The Suicides Soliloquy. (Монолог Самоубийцы)

Монолог Самоубийцы shxrksarecool Краткие сведения: Будет ли это последний раз, когда он вдохнёт кислород? Будет ли это последний раз, когда он о чём-то подумает? Когда-нибудь заговорит? Должен ли он что-то сделать, чтобы его смерть казалась более значимой? Более важной? Изуку падает на землю. Его тело разрывается на части. Его кости ломаются, взрываясь в плоти. Брызжет кровь. Изуку просыпается. Изуку видит мёртвое тело. Он видит непослушные зелёные кудри, покрытые засохшей кровью. Обычно при виде этого Изуку бы развернулся и вырвало, но он этого не делает. Изуку понимает, что человек перед ним — это он сам. Мёртвый и изувеченный. Человек перед ним — это Мидория Изуку. Или — Изуку получает причуду после того, как убивает себя, заводит новых друзей, проходит терапию, возможно, становится линчевателем, и всё это время ещё несколько раз умирает. Или, Или – исцеление. Примечания: Надеюсь, это то, чего вы ожидали... :DD пожалуйста, скажите мне, если я допустил ошибки, спасибо! Глава 1: Пролог Текст главы Есть что-то успокаивающее в том, как ты можешь возвышаться над миром. В том, как ты можешь смотреть на мир под собой и осознавать, насколько ты мал и незначителен на самом деле. Изуку уверен, что он один из многих, кто стоял на крыше и молил смерть забрать его. Чтобы она сжала своими жестокими руками его сердце, обняв его, как мать обнимает своего ребёнка. Его руки не дрожат, когда он перелезает через невысокую ограду, отделяющую его от края. Его шаги не прерываются, дыхание не сбивается. Люди внизу не смотрят вверх, они, кажется, вообще его не замечают. На какое-то мгновение Изуку хочется, чтобы они увидели его. Хочется, чтобы они подняли глаза и увидели, как он падает и разбивается насмерть. Чтобы они разделили его боль, его вину, его сожаление, его горе. Это отвратительная мысль, и он никогда не хотел бы её снова испытать. Он сжимает пальцами кожу на предплечье, едва возвращаясь в настоящее. Его мысли путаются, в ушах звенит, но он знает, где находится. Сейчас полночь. Мир спит, тихо. Изуку выпрямляется, не помня, когда он начал сутулиться. Он разглаживает форму, оглядываясь через плечо на свои потрёпанные красные кроссовки. Носки были влажными от пота, но ему было всё равно, как обычно. Он оборачивается, и у него кружится голова. Тошнота подступает к горлу, и он сглатывает. Он опускает руки и делает глубокий вдох. Будет ли это последний раз, когда он вдохнёт кислород? Будет ли это последний раз, когда он о чём-то подумает? Когда-нибудь заговорит? Должен ли он что-то сделать, чтобы его смерть казалась более значимой? Более важной? Его жизнь никогда не была такой. Никогда не была важной, никогда не была значимой. Почему его смерть должна быть такой? Он был тихим всю свою жизнь, и он останется тихим даже после смерти. Изуку отпускает его. Его глаза не проливают слёз и не закрываются. Изуку хочет сохранить это воспоминание, унести его с собой в бездну смерти. Оставить всё позади и просто помнить этот момент. Вспомнить звёзды. Звуки голосов людей вокруг него. Луну, ярко сияющую на его лице. То, как его тело словно зажато между силами времени. Изуку падает на землю. Его тело разрывается на части. Его кости ломаются, взрываясь в плоти. Брызжет кровь. Изуку улыбается. Глава 2: Здесь, где одинокая ушастая сова / Издаёт свои полуночные стоны, Краткие сведения: Яйца и выпечка Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Изуку просыпается. Это медленно и тихо; умиротворяюще. Его разум подобен плывущей реке. Всё, что он пытается ухватить, удержать в своих руках, просто ускользает сквозь пальцы. Его конечности не двигаются, но Изуку чувствует, как по венам пробегает дрожь. Его конечности не ощущаются как его собственные: как будто их оторвали от тела с огромной силой, а потом небрежно приклеили обратно. Они не болят и не ноют. Он вообще не понимает, что это за чувство. Глаза Изуку открываются. Это движение не медленное и не спокойное. Оно быстрое и резкое, но его тут же охватывает страх перед окутывающей его тьмой. Странно, что люди от природы боятся темноты. Их пугает не пустота, а то, что находится в этой пустоте. Будет ли это монстр в шкафу, которого он боялся в детстве? Монстр, прячущийся под кроватью? Будет ли это что-то совершенно новое, что-то, что его разум даже не может себе представить? Может быть, он не боится темноты, может быть, он боится неизвестности. Страх сжимает в предвкушении, сковывает все твои суставы. Будешь ли ты сражаться, убегать, замирать или подлизываться? Изуку больше не уверен. Кажется, что темнота немного рассеивается. Он видит, как тротуар освещают уличные фонари. Он видит людей, проходящих мимо открытого переулка, в котором он находится. Он видит багровые пятна крови. Что ещё важнее, Изуку видит мёртвое тело. Половина его головы отсутствует, отброшенная куда-то в сторону. Но даже так он видит непослушные зелёные кудри, покрытые засохшей кровью. Руки оторваны от тела, а ноги сломаны и не подлежат восстановлению. Обычно при виде этого Изуку бы развернулся и вырвало, но он этого не делает. Он может только смотреть на человека перед собой. Изуку понимает, что человек перед ним — это он сам. Мёртвый и изувеченный. Человек перед ним — это Мидория Изуку. Он, спотыкаясь, идёт вперёд, чувствуя, как желудочная кислота поднимается по горлу. Ноги дрожат, его тошнит. Горло горит. Кажется, что язык растворяется во рту. Он опускается на колени, подтягиваясь к своему мёртвому телу. Его рука скользит по собственным волосам, проходя сквозь пряди. Мир начинает наклоняться и останавливается, только когда он отдергивает руку. Кислород не наполняет его лёгкие, даже когда он начинает дышать чаще. Он снова тянется к своему телу, на этот раз прикасаясь к торсу, и смотрит, как его руки погружаются в разорванную плоть. Мир стремительно вращается, как Земля вокруг своей оси. Изуку моргает. Его тело крепкое, полное плоти и костей. Кровь бурлит в его венах, и он цельный. Перед ним стоит женщина с прямыми зелёными волосами, которые струятся по спине, пока она ждёт, когда нагреется её чай. Она на кухне, а Изуку на лестнице. “Мама?” Она смотрит на него в ответ, и её большие глаза опускаются, когда она пристально смотрит на него. Её губы подёргиваются в его присутствии, но она ничего не говорит. “Мама?” - снова спрашивает он. “Да, Изуку?” “Можно?"… "Можно мне сегодня остаться дома?” Она не моргает, отворачиваясь от него. — Конечно, Изуку. По пути в свою комнату он замечает дату на календаре. Это следующий день. День после того, как Изуку попытался покончить с собой. День после того, как он покончил с собой. По его спине пробегает дрожь. Как будто в его кожу врос лёд, который трескается и снова замерзает при каждом его движении. Изуку всё ещё может видеть луну из окна своей спальни, когда наконец добирается туда. Изуку засыпает под шёпот Смерти, который приближает его к её холодным объятиям. Он мечтает умереть в её руках, пугающе тихо и спокойно. Изуку снова просыпается во второй половине дня. От усталости его веки тяжелеют, и он с трудом их открывает. В доме вокруг него царит тишина. В ушах звенит, когда он садится, напрягая тело. Он снова чувствует разницу в своих костях, в том, как они скрипят и крошатся. Он чувствует, как по этим чужим венам по-другому течёт его кровь. У кого он их взял? Кого он порезал, чтобы починить себя? Это жадность? Это эгоизм? Изуку всегда был жадным, думает он. Забирая все больше, и больше, и больше, и больше, и больше, и все больше, и больше, и больше...! Пока у него не отняли всё, что он когда-либо имел. Любовь, заботу, привязанность, внимание. Всё это было вырвано из его рук по мановению волшебной палочки. Он — Деку. Бесполезный, никчёмный. Он должен был умереть той ночью. Он чувствовал покой, ветер, боль. Изуку умер, он знает. А теперь он жив. Жив, дышит; жив. Изуку встаёт с кровати, чувствуя, как пружины едва слышно протестуют. Изуку умер, чтобы стать таким тихим, таким скрытным. Его разум построен на запоминании. Так он и выжил. Но Изуку не сдерживает своих шагов в этом доме. Он наступает на каждую скрипучую половицу, на каждый шатающийся стул, на каждый упавший предмет. (Услышит ли она меня? Позовёт ли она меня? Признает ли она меня?) В доме царит тишина. Он идёт в ванную, спотыкаясь и падая. (Он уже не знает, намеренно ли это.) Дверь тихо открывается, и Изуку вспоминает, что смазывал петли. Ванная грязная и неухоженная, между плитками забилась грязь. Зеркало насмехается над ним. По его лицу тянутся новые шрамы. Светлая, пятнистая кожа покрывает весь его левый бок, спускаясь к челюсти и, вероятно, к шее. Он стягивает с себя рубашку, морщась от вида уродливых шрамов, покрывающих его кожу. Шрамы тянутся по его рукам, переходя на торс. Его живот выглядит не намного лучше. Взгляд Изуку возвращается к его лицу, к его глазам, к его впалым щекам, к множеству веснушек на щеках. Он считает каждую из них — странная привычка, которая появилась у него в детстве. Он знает, что их двенадцать, но по какой-то причине считает тринадцать. Он снова считает. По-прежнему тринадцать. Он считает снова. И снова. И снова. И снова. Тринадцать, каждый раз. Он делает глубокий вдох, даже если кислород не полностью попадает в его лёгкие. Тринадцать. Но он считал их утром. Или это было два дня назад? Какой сейчас день? Изуку выходит на улицу. Он не помнит, как завернул за угол или как вообще нашёл в себе силы пошевелить ногами. Но он на улице. Он немного стоит там. Дорога — единственное, что видит Изуку, пока он стоит там. Его глаза широко раскрыты от ужаса. В этот час машины не проезжают мимо, думает он. Ещё не поздно, но и не утро. Солнце танцует странный танец с луной. Изуку выходит