Прощай на время, Твой Искариот.

11 НИСАНА Здравствуй. Эти письма к Тебе Ты, наверное, никогда не увидишь. Или увидишь после моей смерти, а Ты, уверен, проживешь много больше, чем я. Я не знаю, зачем пишу их, ибо смысла в моей ереси не больше, чем в словах. Я со спокойной душой мог сказать тоже самое и осине на ближайшем холме, но зачем-то пишу. Зачем-то вырисовываю черту за чертой на ненавистном мне языке ненавистными мне пальцами. Наверное, нужно сказать, что я Тебя люблю. Хотя в этом я более не так уверен. Быть честным, я порой замечаю, что мысли о ненависти и к Тебе и к Богу, который, как бы я ни старался это отрицать, является Твоей неотъемлемой частью, становятся всё чаще и отчетливее. Иногда я даже не хочу об этом думать, но мысли есть, и от них никуда не деться. Считай это моей исповедью, ушедшей в никуда, ибо листу бумаги я доверяю больше, чем Тебе. На самом деле, кем бы Ты меня ни считал, сколько бы хороших дел я для Тебя ни сделал, я — Иуда Искариот — плохой человек. Подумать только! Я сам рассуждаю о Твоей смерти. Я, истинно говорю, не могу избавиться от этих мыслей. Порой сплю и вижу, что руки мои в Твоей крови испачканы, а Ты сам, с разорванной грудью, стоишь, улыбаясь мне в ответ. И вижу Твое сердце, бьющееся между ребер. А позже вижу, как Ты, корчась от боли, выдираешь это сердце из груди, протягивая его мне. И это хуже любого наказания. Я бегу, босоногий, полураздетый, измазавшись в крови, и чувствую, как эта кровь начинает заполнять мои внутренности. Но я всегда просыпаюсь, хотя во сне мелочно надеюсь больше никогда не проснуться. Эти сны — мое наказание. Наказание, которое Ты так упорно и тщетно пытаешься смягчить. Для чего? Неужели не хочешь Ты наказания своему мерзкому лицемерному ученику? Неужели считаешь, что я его недостоин? Мотивов Твоих мне, кажется, никогда не понять. Я слушаю все Твои проповеди, но не слышу ничего, кроме Твоего голоса. Ах, если бы Ты говорил лишь со мной! К чертям Петра и Иоанна, Иакова и Фому! Я! Я Твой лучший ученик! Я за Тебя убью, я к ногам Твоим упаду, лишь бы Ты говорил со мной, Равви! Твои речи мне не всегда понятны. Но дело не в них, дело в Тебе, только в Тебе, ибо я люблю Тебя. Люблю, как не любит никто. Ты только попроси, я горы сверну, я Ирода свергну и посажу Тебя на трон царя иудейского, надев на голову царственный венец! Но Ты не попросишь. Я знаю это, ибо знаю Тебя. Ты, Равви, славы и власти не жаждешь. Я знаю, чего Ты жаждешь: любви, равенства, свободы. Твои жажды мне понятны. А понятны ли Тебе мои? Ибо я, признаваясь перед Богом, жажду лишь Тебя. Жажду Твоей любви, Твоих слов, Твоей ласки, жажду бесчестно и ненасытно, как жаждет хлеба изголодавшийся раб. Твои руки вновь ведут меня за собой, и я не смею противиться Твоей воле. Прощай на время, Твой Искариот. 12 НИСАНА Я молю Бога, чтобы Ты меня возненавидел. Ибо я сам себя уже ненавижу. Я не знаю, как пришла ко мне эта идея, но, кажется мне, она — единственный верный путь. Однако сердце мое терзает цена. Такая ничтожно малая вещь, незначительная и низкая, что самому становится смешно. Анна — этот скупец — предложил до смешного мало. Подумать только! Тридцать серебряных за Тебя, за самого доброго человека во всей Иудее, за мессию, как они говорят, за спасителя! Ты стоишь гораздо больше, мой дорогой Равви. Но, истинно говорю, у меня не было иного выбора. Во мне играла жажда, жажда мести, которую утолить можно лишь кровью и слезами. Я, Равви, мерзкий человек. Мне, по всем законам, следует размозжить