандарин. Отдал три дольки пингвинам, две — Тэхёну, и одну оставил себе. — Знаешь, ночью… я боялся. Боялся, что если вспомню всё — то не смогу принять. Не захочу быть с тобой. — А теперь? — Теперь боюсь, что не успею вспомнить. А ты исчезнешь. Тэхён улыбнулся: — Я бессмертный. Боюсь, даже после конца света не исчезну. — Даже когда я превращаюсь в пыль? — Особенно тогда. Я буду носить твою пыль у сердца. Пока мы снова не встретимся… Они замолчали. Над головой пронеслась звезда. — Если бы ты не был бессмертным, кем бы ты стал? — спросил Юнги, шепотом, как будто боялся потревожить небо. Тэхён подумал. — Твоим. — Это самый сентиментальный ответ за всю вечность. — Зато честный. — А я… хотел бы быть камушком. Чтобы ты вечно носил меня в кармане. Никогда не забывал. Не терял. Пингвины зааплодировали. Но один протянул записку: «Слишком романтично. Требуем драму или хотя бы спор». Юнги хмыкнул: — Им скучно. — Им вечно скучно. Такая вот судьба. Юнги положил голову на плечо Тэхёна. И в этот момент, среди древнего шёпота звёзд, ветра и неуверенного света нового дня, он знал: ничего не потеряно. Всё возможно. Даже здесь. Даже с пингвинами. Даже с тьмой, нависшей над миром дамокловым мечом. Они не знали, сколько им осталось — дней, ночей, чашек чая на двоих. Сколько бурь пройдёт стороной, а сколько оставят в окнах трещины. Но Юнги знал одно. Он повернулся, взглянул в глаза Тэхёну — и сказал просто, без украшений: — Я не знаю, кем я был. Но я знаю, что не хочу больше быть без тебя. Ни в этой жизни. Ни в последующих. Хочу помнить, так же, как ты… Тэхён не ответил словами. Только крепче обнял его. Пингвины молчали. Даже те, что обычно требовали драмы. Молились по-своему — сидя рядом, чтобы задуманное исполнилось. Чтобы мир держался. Хотя бы за счёт их маленькой, странной, но прекрасной жизни. За счёт их чая и мандарин. Их молчания, молитв и духов, заглядывающих на огонёк… И огня, который Юнги упрямо зажигает, каждый вечер, наперекор любой тьме и вопреки всем препятствиям. Потому что их маяк — это не просто строение. Это место, где свет не даёт миру забыть, что в нём кто-то ждёт. Кто-то любит. Кто-то не сдаётся и не отступает. Даже перед концом света.