на дорогу, но не останавливается, а спокойно переходит на другую сторону. В его горле булькает смешок. Вот каково это — играть со Смертью? Изуку кажется, что Смерть тоже смеётся. Изуку кажется, что Смерть гладит его по голове, наклоняется и шепчет ему на ухо что-то, от чего он хихикает. Прохожий бросает на него взгляд, когда они поворачивают в другую сторону, но Изуку это не беспокоит. Он продолжает свой путь в никуда, почти чувствуя себя безумным, резвясь в тусклом солнечном свете, купаясь в нём. Наслаждаясь им. Радость не остается надолго. Он почти решил, что его прошлые мысли и эмоции были чем-то вроде шока. Обычно он был не таким, даже если иногда вёл себя странно. Но Качан всегда выводил его из этого состояния, всегда бил по лицу, возвращая в реальность. Изуку сейчас был в панике, что, скорее всего, гарантировано, учитывая, что он умер и вернулся к жизни. Его лицо было таким бледным, что люди на улицах начали спрашивать, всё ли с ним в порядке. Ну, это было до того, как они заметили его ярко-красные ботинки. Тогда Изуку пришлось убегать. В его кудрях до сих пор застряла слюна, а на теле появляются синяки. Через некоторое время он определился с пунктом назначения, хотя ему пришлось несколько раз менять маршрут. Он решил пойти в одно из кошачьих кафе, даже если оно находилось не совсем рядом с его домом. Когда он вошёл, дверь зазвенела, возвещая о его присутствии всем в здании. Он слегка вздрогнул, прежде чем пройти в левый угол. (В правом углу сидел мужчина, которого, казалось, проглотили десять кошек.) Он не взял с собой денег. (Смерть шептала ему, смеялась вместе с ним, крепко держала его. Зачем ему вообще думать об этом?) Поэтому он подтянул колени к груди, обхватив их руками, и погрузился в атмосферу кафе. Кошка запрыгивает на стол. Это коричневая полосатая кошка с оранжевыми и чёрными пятнами на спине. Он протягивает руку и расслабляется, когда она трётся о его ладонь, проводя ею по спине. Она мурлычет, глядя на него, подходит ближе и запрыгивает ему на колени. Так близко Изуку может прочитать табличку с надписью «Тейки» и предполагает, что это имя кошки. Он осторожно гладит её. Его руки дрожат, когда он это делает, боясь причинить ей боль. Она тычется носом ему в лицо, вызывая у него нежную улыбку, пока он продолжает баловать её. Внезапно мужчина, сидящий напротив Изуку, встаёт. У него длинные чёрные волосы и чёрная щетина на подбородке. Его волосы спутаны, и выглядит он не лучшим образом. Изуку боится, что он, возможно, случайно сел не на своё место. Тэкки хватает его за руку и тянет к своей пушистой голове. Она продолжает мурлыкать. — Э-э-э… п-привет? — хриплым и непривычным голосом спрашивает Изуку. Он слегка кашляет. Мужчина смотрит на него, нахмурив брови, а затем быстро берёт себя в руки. — Привет, — говорит он низким и усталым голосом. “Um…Вам…Вам что-нибудь нужно, сэр? Мужчина пристально смотрит на него. “ Ты в порядке? Изуку слегка задыхается, размахивая руками. — Я… я в порядке! Нет-нет, не нужно спрашивать! Он приподнимает бровь. “ Нет, но я хотел. Изуку наклоняет голову. “Я–а?” — Мне не нужно было спрашивать, всё ли с тобой в порядке, но я хотел это сделать. Я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. — Да, но… но в этом не было необходимости! Я… э-э… я в порядке, — говорит Изуку, лёжа с ядовитым привкусом на языке. Мужчина снова вздыхает. — Как тебя зовут, малыш? — Я не должен разговаривать с незнакомцами, — говорит Изуку, стараясь говорить чётче. Он не какой-то глупый, доверчивый ребёнок. («Больше не буду», — тихо добавляет он, чтобы никто не услышал. «Больше не буду».) — Ладно, как насчёт того, чтобы мы попытались узнать друг друга получше?.. — это звучит как неуверенный вопрос, и даже Изуку чувствует неловкость, исходящую от его слов. Изуку нервно хихикает. — Я правда… эм… я правда не должен… э-э-э… сэр… — Я угощу тебя обедом. Каждую субботу в 12:00. Он думает об этом. Закусив губу так сильно, что пошла кровь, Изуку действительно думает об этом. Бесплатный обед каждую субботу. Общение без осуждения, отвращения, боли. У Изуку почти текут слюнки при одной мысли об этом. — Я… Ладно, да. Да… Да, ладно. Мужчина кивает и встаёт, чтобы уйти, прежде чем кто-то успевает что-то сказать. Изуку даже не был уверен, что вспомнит о планах, которые он составил на следующие субботы (это ведь суббота?), но он постарается. Изуку идёт домой в одиночестве и тишине. Он идёт по переулкам и тихим улицам. Его разум теперь потерян для него, он парит где-то вдалеке. Ноги сами несут его обратно в дом, в котором он живёт, ноги сами несут его вверх по лестнице в ванную. Сняв одежду, Изуку заходит в душ, и его обжигает. Всё его тело словно горит, плывя по ночному небу. Он быстро выключает душ и, дрожа, выходит из ванной. Тяжело дыша, он вспоминает кое-что, о чём давно забыл. (Всё горит. Изуку не знал, что вода может причинять такую боль. Как и взрывы Каччан.) (Изуку кричит, вода обжигает его голую кожу. Она стекает по шрамам, которые оставил Качан, и прожигает плоть.) (Изуку думал, что боль прошла. Думал, что он умер. Но Каччан никогда не мог быть лучшим во всем, верно? Его кожа головы горит там, где, он был уверен, Каччан ударил его головой достаточно сильно, чтобы он умер. Почему это не сработало?) Он насильно обрывает свои воспоминания, уверенный, что если попытается вспомнить что-то ещё, то сорвётся в пропасть. (Помнить больно. Забыть — всё равно что съесть что-то очень острое, а вспоминать — всё равно что жить настоящим.) Изуку вздыхает. Он выходит из ванной, одежда плотно облегает его тело. Он садится на кровать, чувствуя, как жжение на коже наконец-то уходит на второй план. Изуку дышит, даже если кислород не полностью наполняет его лёгкие. Изуку дышит, даже если Смерть не шепчет ему, чтобы он уснул, как раньше. Изуку дышит, даже если ему так отчаянно хочется этого не делать. Шота действительно, честно, просто пытался найти Хизаши. Мужчина сказал, что скоро будет там, рано покинув свою студию в тот вечер. Он сказал, что сядет сзади, чтобы Шота мог еще немного полежать там с кошкой на лице. Кэл очень быстро начал раздражать его, когда начал царапать когтями его лицо, чуть не разорвав его пополам. Он вздохнул, оттолкнув кота от своего лица, но был рад наконец-то вздохнуть полной грудью. Ну, потом ему пришлось снять ещё много кошек, но их было не так много. И после этого он перешёл в другой угол, предполагая, что Хизаши будет там. Хотя, похоже, он не учёл, что Хизаши не из тех, кто сидит в углу, ведь это больше в духе Шоты. Вместо этого он встретил мальчика. Мальчика со шрамами, каких он никогда не видел. Казалось, что на нём была какая-то форма, разорванная и сожжённая. Его волосы были почти спутанные, чёрные и зелёные пряди перемешались. Шота заметил, что мальчик нервничает. Он вертел кошку на коленях и очень выразительно размахивал руками. Шота забеспокоился за Таки, когда тот начал размахивать руками, но, к счастью, не ударил её. Что ж, возможно, ему не стоило на этом зацикливаться. Дело в том, что он не ожидал, что ему придётся платить за обед для детей каждую субботу. Этот ребёнок вызывал у него беспокойство. Он выглядел довольно болезненно и потрёпанно, но он не хотел ни осуждать, ни отпугивать ребёнка. Было почти стыдно уходить от этого ребёнка. Он выглядел почти как щенок, которого пнули, — как ни странно, Хизаши тоже иногда выглядел как щенок, которого пнули. Он не хотел говорить, что жалеет мальчика, но хотел убедиться, что с ним всё в порядке. Это то, в чём должны быть уверены все герои. Что с людьми всё в порядке. Что люди в безопасности. Хидзаши смеялся над Шотой всё то время, пока они были в кафе, и всю дорогу домой. Он не думает, что когда-нибудь сможет это забыть. Примечания: Первая официальная глава!! Надеюсь, всё в порядке :)) Кроме того, я знаю, что Айзава — учитель, но мне кажется, что он не стал бы просто так забирать каждого встречного ребёнка, лол. Он вообще не понимает, что делает, чёрт возьми. В любом случае, надеюсь, это было хорошо!1! Глава 3: Свирепые волки будут рычать над моим трупом, / Или грифы обглодают мои кости Краткие сведения: у меня есть дела утром , что я делаю, рн Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Изуку Мидория. Это имя слетает с языка, но произносится не так легко, как слетает. Оно исковеркано, испорчено и превратилось в нечто новое: Деку. Так его зовут. Бесполезный; никчёмный; Деку . Декунобу. Его так звали не всегда. Он помнил те дни, когда его так не звали. Те дни, когда мама обнимала его так крепко, что ему казалось, будто он вот-вот взорвётся. Те дни, когда Качан бегал с ним, смеясь и хихикая во время их приключений. Те дни, когда люди махали ему на улице, улыбаясь и кивая. Иногда, когда Изуку особенно одиноко ( всё его тело болит, он дрожит в ожидании той единственной руки, которая обнимет его, а не причинит боль ), он пытается вспомнить те моменты. Чувства, которые расцвели в его душе, окутывая его маленькое тело. ( Тепло его матери стало холоднее. Смех его друзей стал тише. Лица людей стали размытее. ) Неделя пролетела быстрее, чем хотелось бы Изуку. Сегодня пятница, и он смотрит на табличку «Закрыто» в кафе, куда ходил неделю назад. Он ушёл на день раньше. Он сидел снаружи, прислонившись к стене здания, и ждал. Но он пришёл раньше. Потому что забыл, сколько ему осталось. Но он спросил у матери, можно ли ему остаться дома, так что, должно быть, это была пятница. Никто бы не стал задавать такой незначительный вопрос. Изуку мог бы хотя бы запомнить дату, верно? Но он этого не сделал. Была пятница, а он этого не сделал. Изуку даже не был уверен, что сегодня пятница, наверняка уже наступило утро субботы. Небо не стало ярче, не стало розовее, но ему