голову о камень. Но Ты, знаю, этого не сделаешь. Ибо Ты меня, кажется, любишь. Ибо мысли Твои чисты, а деяния непорочны. Ты, верю, самый светлый человек. И пусть они и считают Тебя богом, человеческого в Тебе больше, чем что бы то ни было. Ты сегодня со мной говорил. Не вспомню о чем, я снова слушал лишь Твой голос. Но вспомню, что Ты, закончив свою речь, провел пальцами по моим волосам и коснулся губами моей грязной ладони. Я тогда чуть не рухнул прямо Тебе в руки. Ты, кажется, подумав, что я болен, потянулся помочь, но я от Твоей руки отшатнулся, крикнув: "Не трогай!". Я убежал, оставив Тебя, одного, обомлевшего, стоять под палящим солнцем, глядя мне вслед. Я убежал, ибо испугался. Черт знает, что на меня нашло, но тогда мне вдруг захотелось Тебя задушить. Сжать Тебя так крепко, чтобы тело Твое повисло у меня на руках. Потому я убежал. Ибо не должны мои грязные пальцы касаться Твоих святых. Не должны мои ладони лежать на Твоих плечах, а губы целовать Твои руки. О, как бы мне этого хотелось! Хотелось бы прижаться лбом к Твоему плечу и чувствовать Твои пальцы у себя в волосах. Но я бегу. Бегу от Твоей любви, ибо я, вор, предатель и мерзавец, ее принимать недостоин, ибо любовь Твоя — святыня, мне более, а может, и вовсе никогда, недоступная. Не быть той ласке больше никогда. Ибо завтра, после захода солнца, при свете горящих факелов, я предам Тебя. Предам Тебя, бесценного, за бесценок, ибо пути назад нет. Предам по неведению, по жуткому наваждению. Но Ты, верю, меня простишь. Так что радуйся, Равви, пока есть у Тебя эта участь! Радуйся, ибо я радоваться теперь не смею. 13 НИСАНА Я пишу эту ересь дрожащими руками. Я почти не вижу листа, почти не вижу собственных пальцев, глаза мои застилают слезы. Ты знаешь, Равви, Ты знаешь о моем предательстве, знаешь, но смотришь так нежно, что руки мои тянутся выцарапать мне мои полуслепые глаза, лишь бы не видеть Твоего доброго взгляда. Ты должен меня ненавидеть! Зачем Ты меня любишь, Равви, зачем?! Зачем Ты ласков со мной, когда я сам себя ненавижу, когда я Тебя ненавижу?! Ты не должен меня любить, Равви, не должен, брось меня к ногам, ударь меня ржавым прутом, накричи на меня таким безнадежно уставшим голосом, испачкай меня в моей собственной крови и грязной земле, которой касались мои ноги, сделай со мной, что угодно, но только, прошу, нет, я умоляю, не люби меня, Равви! Любовь Твоя мне раскаленным железом по венам. За что Ты ко мне так добр?! Я ведь убийца, предатель. Это меня, меня нужно пытать, меня нужно казнить распятием на Голгофе..! Я вижу, как Ты выходишь из сада, и кровь моя закипает сильней. Я должен это сделать, но что-то живое бьется внутри меня ядовитыми змеями. Задушить бы его! Задушить собственными пальцами, как в скором времени задушу Тебя. Задушить и не чувствовать более того мерзкого клокотания в груди, отдающего в сердце острой болью. . . . Я предал Тебя, Равви. Предал символом любви, предал поцелуем. Коснулся Твоих губ и испугался Твоего ответа. Последний раз я взглянул в Твои глаза и утонул в их чистоте. Я не буду умолять о прощении, ибо знаю, что прощения мне нет. Я не буду падать в ноги, ибо знаю, что смысла в этом не будет. Ибо Ты уже меня простил. Я увидел это по Твоим глазам, так нежно и ласково на меня глядевшим, и по Твоим рукам, сжавшим мои запястья, в последнюю секунду перед тем, как Твои сжали кандалы. Я смотрел Тебе вслед, и глаза мои наполнялись слезами. И не чувствовал я, как толстая рука Анны сжимала мое плечо. А после ушел