казалось, что он это чувствует. Как будто его кости стали немного тяжелее. Как будто у него сдавило горло и опустились веки. — Изуку Мидория, — прошептал он в ночной воздух, словно возвращая себе своё имя и погружаясь в лёгкий сон. Ветер окутывал его хрупкое тело, словно возвращая ему его имя. Изуку засыпает. Он не чувствует себя цельным. В его душе всё ещё есть осколки, которые он так и не собрал. Клей не в его руках, а недостающие части разбросаны, но в его пальцах покалывает, а сердце бьётся. И Изуку Мидория считает, что это все, что ему нужно. Просыпаться не легче, чем засыпать, решает Изуку. Это решение кажется странным и неуместным. Он едва успел осознать эту мысль. Он лежит на боку, изо рта у него вытекает тёплая жидкость. Вокруг не так много шума, кроме топота ног и пьяного смеха. Глаза Изуку широко распахиваются, и он вскакивает, пытаясь убежать от нападающего. Он плачет, и по его лицу стекает кровь. У него болят рёбра, которые скрипят при каждом движении, ударяясь о стягивающую их кожу. Он вздрагивает, затихает и дрожит. Он поднимает взгляд и видит старика, с головы которого клочьями свисают седые волосы. Когда Изуку отошёл от него, старик пошатнулся. Мужчина икает, его лицо искажается в уродливой гримасе, когда его окутывает тьма. — Отвали, урод! Присосался к моей чёртовой собственности, как грёбаное животное! — невнятно бормочет мужчина, указывая на Изуку морщинистым пальцем. Изуку не двигается, слишком напуганный тем, что разозлит мужчину еще больше, чтобы даже думать о таком поступке. Его разум застрял между выбором "замереть" и "фаун". Он не может думать, не может двигаться, просто доверяя своему телу направлять его. — Д... Ты что, мать твою, не слышишь меня? Убирайся отсюда к чёртовой матери, ты, грёбаный придурок! — невнятно бормочет он, подходя ближе. Изуку бежит, ударяясь рукой о угол, когда поворачивает, но кровь, стекающая по его руке, не беспокоит его. ( Кровь повсюду, разве ты не помнишь? Разбрызгана по бетону. Вытекает из твоего тела. Как из открытого крана, ты просто не перестанешь истекать кровью. Разве ты не чувствуешь её вкус? Разве ты не видишь её? Разве ты не помнишь её? ) Он пробежал совсем немного, всего несколько домов, прежде чем свернуть в переулок. Небо начинало светлеть, солнце поднималось над Землёй. Разве он не устал? Изуку знает, что устал. Устал ждать, устал смотреть, устал страдать. У него болят кости, и он чувствует урчание в животе. Изуку хватает себя за кожу на животе, тянет и царапает её, пока боль не стихает до лёгкого дискомфорта. Может, ему стоит вернуться в кафе, только на этот раз внутрь. Может, ему стоит сесть за столик. Может, ему стоит просто дождаться 12:00. Он возвращается к зданию, не обращая внимания на жжение в лице, на боль в рёбрах, на пустоту в своём бьющемся сердце. В это утреннее время в кафе тихо, сотрудники слоняются без дела в ожидании заказа. В карманах у Изуку пусто, он садится в кабинку и смотрит, как белый кот купается в солнечном свете, проникающем в окно. Они сидят на столике в кабинке и смотрят на него из-под полуприкрытых век. Он улыбается, положив голову на согнутые в коленях ноги. Его взгляд полон впечатлений, пока он наблюдает за уходящим днём. Он видит рассветы. Он видит разговоры. Он видит жизни, людей, живущих прямо у него на глазах. Это странная мысль, которая приносит ему странное утешение, когда он наблюдает за тем, как эти люди живут своей жизнью, а не его собственной. Кто-то садится напротив него, пугая Изуку и одну из чёрных кошек, которая тоже решила сесть на стол. Это тот же мужчина, что и раньше, но его волосы выглядят немного жирнее, чем неделю назад. Изуку слегка съеживается, останавливаясь только тогда, когда понимает, что мужчина наблюдает за ним. Молчание — очень неловкое — окутывает пару, мужчина продолжает смотреть на неё. — Итак, как тебя зовут? — спрашивает мужчина, приподняв бровь. Паника закрадывается в душу Изуку. Неужели Изуку ошибся? Неужели он не заплатит за свой обед? На что он согласился? Изуку смотрит на пустое место перед собой на столе, где обычно стоит еда. Он снова смотрит на мужчину. Мужчина вздыхает. “ Есть ли что-нибудь конкретное, чего бы вы хотели? Он качает головой. — Эм… Чай подойдёт, — дрожащим голосом произносит он, впиваясь ногтями в ладони. Мужчина бросает на него взгляд, прежде чем встать и подойти к прилавку, чтобы сделать заказ, который длиннее, чем сказал Изуку. После нескольких минут ожидания мужчина возвращается с двумя маленькими пакетами и напитком в руках. Он ставит напиток и пакет перед Изуку, а затем кладёт пакет перед собой. Сумка коричневая, бумажная, с логотипом кафе на крышке. Она квадратная и аккуратно сложенная. Он смотрит на мужчину, нахмурив брови. “Это бутерброд, ешь”. Изуку медленно разводит сложенные края, слыша громкий треск, и осторожно вытаскивает еду. Это сэндвич, как он и сказал. Хлеб белый и хрустящий, а мясо торчит по бокам сэндвича. Он нерешительно подносит его к губам и откусывает маленький кусочек. Вкус взрывается у него во рту, и ему приходится сдерживаться, чтобы не проглотить всё целиком. Хотя мужчина, кажется, замечает, как расширились его глаза. Изуку медленно ест сэндвич, боясь съесть его слишком быстро. Он не хочет, чтобы его стошнило. Съев сэндвич, он запивает его остывшим чаем, стоящим перед ним. Изуку не против. — Ну что? Как тебя зовут, малыш? — снова спрашивает мужчина, привлекая внимание Изуку. Изуку слегка замирает, и мужчина снова ловит его взгляд. Ему следует быть осторожнее в своих движениях. — Э-э-э, — его голос хрипит от непривычки, и он слегка кашляет. — Меня… Меня зовут Мидория. Эм-м-м… Мидория Изуку. ( Ответ кажется ложью на его языке. Это его имя? Это то, под чем его знают люди? Это не его имя, не так ли? ) «Но… но люди называют меня… э-э, Деку», — заканчивает Изуку, и битва окончена. Деку. Деку . ( Изуку не знает, в какой битве он участвовал, победил он или проиграл. Деку — это его имя. Это всё, что он есть. Это всё, чем он когда-либо будет. ) Мужчина долго молчит. — Что ж, Мидория, было приятно с тобой познакомиться. Меня зовут Айзава Шота. Сэндвич в порядке? У Изуку перехватывает дыхание, когда Айзава не называет его другим именем, которое он ему дал. Он не назвал его имя. Его личность. ( Так ли это? ) — Мидория, — говорит кто-то, и Изуку понимает, что снова ушёл в себя. — Эм-м-м... Да, да, это... это здорово. Спасибо, э-э, спасибо. — Это не проблема, малыш, — говорит Айзава, откидываясь на спинку плюшевого кресла. Его взгляд не отрывается от Изуку, даже если тот выглядит таким спокойным. Атмосфера не неловкая, просто напряжённая. Как будто вы опрокинули стакан в тишине комнаты. Изуку откашливается. — Ну, я… мне, наверное, пора… так что, да. Да, эм, до свидания, сэр, — запинаясь, произносит он, вставая со своего места. — Просто зови меня Айзава, малыш, — говорит Айзава, не двигаясь с места и наблюдая, как Изуку убегает от него. — Просто зови меня Деку, Айзава, — шепчет Изуку, выходя из кафе. Изуку не думает, что понимает истинные намерения Айзавы. Его слова никогда не выдавали особых эмоций, лицо оставалось стоическим на протяжении всего разговора. У него были тусклые, черные пустоты вместо глаз, которым Изуку боится потакать. Он смотрит на него, и Изуку боится быть втянутым, как мышь, ожидающая ловушки. Идзуку знает, что умрёт до того, как ему исполнится восемнадцать ( он уже должен быть мёртв. Почему он ещё не умер? ), но он всегда боялся за свою жизнь. Он всегда думал, что это то, что есть у каждого человека: инстинкт выживания. Но он видел, как многие теряют этот инстинкт. Он видел, как сам теряет этот инстинкт. Так почему же он всё ещё здесь? Если он так боится жить, то разве он не должен умереть? Но если он так боится умереть, то разве он не должен жить? Ему кажется, что он застрял где-то посередине. Как в каком-то болезненном чистилище. Он боится смерти и жизни. Он боится неизвестности смерти и боли жизни. ( О, но разве жизнь не может быть такой прекрасной? Жизнь — это смех друзей, объятия матери, доброта незнакомцев. Жизнь — это всё, о чём когда-либо мечтал Изуку. Жизнь — это радость и боль, смешанные в горькую пилюлю, которую трудно проглотить, но последствия так прекрасны. Посмотри на меня, в глаза, и скажи, что хочешь умереть. ) Иногда Изуку кажется, что Жизнь шепчет ему что-то в моменты утешения, и он думает, что она рассказывает ему прекрасные истории о жизни по всему миру. Жизнь ежедневно бросает вызов его убеждениям, дёргая за ниточки его сердца, чтобы он сражался между ней и Смертью. Кто-то врезается в него, и они на мгновение сталкиваются. Но человек не продолжает идти. Он останавливается и оборачивается, чтобы посмотреть на Изуку. Это мальчик. Мальчик с фиолетовой, разлагающейся кожей, удерживаемой на теле блестящими серебряными скобами. У него поразительные ледяные голубые глаза, которые проникают глубоко в душу Изуку. Изуку пытается открыть рот, чтобы извиниться, но его челюсть отвисает. Горло сжимается, и он может только промычать то, что, как он надеется, является извинениями. Мальчик не продолжает идти, и Изуку делает то же самое. Мальчик прищуривается, оглядывая хрупкую фигуру Изуку. “Тебе что-нибудь нужно, придурок?” - спрашивает мальчик. Изуку качает головой. — Нет, эм, прости, — бормочет он, продолжая смотреть в эти холодные глаза. Они сильно отличаются от глаз Айзавы, хотя иногда кажется, что они пытаются передать одно и то же. Этот мальчик выглядит обиженным, как и Айзава. Хотя этот мальчик показывает свою обиду, как рычащая псина, оскалившая зубы. Айзава показывает свою обиду, как камень, погребённый под снегом, неподвижный и скрытый. Парень усмехается. “Ну, тогда прекрати, блядь, пялиться”. — Ты в порядке? — выпаливает Изуку, прежде чем успевает себя остановить. ( «О, Деку, ты не можешь спасти всех. Ты ведь это знаешь, да?» — спрашивает мама своим мягким и тихим голосом. Деку знает это, даже если бы ему хотелось, чтобы это было неправдой. ) Парень поворачивается к нему лицом, сжимая кулаки так, что костяшки белеют. — Ты что-то имеешь в виду, да? Мне не нужна твоя грёбаная помощь, придурок. Иди геройствуй где-нибудь в другом месте. — Я не пытаюсь быть героем, я… ну, я просто задаю тебе вопрос, — отвечает Изуку, напрягая мышцы. — Да? Ну, я в порядке, просто уходи, — выплёвывает он, его взгляд тяжёлый и полный печали. Изуку кажется странным, что глаза действительно могут заглянуть в душу. Изуку делает шаг вперёд, и мальчик отступает, как испуганная собака. Пройдёт совсем немного времени, и он тоже бросится на него. — Я правда так не думаю, — говорит Изуку. — Может, ты просто… скажешь мне своё имя? Лицо мальчика дрогнуло, и на долю секунды Изуку увидел, как сильно тот напуган. — Можешь называть меня Даби, — раздражённо и сердито говорит мальчик. Око за око. “Э-э, ну, ты можешь называть меня Деку, Даби”. Даби ворчит, разворачиваясь и оставляя Изуку одного в переулке, где они столкнулись. Изуку видит, что Даби всегда держит подбородок прижатым к плечу, как будто никогда не поворачивался к Изуку спиной. Остаток пути домой Изуку идет молча. Тоя находит людей почти мучительными. В том, как они ходят, как говорят, как живут . Гнев говорит с ним как друг, который держит его за руку и ведёт по жизни. Тоя прожил свою жизнь, чувствуя, как гнев течёт по его венам. Он вспыхивает на его руках голубым пламенем. Он сочится с его губ, как желанный яд. Он застилает ему глаза, как грязная повязка. Он не совсем верит, что кто-то ещё испытывал такой же гнев, как Тоя. Тот, в котором ожог кажется успокаивающим. Тот, в котором крики кажутся родными. Тот, в котором он сам — огонь и обломки одновременно. Но Тоя знает, что Деку никогда не испытывал гнева. Деку — мальчик с большими зелёными глазами, такими тусклыми, что Тоя даже не был уверен, что в них есть жизнь. Деку жалок. Как кусок дохлой собаки, всё ещё лежащий на улице. Ты видишь, как он дёргается, и какая-то часть тебя ждёт, что его переедет другой автомобиль. Чтобы положить конец его затянувшимся страданиям. Честно говоря, Тоя думает, что если бы Деку попросил его убить себя, Тоя был бы тем, кто положил бы конец его долгим страданиям. Изуку открывает дверь в свой дом, петли скрипят, когда он входит внутрь. Машины его матери нет на подъездной дорожке, но Изуку все равно зовет ее. Она не отвечает. Шаги Изуку замирают, даже если он этого ожидал. Его матери нет дома ( снова ), и в доме так тихо, что у Изуку начинает звенеть в ушах. Он делает шаги громче, топая по всему дому. Он напевает себе под нос, шепча все мысли, которые только может придумать. Он спотыкается на последней ступеньке, ведущей в его комнату, и падает лицом на твёрдый пол. Зажившие раны от ударов раскрываются, и по лицу стекает кровь. Его рёбра ударяются о пол, и он чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы. Он кашляет, горло саднит. Кровь забрызгала пол, рукав, которым он вытирал хлынувшую из носа жидкость. Все болело, и все было так тихо , и почему его сердце так быстро бьется? Изуку пытается вдохнуть, кашляя сильнее, когда его мясистые легкие ударяются о ребра. Он кладет руки на стену и дверной косяк ванной, не понимая, как он там оказался. Он, спотыкаясь, заходит в ванную, задыхаясь, и падает на кафельный пол. Костлявые руки запутываются в его спутавшихся кудрях, тянут и дёргают. По его щекам текут слёзы, застилая обзор и смешиваясь с сочащейся кровью. Он кашляет, всхлипывая, горло горит, а тело продолжает сотрясаться от рыданий. Его конечности онемели, а разум блуждает. Он чувствует всё и ничего одновременно. Он чувствует боль, слёзы, жгучие раны, но его голова не там, где должна быть. Ему кажется, что он находится в совершенно новом месте. Как на заснеженном холме, где камни впиваются ему в спину. Как будто снег целует все его раны, поглощая его целиком, пока он не превращается в грязь, по которой ходят другие. А потом снег растаял. Камней нигде не видно. Деку — это не земля, не грязь и не трава. Деку — это просто Деку, человек с телом и разумом. Изуку сидит в своей ванной и стучит в дверь, пытаясь сесть. Он ударяется о раковину, и фарфор впивается ему в бок. Он открывает дверь и сквозь пелену тумана видит свою мать. На её лице застыло хмурое выражение, щёки впали, а под глазами набрякли мешки. Прямые зелёные волосы собраны в пучок, а синие халаты прилипли к коже. Она проносится мимо Деку, едва замечая его, и выталкивает из комнаты. Деку тихо идёт в свою комнату, не желая, чтобы мать видела его таким. Он лежит в постели, ожидая сна, как муха ждёт взмаха руки. Его глаза закрываются, даже если он не чувствует желания спать. Изуку не спит этой ночью. Примечания: Итак, ту-ту-ту... Тоя, да? Угадайте, с кем он встретится дальше? Потому что я не знаю, мне так сильно хочется спать. Надеюсь, это было хорошо, хотя бы!! Мне понравилось писать персонажа Тои, и я надеюсь, что он получился таким, каким должен быть!! Поспите, ребята, мне нужно поспать 😭 Глава 4: Ни один человек не узнает о моей судьбе / И о том, где покоится мой прах; Краткие сведения: Ура!! Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Фотографии, застывшие во времени, запечатлённые на устройстве. Изуку снял все фотографии со стен. Коридоры тёмные и пустые, в углах скапливается пыль. Он упаковал каждую рамку и хрупкую картину в плотную коробку, но оставил толстые книги, полные воспоминаний о детстве, на деревянной книжной полке. ( Он знает, что его мать любит листать их холодными ночами. Ему нравится притворяться, что он не слышит её рыданий с лестницы. ) Издеку всегда презирал фотографии. Его лицо всегда искажено и выглядит неестественно, не по-человечески. Он видел себя радостным, испуганным и разъярённым. Он видел свою уязвимость, изображённую на школьных стенах, в синяках и крови. Чтобы все могли это увидеть. Он не особо удивился, когда увидел свои фотографии, прикреплённые к шкафчику красными лилиями-пауками. Он заставляет себя не читать нацарапанные слова, потому что помнит, что они говорили ему раньше. Он не удивился, когда люди сунули ему под нос его же напечатанную фотографию — как он не заметил щелчка фотоаппарата — прямо перед его лицом. Но он никогда не рассматривал фотографию полностью. Он позволял своим глазам затуманиваться, позволяя своему разуму уплыть, поскольку он жил в своем собственном мозгу. Как будто не было никаких горящих взрывов, никаких кровоподтеков на коже, никакой кровоточащей плоти. Изуку нравилось представлять, что его обнимают нежные и заботливые руки. У них были длинные ногти, но они не впивались в его кожу, как у многих других. Они гладили его лицо, нашептывая крики людей вокруг. Однако он никогда не позволял себе слышать то, что они говорили. В ушах звенело, и он никогда не пытался перекричать этот звон. В конце концов Изуку, спотыкаясь, вышел за пределы школы с ватной головой. Он бежал по улицам, сворачивая в переулки и лавируя между людьми. Он не думает, что потерял из виду следующих за ним детей, потому что, когда он наконец приходит в себя, то чувствует, как засохшая кровь пачкает его форму изнутри. У него болит голова, и кажется, что всё его тело превратилось в пепел. Он прижимает колено к груди и, оглядевшись, понимает, что находится в другом переулке. Ему кажется, что у него подкосились ноги, потому что он едва может подняться. Скребя руками по гравийному бетону, Изуку пытается подняться. Он падает, не успев даже встать. Колени впиваются в мелкие камешки, царапая тонкую кожу. Он прижимается лбом к земле. Словно кланяется кому-то. — О-о-о! О, ты такой милый! Весь в крови… Давай, я помогу тебе подняться! Изуку пытается выдавить из себя хоть что-то, но из горла вырывается лишь сдавленное кряхтение. Он откашливается, чувствуя, как начинает болеть его пересохшее горло. — Нет, — он кашляет. — Нет, э-э, всё в порядке. Он упирается потными ладонями в землю. Девушка отказывается, хватая его за локти и поднимая на ноги. Она впивается острыми ногтями в его кожу, чувствуя, как на пальцы капает липкая кровь. Её взгляд устремлён на него знакомым образом: голодным и непоколебимым. У него мурашки по коже, и всё, о чём он может думать, — это тысячи других пар глаз, которые смотрели на него так же. Но её глаза странно изменились. Они как у кошки. Они остекленели, зрачки превратились в щёлочки. Словно острые серебряные кинжалы, они вонзаются в его сердце и разрывают его. Когда девушка тащит его наверх, Изуку чувствует, как кости выпирают из-под её кожи. А когда она прижимает его к стене, он видит, насколько ввалились её щёки. Недокормленная, как уличная кошка. Она улыбается, сверкая клыками на солнце. Её язык высовывается изо рта, чтобы облизать потрескавшиеся губы. Она смотрит ему в глаза, и Изуку видит её истинные намерения сквозь пелену голода. Она собирается напасть, наброситься на него, прежде чем он успеет сдаться. Нож выскальзывает из её кармана, и он больше не может держаться на ногах. Он волочит своё тело по переулку, не обращая внимания на то, как её ногти впиваются в его кожу. Его взгляд затуманен, дыхание прерывистое, но он не сопротивляется её болезненному захвату. — Прости меня, — шепчет девушка, но смотрит она в небо. Просит прощения у божества, которое находится там, наверху. Изуку не совсем уверен, что её простят. — Я прощаю тебя, — хрипло произносит Изуку, потому что знает, что божество наверху не собирается этого делать. Глаза девушки расширяются, и он едва замечает, как по её золотистым радужкам текут слёзы. И прямо перед тем, как