и он. Я смотрел на холодные звезды вдали. Их безжизненный свет лился между узких улиц, хлипких домов и полуразрушенных храмов, где теперь безнаказанно ночевали убогие бродяги. И я упал. Я упал на разгоряченную землю, давясь слезами и выплевывая воздух из груди. Крик мой, наверное, слышен был за сотни километров. Я смотрел на свои руки и сквозь мутную пелену видел, как они покрываются кровью. Сейчас я пишу это, надеясь, что боль моя так быстрее уймется. Кровью с моих ладоней я запачкал этот лист. 14 НИСАНА Я почти не спал. Проваливался в дрему, ворочаясь с боку на бок, но сон ко мне не шел. В этой дремоте я видел Тебя. Тебя, истинно говорю, висящего на кресте. И на голове Твоей был венец из колючего терновника. Я шел к Тебе. Медленно. Колеблясь. Твои глаза смотрели на меня. Ты говорил, но впервые я не слышал Твоего голоса. Твои уста открывались беззвучно. Я понял, что Ты просил пить. Воды рядом не было. Да будь возможность, я бы напоил Тебя собственной кровью! Но я не мог. Я снова упал на землю, закрыв глаза почерневшими ладонями. Твой шепот донесся до меня с высоты. Ты шептал мое имя: "Иуда". Забудь его. Забудь, как плохой сон. Не вспоминай больше этого мерзкого имени, как не будешь вспоминать меня. . . . Я видел Тебя на площади. Я, клянусь, единственный выкрикнул Твое имя против имени того убийцы. Я ненавижу всех, кто просил освободить его. Я видел, как запекшаяся кровь стекала по Твоему лбу, но блаженная улыбка не сходила с Твоих уст. Мне страшно. Я видел, что они с Тобой сделали, не смог удержаться и выплюнул из пустого желудка противную желчь. Я не мог более видеть. Не мог смотреть, не мог думать, действия мои были безрассудны, не имели под собой ни единой мысли. Последнее, о чем я думал — ошибка. Я ошибся. Просчитался. Ты стоил вовсе не тридцать сребреников. Твоя цена была гораздо выше, ее невозможно было измерить в деньгах или иных товарах. Анна знал, чего Ты стоишь. Знал и потому предложил столь низкую цену. Ты стоил моей души. Продав Тебя, я продал и себя. Обрек на вечные терзания, ибо без Тебя места моей душе на земле нет. Я, шатаясь, пробрался к Каиафе. Протянул ему тяжёлый мешочек с серебром и почти взмолился о том, чтобы он изменил решение. Он лишь захохотал и развел руками. Я глянул Тебе вслед. Ты, измученный и избитый, на своей спине тащил к горе тяжелый деревянный крест. Я понял. Это смерть повисла надо мной, перетягивая мои дрожащие плечи из стороны в сторону. Я видел смерть воочию. Она не такая, как представляли ее многие. Она не пугающая, не леденящая. У нее нет облика и формы. У смерти есть лишь взгляд. Смерть касалась моего лица, я смотрел ей в глаза. Глаза у нее были Твои. Я убежал, покачиваясь, будто пьяный. В моих руках по чудесному совпадению оказалась веревка, а слева от меня тонкое дерево. Я не знал, сколько сюда бежал, что это за место и как мне вернуться обратно. Пути назад у меня больше не было. Вот он, мой единственно верный выход. Я знаю, что пройдя по этому пути не встречу Тебя более никогда, ни в посмертии, ни в жизни. Мы обречены на прощание, оно предначертано на наших ладонях. Я, без тени сомнения, ненавижу того, кто преподнес нам такие судьбы. Сейчас я здесь. Пишу Тебе это последнее письмо. Я знаю, что Ты его никогда не прочтешь, но хочу, чтобы моя немая исповедь была завершена. Мои письма раскиданы ветром по всему Иерусалиму, а это уйдет со мной. Я раскаиваюсь в своих грехах и совершаю новый. Прощай навсегда, Мой Иешуа. Говорю Тебе я — больше не Твой Иуда Искариот.