нож опускается, Изуку кажется, что девушка смотрит на него так же, как она смотрела на небо. Боль — это то, чего он, кажется, никогда раньше не испытывал. ( Да, испытывал. Его тело разорвали на две части, разве ты не помнишь? ) То, как нож входит в его грудь, а затем вырывается наружу. У него кружится голова, когда он видит, как девушка облизывает лезвие, прежде чем снова ударить его. И снова. И снова. И снова. И снова, и снова, и снова, и снова… Изуку кричит, когда теряет сознание, по его губам стекает кровь. Его зубы окрашены в красный цвет, как и у девочек. «Пожалуйста, прости меня», — думает Изуку, что она говорит. Она кладёт руку на его окровавленную грудь, и Изуку не уверен, чьи это руки — её или Смерти. Смерть так прекрасна, когда он видит её снова. Её гладкие чёрные волосы волочатся по земле, в больших глазах — полные луны. Она смотрит на него, и он чувствует, как миллионы душ следуют её примеру. Её длинное и элегантное платье растворяется в тенях, которые кружат вокруг неё. Она шепчет ему, голос произносит тысячи слов. «Дитя моё, я держу тебя в своих умирающих руках и даю тебе жизнь». Руки Смерти холодны, они пронизывают его труп до костей. Он дрожит, когда она обхватывает его лицо, приближая его разлагающуюся голову. Она целует его в лоб, и Изуку чувствует, что оживает. Его тело содрогается, напрягается и дёргается, когда он ощущает, как жизнь покидает его. Тёплые руки обнимают его за талию, вырывая из хватки Смерти. Он пытается задержаться в объятиях Смерти, хватаясь за её струящиеся рукава, но она лишь отводит его слабые пальцы. Он кричит, зовя руки женщины, которая держала его всю его жизнь. Но тёплые руки лишь уносят его всё дальше и дальше. Солнечный свет проникает в чёрную пустоту, обжигая его сетчатку. Изуку продолжает кричать, плакать и рыдать, молясь о холодных руках. Он хочет, чтобы они поглотили его, превратили в полное ничто. Даже когда его глаза открываются, он продолжает рыдать, хватаясь руками за женщину, которой никогда не было рядом. Изуку идёт домой в окровавленной и порванной рубашке, ловя на себе странные и обеспокоенные взгляды. Кто-то даже спрашивает его, всё ли с ним в порядке, прежде чем узнаёт его обувь. Он смеётся, и кровь течёт из-за стиснутых зубов. Он не знает, почему смеётся, но эта мысль кажется ему забавной. Может быть, дело в том, что кто-то решил ему помочь. Может быть, дело в том, что кто-то помог бы ему, если бы не его дополнительный сустав пальца на ноге. Он продолжает смеяться. Он не останавливается, даже когда его бросают на четвереньки, и из его глаз текут слёзы, потому что он не может перестать смеяться. Тогда он кричит. Он кричит и кричит. Его голос срывается, а лицо краснеет. Горло горит и саднит, но Изуку всё равно не перестаёт кричать. Кто-то бросает его перед ним, он уверен, что это с соседней крыши. Покрытый чёрным, Изуку едва различает его сквозь размытое и затуманенное зрение. — Эй, малыш, ты в порядке? — спрашивает мужчина, и Изуку быстро узнаёт в нём Айзаву. Мужчину из кафе. Мужчину, который, возможно, действительно готов выслушать. — Айзава, ты когда-нибудь встречал Смерть? — спрашивает он хриплым и дрожащим голосом. Кровь течёт у него изо рта, из глаз текут слёзы. Айзава делает паузу. “ Прости меня, Малыш. Изуку кричит громче. Примечания: Кстати, я читала фанфик, в котором у Тоги была религиозная травма, и мне понравилась эта идея! Думаю, именно отсюда и начинается одержимость. Кроме того, я надеюсь, что хорошо описала её характер!! LLLT Живи, смейся, люби Тогу. И я знаю, что смерть отличается от той, что была в первой главе, но я объясню это позже. Может быть. Простите, что так много говорю, но морально неоднозначные персонажи — моя слабость. Надеюсь, вам понравилось читать, извините, что эта глава такая короткая, но я надеюсь, что до сих пор всё было хорошо!!1! Глава 5: Если только зверь не привлечён их приманкой / Или криком воронов Краткие сведения: я схватил тебя >:)) Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Идзуку Мидории нигде не видно. ( Он смеется. ) Его никогда не видели. Он не знает, каково это — быть услышанным в бушующем шторме. Быть опорой в самые тяжёлые ночи. Быть понятым своим собственным разумом. ( Он кричит. ) Его разум разрывается на части, как во время яростной войны. Он чувствует, как они расходятся, как из разорванного органа сочится кровь. Это больно, в его голове стреляют пули, бросают топоры, промахиваются стрелы. Падают тела, люди кричат, льётся кровь и вываливаются органы. Плачущие мольбы долетают до ушей Бога. Бог ухмыляется, прижимая руки к черепу, и смотрит на разрушения. ( Смерть никогда бы так не поступила. ) Изуку кажется, что он слышит, как смех Бога эхом отдаётся в его голове, словно молотки стучат по его лобной доле. Он плачет, и мольбы, на которые, как он знает, никто не ответит, срываются с его кровоточащих губ. Змеиное шипение. Его мольбы превращаются в хриплые слова, которые он не осмеливался произнести. Как будто его легкие застряли в горле, он с трудом выговаривает каждое слово, пока его грудь не успокаивается, а сердце не перестает кричать. Горячая, жгучая ярость бурлит в его венах. Он крепко сжимает в руках трость, и пена от слюны капает на землю, когда он скалит зубы. Он чувствует себя зверем, его разум затуманивается, и все мысли исчезают. Он чувствует себя животным, которого продают на аукционе, — уязвимым и злым. Его мышцы напрягаются, сводясь на мгновение, прежде чем он падает. Издалека до него доносятся шаги. Как только они затихают, он выплёвывает сгусток крови. Чей-то хриплый и усталый голос что-то говорит, но не ему. Он пытается сосредоточиться на словах. — Тебе действительно не стоит бегать и пытаться быть героем, — говорит голос. У Изуку перехватывает дыхание. ( «Тебе стоит просто сдаться, Деку, перестать пытаться быть героем!» ) Не получив ответа, голос снова вздыхает. «Тебе стоит попробовать поступить в школу героев, Малыш. Где-нибудь, где ты сможешь получить лицензию и легальную работу». «Меня зовут Гипнос, почему ты не используешь его имя ?» Голос не обращает внимания на вопрос. «Юэй — отличное место, к которому стоит стремиться. Даже если ты попадёшь в общеобразовательную группу, ты всегда сможешь попасть в группу героев, выиграв спортивный фестиваль». Кто-то стонет, предположительно, от разочарования. «Я не могу попасть в Юэй! Я никогда не смогу!» “А ты пробовал?” На мгновение воцаряется тишина. “ Что? ” этот голос становится тише, слабее. — Ты, кажется, слишком молод, чтобы пройти отбор в Юэй, так что ты, очевидно, не знаешь наверняка, что не сможешь попасть в Юэй. — Меньший голос насмехается. — В любом случае, я никому не нужен на Курсах Героев. — Я бы хотел, чтобы ты учился на Курсе героев. Ты хорошо используешь свою причуду; ты очень ловок для своего возраста; над твоей силой и боевыми навыками можно было бы поработать, но для этого и нужен Юэй. Он нужен для того, чтобы ты учился и рос, чтобы стать великим героем. Ты бы преуспел на Курсе героев, если бы был немного увереннее в себе. Стоит оглушительная тишина, и Изуку слышит собственное тяжёлое дыхание на полуночном ветру. «Никто не хочет, чтобы я учился на факультете героев. Никто даже не хочет, чтобы я учился, — шепчет тихий голос, слова злые и искажённые. — Если вы прислушаетесь к моим словам, то поймёте, что кто-то хочет, чтобы вы учились на факультете героев. “Ты просто лгунья”. — Ты так думаешь только потому, что не веришь мне, — говорит более низкий голос. — Вот, почему бы мне не помочь тебе попасть на курс героев? “Как ты собираешься это сделать?” — Глубокий голос вздыхает, в нём слышится усталость. — Я собираюсь тебя обучить. Мидорию Идзуку видят не так, как Гипноса. Изуку не отрывается от земли, пока Гипнос и Айзава не уходят. Он не прислушивался к их разговору, погрузившись в свои мысли. Даже с головой, затянутой паутиной, Изуку чувствует, как что-то обвивается вокруг его горла. Оно зелёное и уродливое, вонзает когти в его и без того истерзанную плоть. Оно прожигает его вены и обливает волосы бензином. Его пальцы дёргаются, и Изуку ничего не понимает. Он не понимает, что чувствует. Не понимает, чего не хватает Гипносу, чего не хватает Изуку. Была ли это его ловкость? Его сила? Его причуда ? Что-то булькает в горле Изуку, и он давится. Задыхаясь, он пытается вдохнуть, но комок перекрывает ему дыхательные пути. У Гипноса есть причуда. У Гипноса есть скорость. У Гипноса есть опыт. Гипнос — это не Изуку . Может быть, именно поэтому Гипносу сказали, что у него есть потенциал, — потому что он Гипнос. Он не Изуку, два человека с разными взглядами, разными чувствами, разным прошлым и разным будущим. Зависть , — определяет Изуку. Чувство, которое он испытывает, — это зависть. Изуку завидует. Вкус во рту становится менее неприятным. Один из семи смертных грехов, зависть, — это то, с чем Изуку сталкивался нечасто. Он помнит чувства жадности, лени, чревоугодия. Чувство обладания, чувство вечного поражения, чувство желания всё больше и больше. Если добавить к этому списку зависть, огонь в его волосах вспыхнет ярче. Он сжимает кулак, стараясь избавиться от отвратительного чувства, пока не теряет чувствительность. Он медленно останавливается в открытом переулке, где оставил своё тело. Прозрачные пряди его волос развеваются на ветру, пока он смотрит на тёмный вход. Изуку идёт вперёд, спотыкаясь на каждом шагу, и приближается к своему мёртвому телу. Он видит, как по его форме ползают жуки, не останавливаясь, даже когда лицо Изуку искажается от боли. Его рот открыт в безмолвном крике, глаза широко распахнуты даже после смерти. Кровь забрызгала весь переулок, его кровь. Глубокие и многочисленные колотые раны покрывают его грудь. Его тело выглядит иссохшим, как будто вампир вонзил в него клыки и оставил его сморщенным, как изюм. Он протягивает руку, колеблясь, прежде чем наконец пройти сквозь свою холодную, разлагающуюся плоть. Изуку закрывает глаза, чувствуя, как его переворачивает вверх ногами. У него кружится голова, и ему приходится прикусить язык, чтобы не вырвало. Глубокой ночью Изуку смотрит на свою мать. Он наблюдает за её движениями, застыв на месте, когда она берёт телефон. Она не замечает Изуку, и он должен убедиться, что он всё ещё твёрдый, всё ещё мясистый, живой и целый. Она вообще не смотрит на него. Телефон звонит один или два раза, прежде чем резко обрывается. — О, Мицуки, — выдыхает его мать, сдерживая рыдания. — Я-я просто не знаю, что делать. Приглушённый голос на другом конце отвечает, голос взволнованный, даже если слова звучат мягко. «Нет, я просто… я просто не знаю, что делать. Мы не разговариваем, не общаемся, даже не смотрим друг на друга. Я просто… ... Я просто хочу вернуть своего маленького мальчика». Мицуки что-то говорит своей матери, и она фыркает, сдерживая подступающие слёзы. «Спасибо за предложение, Мицуки, но я не буду бить его по голове. Это не так работает». На другом конце провода раздается смех. — Что ж, может, это сработает с Кацуки. Ками, ты всегда шлёпаешь этого парня. Она отводит телефон от уха ровно настолько, чтобы Изуку услышал Мицуки. — Я бы ему врезала, если бы он не был моим сыном! — восклицает она, и из телефона доносится смех. Его мать разинула рот от смеха. — Мицуки! Боже мой, ты ужасен! — выдавливает она из себя между приступами хохота. Изуку не двигается, боясь испортить момент между его матерью и Мицуки. Разговор продолжается, и Изуку все еще стоит там, когда его мать вешает трубку и поднимается в свою комнату, повернувшись к нему спиной. Он стоит там до тех пор, пока не убедится, что она действительно легла спать, прежде чем отправиться в свою комнату. Он стягивает с себя форму и бросает её в угол комнаты. Он видит своё отражение в ярком свете окна и пугается своего окровавленного лица. Он стирает засохшую кровь с лица и стряхивает её на пол. У него болит нос после того, как какой-то парень ударил его коленом в лицо, но кровь уже давно перестала течь из ноздрей. Глядя на своё отражение, он считает веснушки, усеивающие его лицо. Как он всегда делает, хотя ему потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть считать тринадцать, а не двенадцать. На этот раз он считает четырнадцать. Четырнадцать точек на его лице, хотя накануне он считал тринадцать. И позавчера. Он накручивает прядь волос на палец и слегка дёргает её, снова считая. Может, это обман зрения. Может, на самом деле двенадцать, а ему просто кажется. Галлюцинации. Он отворачивается от окна, все еще запуская пальцы в волосы. Он делает вдох, чувствуя, как кислород наполняет его легкие; чтобы напомнить себе, что он все еще здесь. Он все еще жив. Он все еще человек. Даже когда он чувствует себя самозванцем в собственной шкуре, как будто кто-то разделил его на две части и заменил одну из них другой. Он чувствует себя монстром, которого выдумывают в детских книгах, чтобы пугать непослушных и отважных детей. Его кожа покрыта чешуёй, а зубы жёлтые. Они острые и сверкают в лунном свете, только когда он рычит, как животное, которым его считают. Люди плюют ему под ноги и бросают острые камни в его внушительную фигуру. Они колют его кинжалами и стреляют в него из ружей. И всё же он продолжает возвращаться. Смерть завладела его жизнью, держит её в своих тонких пальцах и не хочет отпускать. Она щиплет его за руки, водит им, как марионеткой, которую сама же и создала. Деревянными ногами она заставляет его ходить, бегать. Фальшивыми голосовыми связками она заставляет его кричать, вопить. Деревянным сердцем она заставляет его чувствовать и страдать. То, как она по-настоящему держит его жизнь в своих руках, таща его за собой, куда ей вздумается, вызывает беспокойство. Как муза, посвятившая себя своему художнику, Изуку, кажется, не может перестать преследовать её. Изуку лежит в постели, сон смыкает его веки в попытке освободить его от реальности, в которую он попал. Он хочет увидеть что-то хорошее, где он мог бы лечь в грязь, поглощённый миром, и погрузиться в глубокий сон, из которого никогда не проснётся. Изуку думает, что этот сон был бы лучшим, что он когда-либо мог испытать. Он не идёт в кафе. Он не думает, что сможет даже посмотреть на Айзаву, не говоря уже о том, чтобы поговорить с ним. Его собственные слова продолжают звучать у него в голове. “ Айзава, ты когда-нибудь встречался со Смертью? Изуку вздрагивает от собственных слов. Он вздрагивает от того, как его голос был сдавлен из-за крови, стекающей по губам. Он вздрагивает, вспоминая, сколько крови он выплюнул в ту ночь, и он уверен, что люди проходили мимо кровавых пятен, которые он оставил после себя. Вместо того чтобы идти в кафе, Изуку исследует Гипнос. Мститель с какой-то причудой, позволяющей ему контролировать кого-то с помощью слов. Не совсем понятно, как он может контролировать этого человека, но он делает это с помощью слов. На нём довольно простая одежда: чёрная толстовка с капюшоном и подкладкой, фиолетовые спортивные штаны, которые прилипают к коже, и пара потрёпанных чёрных кроссовок. Кажется, что в его окружении никого нет, и, несмотря на его рост, недостаток опыта и слегка высокий голос выдают его возраст тем, с кем он разговаривает. Иногда его толстовка спадает с головы, обнажая торчащие волосы, цвет которых люди не могут определить из-за их темноты. Кто-то говорит, что они чёрные, кто-то — что синие, кто-то — что фиолетовые. Один даже сказал, что они зелёные, но этот вариант быстро исключили. Люди из бедных районов говорят, что он помогает, приводя мелких воров или слабых бандитов в полицейский участок. В их районе небезопасно, но с тех пор, как он там появился, стало безопаснее. Изуку пытается исследовать свои манеры, но статей, посвященных линчевателям, так мало, что было трудно просто найти одну . Недавно у него была потасовка с новым героем. Герой утверждал, что использовал свою причуду незаконно, поэтому по закону он был обязан привлечь его к ответственности. Очевидно, Гипнос сражался весь путь, производя достаточно шума, чтобы появился герой подполья. Они попытались мирно задержать его, но он сбежал прежде, чем у них появился шанс. В ситуации явно чего-то не хватало, но Изуку был уверен, что подпольным героем был Ластик: Айзава Шота. Это объясняет разговор, который он подслушал в том месте, где оказался. ( Изуку вздрагивает при мысли о том, что они вдвоём сейчас тренируются, а Гипнос получает похвалу за свои усилия и мастерство. Его хвалят за причуду. Он злится, потому что знает, что такое лечение никогда не достанется ему. В его животе нарастает зависть. ) Гипнос — линчеватель с растущим списком преступлений, и он тренируется под руководством подпольного героя. Его настоящее имя — Синсо Хитоши, и Изуку узнал его только благодаря чистой случайности. Волосы показались ему знакомыми, и он просмотрел свои многочисленные дневники, чтобы вспомнить, где он в последний раз видел эти волосы. Два года назад его школа объединилась с другой школой для организации большой экскурсии, для которой нужны были деньги обеих школ. Он помнит, как увидел мальчика с повязкой на голове, вокруг которого кружили другие дети, пока он сидел под большим деревом. Он написал своё имя на ладони Деку, дрожащими пальцами выводя слова: ‘ С-Ш-И-Н-С-О-У Х-И-Т-О-С-Х-И ’. Деку сидел рядом с ним, лёжа в тени в блаженной тишине. Это было самым ярким событием его дня. Теперь тот самый мальчик, в сердце которого слишком много гнева ( Изуку видел это в его глазах, как у маленького мальчика, который всё ещё пытается понять, как играть с огнём ), стал тем самым мстителем, которому завидует Изуку. ( Где-то в глубине души он хочет растоптать Гипноса, как бесполезную спичку. Но потом он вспоминает Шинсо Хитоши и понимает, что в конце концов они не так уж сильно отличаются. ) И вот Изуку лежит, чувствуя, как деревянный пол впивается ему в спину. Вокруг него разбросаны блокноты, некоторые обугленные, некоторые с вытекшими чернилами, некоторые настолько старые, что их едва можно разобрать. Изуку едва помнит, как писал каждое из них, только то, что слова появлялись на бумаге быстрее, чем он успевал подумать. Как дурная привычка, он записывал каждый аспект своей жизни за последние десять лет. Он писал о том, что произошло накануне. О том, каково это — быть заколотым до смерти, как он бесцельно бродил, словно потерянная душа, как он кричал и умолял, как он снова увидел Смерть. Он писал о её холодных и жестоких руках, которые обнимали его, пока он плакал и рыдал. Как он цеплялся за неё, царапая ногтями, отказываясь уходить. Как она без усилий оторвала его от себя, вернув на землю в мгновение ока. Всё, что Изуку когда-либо испытывал, чувствовал, о чём когда-либо думал, всегда было в его дневниках. Его пальцы скользят по одной из старых книг, страницы мнутся от прикосновения. Может быть, ему стоит полистать их. Взяв один из них в руки, Изуку начинает понимать. Примечания: Итак, да. Кстати, я выбрал Гипноса, потому что это греческий бог, олицетворяющий сон, а также потому, что его имя происходит от слова «гипноз», которое связано с причудой Шинсо. Кроме того, Смерть, Жизнь и Бог — все они разные! Просто чтобы вы знали :D И я также поменял взгляды Шинсо и Изуку друг на друга. Изначально Шинсо немного завидовал Изуку из-за его причуды, но теперь Изуку завидует Шинсо из-за похвалы и из-за того, что у него есть причуда. И да, Айзава не разговаривал с Изуку, он говорил Гипносу, что сожалеет, потому что должен был привести его и всё такое, но не знаю, эта глава как-то ускользнула от меня, так что она довольно тяжёлая в плане внутреннего монолога :)) извините. Глава 6: Да! Я решил совершить поступок, / И это место для этого подходит: Краткие сведения: Это может показаться немного странным... там три смерти, четыре точки зрения и много информации о психическом состоянии, взглядах и мышлении некоторых людей. Может быть, это немного неприятно, не знаю, но если вам станет не по себе, я бы не стал читать дальше. Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Мама смотрит на Изуку широко раскрытыми глазами. Изуку не понимает, почему она так на него смотрит. Может быть, она видит то, чего не видит он. Может быть, она видит то, о чём он ещё не знает. Она тянется к его лицу, холодные руки гладят нежную кожу. Наклонившись вперёд, она шепчет. “ Беги. ” Она отпускает руку, и Изуку приходит в замешательство. — От чего? — спрашивает он высоким и громким по сравнению с её голосом. Мама оглядывается, её дыхание сбивается, а поза застывает. “Я сказала, беги!” - кричит она, отпугивая Изуку. Он на мгновение замирает, прежде чем подчиниться, отползая от своей обезумевшей мамы. Он, спотыкаясь, идёт по коридорам, слыша мамины крики, пока идёт по дому. Громкий, раскатистый голос, кажется, отдаётся эхом в голове Изуку, и на его глаза наворачиваются слёзы, о существовании которых он даже не подозревал. Но маленькие ножки могут унести его лишь на небольшое расстояние, и большая рука хватает его за запястье. Он вскрикивает, когда его заставляют повернуться к отцу. Глаза его отца горят гневом, как у разъярённого феникса, но он не так красив, как феникс. В глазах отца Изуку горит нечеловеческий гнев, и он впивается тупыми ногтями в костлявое запястье, за которое держится. В уголках его губ пляшет пламя, вырываясь наружу. И когда он открывает рот, Изуку не может даже закричать, потому что ослепляющая, обжигающая боль пронзает всё его лицо. Изуку знает только Смерть. Острая рука обрушивается на лицо Изуку, в ушах раздаются взрывы. Он кашляет, кровь и слюна падают на пол перед ногами Каччана. Мальчик с отвращением отшатывается назад, шаркая ботинком по полу, прежде чем прицелиться прямо в живот Изуку. Изуку отлетает обратно к кирпичной стене, у него в голове всё кружится, а кожа слезает. Он задыхается, слёзы текут ему в рот. — Чёрт, как жалко, — фыркает Каччан, выплевывая слова, как Изуку выплёвывает кровь. Его глаза цвета рубинов, ярких, красивых драгоценных камней. Его кожа шелковистая, без бугорков и родинок. У него ум воина и внешность аристократа. Изуку считает, что он должен быть посланником богов. ( Чтобы наказать тебя. Чтобы причинить тебе боль и сжечь тебя. Почему ты не мог быть таким, как все остальные? Почему ты не мог быть таким, каким тебя задумали Боги? ) Из-за спины Каччан появляется ещё одна девочка с каштановыми волосами, спрятанными за очками. Она задирает голову, прежде чем ударить его подошвой ботинка в бок. Он падает на колени, хрипя и пытаясь вдохнуть побольше воздуха. Подбегает другой парень и тащит Изуку за руки, чтобы уложить его на спину. Страх сжимает его желудок, обвивается вокруг рёбер, проскальзывает в щели, прежде чем сдавить сердце. Он не может дышать, борясь с собственной паникой. Прижатая к бетонному полу, девушка из прошлого стоит над ним, держа ботинок над его горлом. Он слегка качает головой, в его глазах мольба. Девушка игнорирует это, наступая ногой ему на горло. Его тело содрогается, кожа синеет, пока он бьётся в конвульсиях. Она не уходит, пока он не обмякает. Изуку никогда не смотрел на рубины по-прежнему. — Ты хоть знаешь, что нужно, чтобы стать героем? — усмехается мальчик, обнажая жёлтые зубы. «Если… если я буду стараться изо всех сил!» — кричит Изуку, крепко сжимая кулаки. Он смотрит на свои ярко-красные ботинки. ( Цвет пламени. Цвет крови. Цвет рубинов. ) Мальчик пожимает плечами. «Но если у тебя нет причуд, ты не сможешь тренироваться как следует. Твои кости сломаются от того, насколько ты слаб!» Изуку вздыхает, раздувая ноздри. — Я не… я не слабый! — Да неужели? — Мальчик скрещивает руки на груди. — Тогда почему ты даже не можешь противостоять Бакуго? Уперевшись ногами в землю, Изуку слегка улыбается. — Почему ты тоже не можешь ему противостоять? Его самодовольная улыбка победителя исчезает, когда его окатывает волна воды. Волосы лезут ему в глаза, выглядывая из-под бровей. Он кашляет, из носа у него идёт вода. Изуку поднимает взгляд и видит разъярённого мальчика, протягивающего к нему руку. Он пятится, широко раскрыв глаза, когда мальчик подходит ближе. Мальчик выбрасывает руку вперёд, и вода бьёт Изуку в нос, обжигая лёгкие. Мальчик опускает руку, и вода заливает рот Изуку, стекая с его бледных губ. Он задыхается, кашляет, кричит, плачет — ничего не помогает. Вода заполняет все его дыхательные пути, он задыхается. Он царапает землю под собой, умоляя кого-нибудь спасти его. Земля не отвечает, ни трава, ни птицы. Но Смерть отвечает. Изуку задыхается, по его лбу стекает пот. Он всё ещё чувствует, как его топит вода, обжигает огонь, душит ботинок. Его глаза широко распахиваются, вылезая из орбит, пока он пытается выровнять дыхание. Он роняет блокнот, почти не обращая на него внимания, когда тот падает на пол. Даже когда нацарапанные слова больше не попадают в поле его зрения, поток воспоминаний не прекращается. 15 июля: Шесть лет. 19 ноября: Восемь лет. 21 января: Исполнилось девять лет. 3 сентября: Девять лет. 7 апреля: Исполнилось десять лет. 23 апреля: Исполнилось десять лет. 28 февраля: Тринадцать лет. 24 декабря: Тринадцать лет. 17 января: Тринадцать лет. 4 июня: Тринадцать лет. 12 августа: Четырнадцать лет. 16 августа: Четырнадцать лет. Изуку помнит, как падал. Изуку помнит, как задыхался. Изуку помнит, как истекал кровью. Изуку помнит осадок. Изуку помнит, как горел. Изуку помнит, как умирал. Руки крепко сжимают волосы Деку, натягивая их ещё сильнее, когда он падает на землю. В ушах звенит, воспоминания кружатся в голове, как бесконечная пытка. Его рот приоткрывается, губы трескаются, как раскрывающийся кокон. Он чувствует свой труп, то, как его мёртвое тело щекочет его руку. По его спине пробегает дрожь, в горле нарастает тошнота. Деку поднимает руку, чтобы прикрыть рот, и его рвёт желудочной кислотой. Горло горит, но это чувство длится недолго. Он кашляет, пытаясь выплюнуть из горла ещё больше содержимого. ( Ожог должен длиться дольше. Должен причинять больше боли. Исчез слишком быстро, а боль была слишком слабой. ) Деку всё ещё чувствует, как личинки ползают по его коже, проникают в тело, разрывают плоть. Его тошнит. Подняв руку к груди, Деку вцепляется в свою рубашку и срывает её с себя. Его обломанные ногти блестят в лунном свете, как ножи. Он вонзает ногти себе в грудь, разрывая кожу и плоть, чтобы выпустить из себя личинок. Слезы жгут ему глаза, боль разрывает грудь, а из новых ран сочится кровь. Он знает, что эта грудная клетка и всё, что находится внутри неё, ему не принадлежит. Это не его сердце, не его лёгкие и даже не его грудная клетка. Это не его руки и не его ладони. Он чувствует это. То, как они скрипят и стонут. То, как они болят и кричат. Они были навязаны ему, но никогда не станут его частью. А когда паника и воспоминания отступают, Изуку обнаруживает, что он весь в крови и сломлен. Слезы и слюна покрывают пол там, где он прижимался лбом к земле. Его тело шаткое и неправильное, в груди горит, а пальцы ноют. Когда он поднимается с пола, то обнаруживает, что ногти все еще вонзились в грудь, удерживая кровь внутри. Вытащив ногти из груди — и поморщившись при этом — Изуку полностью выпрямляется, демонстративно не глядя на себя или на какую-либо отражающую поверхность. Он поднимает брошенную рубашку, в голове у него гудит, а по венам разливается знакомое оцепенение. Раздаётся стук в дверь его спальни, и он переводит взгляд на деревянную панель. Он слегка откашливается, прежде чем подойти к двери и повернуть ручку. Он медленно открывает дверь, его конечности всё ещё скованны и напряжены. Когда он прижимает ручку к противоположной стене, Изуку слышит вздох. “ Изуку– О, Изуку, что ты наделал? “Мама?” Мать Изуку смотрит на него, и в её глазах стоят слёзы, когда она видит его. Она хватает его за испачканную кровью руку и крепко сжимает её, прежде чем взять за другую, не морщась от запаха желудочной кислоты, покрывающей её. — О, малыш, что ты с собой сделал? — спрашивает она, всхлипывая и притягивая его к себе. Он замирает, чувствуя, как по венам разливается холод. — Прости, — шепчет он, хотя на самом деле знает, что это не так. Айзава не знал, что и думать, когда понял, что парень не пришёл на обед. Он просидел три часа, уставившись на пустую красную кабинку, а кот уютно устроился у него на коленях. Он не особо переживал: в жизни всякое случается. Чёрт, его жизнь тоже не была самой спокойной. Обещать обучить безрассудного линчевателя и встретиться с беспризорником — это уже слишком. Но даже если он не волновался, на его лице явно читалось беспокойство. — Что с тобой? — хрипит Гипнос, глотая воду. Айзава хмыкает. “ Что ты имеешь в виду? Парень размахивает руками, и Айзава уверен, что он закатывает глаза под маской. — Твоё лицо. Оно сморщилось. Выпрямись. — Ну, я не хочу исправлять своё лицо. И оно не морщинистое. Гипнос сжимает кулак. — И что-то в твоём голосе, — говорит он напряжённо. — Как будто в конце твоих предложений есть наклон вниз. Айзава смотрит на мальчика, не понимая, что именно тот имеет в виду. — Я не знал об этом. Простите, если я вас смутил. Гипнос громко стонет. “Я никогда не говорил, что мне неудобно”. “Именно это ты и имел в виду”. — ворчит парень, поднимая своё ноющее тело с коврика, расстеленного на полу. — Да? Что ж, тогда я ухожу. — Я постараюсь, — отвечает Айзава, но как только слова слетают с его губ, в его голове всплывает задача, которую он должен был выполнить. — Подожди, — ровным голосом произносит он. Гипнос оборачивается, движения замедленные. “Тебе что-нибудь нужно?” он орет, воздвигая стены и обнажая мечи. Айзава лезет в карман комбинезона, вытаскивая слегка помятый и теплый батончик гранолы. Он бросает его парню, как шар для боулинга на десять кеглей. Мальчик берёт еду, спокойно рассматривает её, а затем быстро прячет в карман, как будто Айзава может забрать её обратно. “Ты худой. Пополней”. Обернувшись, Айзава видит, как голова линчевателя слегка дернулась. И когда Гипнос наконец уходит, оставляя Айзаву одного на тихом складе, только тогда он делает глубокий вдох. Чувствуя, как кислород наполняет его лёгкие, разливаясь по всему телу, Айзава ощущает себя живым. Он ставит ноги на пол, наслаждаясь ощущением опоры. Как будто Земля достигает его даже сквозь слой бетона. Он улыбается, чего многие нечасто видят. Но он знает, что Земля видит, и знает, что она улыбается вместе с ним. Шинсо никогда раньше не встречал таких, как Ластик. Это персонаж, о котором Шинсо боится узнать больше. В его манерах нет смысла. В его словах нет смысла. В том, как он говорит, нет смысла. В его лице нет смысла! Шинсо сердито выдыхает через нос, как вставший на дыбы бык. Он пинает камень, упавший у него на пути, наблюдая, как тот удаляется, пока он продолжает свой путь. Пожилые люди никогда не были той группой, с которой Шинсоу стремился себя ассоциировать. Они могущественны, непредсказуемы и намного мудрее. Многие используют эти качества как оружие. Они тратят всю свою жизнь на то, чтобы затачивать лезвие и совершенствовать свои навыки. Они рубят и колют, не утруждая себя тем, чтобы оглянуться на созданный ими беспорядок. Но, может быть, дело не только в их возрасте. Может быть, дело в самих людях. В людях, которые могут смотреть в глаза умирающему и забывать о человеческой реакции — раскаянии. Они забывают о своей вине в разрушении. Он раздавливает ногами еще один камень. Люди всегда были подобны животным, натравленным друг на друга, сражающимся с помощью инстинктов и мысли. Люди в целом ползли и пробивали свой путь к разумности. У людей есть настойчивость, заложенная и запрограммированная внутри них. Каждый человек когда-то был животным, но не каждый освободил себя от этого образа мыслей. К Синсо всегда относились как к животному, но если бить кого-то как собаку, он будет кусаться. Его зубы неровные, а некоторые отсутствуют. Его кожа покрыта отметинами и шрамами. Его глаза широко раскрыты и насторожены. Его уши обрезаны и прижаты к голове. Действительно, Шинсо выглядит как дворняжка. И он кусается, как один из них. Инко знает, что она уже не та женщина, которой была раньше. Из ее глаз не льются слезы, даже если рыдания срываются с ее губ. Эмоции не расцветают в ее животе, даже когда она держит на руках своего окровавленного и покрытого синяками сына. Она сжимает его крепче, надеясь, что какое-нибудь чувство захлестнет ее. Но печаль не поднимает свою голову. Гнев не разгорается в её груди. Отвращение не ворочается у неё на языке. Её тело подобно пустому сосуду, пустому, но живому. — О, Изуку, — плачет она. — Зачем ты так со мной поступил? — Прости, — шепчет он в её растрёпанные волосы. Она качает головой, заставляя глаза увлажниться. Может быть, тогда навернутся слезы. Может быть, тогда чувства проберутся вверх по ее ногам, завладев всей ее душой. — Ты стоила мне всего. — Она закрывает глаза так крепко, что у неё кружится голова. “Мне очень жаль”. “ Ты стоил мне моего брака. “Мне очень жаль”. “ Ты стоил мне работы моей мечты. “Мне очень жаль”. “ Ты стоил мне средств к существованию. “Мне очень жаль”. — Нет, не ты! — кричит Инко, и её голос сотрясает дом. Она крепко сжимает рубашку сына, комкая ткань в кулаках. Она сбрасывает Изуку с себя и смотрит, как он падает на пол, словно марионетка с перерезанными нитями. Она испытывает отвращение к своим поступкам, почти чувствуя себя новой версией Хисаши. — Ты стоил мне моего сына! — кричит она, и слёзы наконец-то выступают у неё на глазах и катятся по щекам. Может быть, она подумала о своём бывшем муже, а может, это было просто напряжение, вызванное испытанием. — Я потеряла всё из-за тебя! — рыдает она, падая на колени, и дерево впивается в её плоть. Она мечтает, чтобы дерево превратилось в кинжалы, разрезало её кожу и наполнило её пустое тело жизнью. Вскрыло её череп и наполнило разум логикой. Она не в себе. Она обвиняет Изуку в проблемах, которые он не может контролировать. Он ребёнок, а она взрослая. Она его мать, ради всего святого! (Может быть, это её вина. Она создала эту жизнь, создала своего сына. Она сделала его таким, а не он сам. Это не вина Изуку, это всё её вина.) Инко даёт себе пощёчину, и кровь стекает по её щеке, быстро превращаясь в синяк. Она хватает себя за волосы у основания шеи, вырывает несколько прядей и отпускает их. Она падает по спирали, проваливаясь в бесконечную кроличью нору. Она дышит, не обращая внимания на то, что у неё нет лёгких, которые можно было бы наполнить воздухом. С трудом приняв сидячее положение, она смотрит на Изуку, и слёзы застилают ей глаза. Она едва держится на ногах, подползая к нему и поднося дрожащие руки к его лицу. Она обхватывает его щёки ладонями и смотрит ему в глаза. Она выдерживает всего несколько секунд, прежде чем слёзы начинают литься ручьём, а она рыдает и извиняется во всё горло. Изуку не смотрит на неё, погрузившись в свой собственный мир, существуя где-то далеко отсюда. Инко пытается заставить его посмотреть на неё, пробиться сквозь пелену и полностью выслушать её извинения. Он не хочет. Может быть, он не хочет. Не может даже смотреть на неё после того, что она сделала. Она не заслуживает называться его матерью. Смотреть на него и узнавать в нём мальчика, которого она вырастила и за которым наблюдала, пока он рос. Потому что так ли это было? Она наблюдала за его ростом со стороны, тихо подбадривая его, даже когда он не мог ее слышать. Она наблюдала за ним, несмотря на его взлеты и падения. Она видела, как он истекал кровью, был в синяках и ожогах. Она видела, как ее сын умер и восстал из мертвых. Она наблюдала, как её муж убивает их сына, стоя в стороне, беспомощная перед бушующим пламенем. Ей следовало приложить больше усилий. Ей следовало самой спасти Изуку, а не ждать чуда, которое воскресит его из мёртвых. Инко знает, что должна поступать лучше. Должна быть лучше. Теперь она мать, но просто стояла в стороне и смотрела, как её сын страдал всю свою жизнь. Инко хватает Изуку за руку, испытывая облегчение, когда он слабо пожимает ее в ответ. Его руки в крови и шрамах, но она держит их точно так же, как тогда, когда держала их в самый первый раз. Слезы собираются в глазах Изуку и катятся по щекам. Они падают на жирные и спутанные волосы Инко. Она плачет громче, сжимая его так крепко, что он может задохнуться. — Это всё моя вина, Изуку, — всхлипывает она, и слюна скапливается у неё на губах, просачиваясь сквозь зубы. — Я не хотела этого. Изуку молчит, позволяя Инко продолжать обнимать его. Она делает судорожный вдох, тянется к его шее и находит пульс. Изуку замирает, но она не обращает на это внимания. — Всё будет хорошо, Изуку. Мы всё исправим. Я всё исправлю, обещаю. Её сын качает головой, и от этого лёгкого движения хрустит его шея. Его широко раскрытые глаза медленно отводят взгляд от её рук. — Нет, нет, Изуку, всё будет хорошо! Я всё исправлю, — кричит она, хватая его за голову и заставляя посмотреть на неё. — Пожалуйста, позволь мне всё исправить. Он заставляет себя закрыть глаза, и с его ресниц срываются капли слёз. — Мне так жаль, Изуку. Пожалуйста, мне так жаль. Изуку качает головой, на этот раз более решительно. — Нет, не ты. Примечания: Кстати, Инко ужасно справляется со своими проблемами и является плохим родителем. Она едва ли считает Изуку своим сыном и борется с тем фактом, что её муж — ужасный человек и отец. У Шинсо много проблем с доверием, а Айзава просто не знает, как правильно обращаться с детьми. Изуку также борется со своим психическим здоровьем. КРОМЕ того, я думал, что публикую по воскресеньям, но я понял, что на самом деле я просто публикую в 12-2 ночи, поэтому я думал, что на самом деле публикую в воскресенье, но на самом деле это был понедельник ... извините <:(. НО ПРОШЛО ЕЩЕ 7 ДНЕЙ !! >: D. Итак, если вы видели то, что я добавил в конец вымышленных заметок, это было немного неправильно, упси И ещё кое-что: мне очень нравится видеть, сколько просмотров, лайков и закладок получил этот глупый фанфик. 300+ просмотров — это потрясающе, а 20 лайков — это так круто. Я не понимала, как люди так быстро обновляют фанфики, но теперь я понимаю, что благодаря поддержке мне хочется писать и обновлять их каждый день. Большое спасибо, это так здорово — делиться этой глупой мелочью с другими :))!! Глава 7: Я вонжу кинжал в это сердце, / Хотя и буду проклинать себя в аду! Краткие сведения: Линчеватели?? Религиозная травма?? Убийство?? ого Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Изуку пришёл на обед с Айзавой. Была суббота, и свежий зимний воздух всё ещё витал над землёй. Изуку задрожал. Его лёгкое пальто едва защищало от холодного ветра. Снег не шёл, но казалось, что вот-вот пойдёт. Он быстро вошёл в кафе, спотыкаясь на онемевших ногах. Потирая руки, он направляется к кабинке, в которой проводит каждую субботу ( кроме прошлой субботы ). Айзава уже сидит там, когда он садится. Мужчина машет пальцами перед серой кошкой, спокойно наблюдая, как она на них нападает. На его губах играет тень улыбки. Когда он садится, многие кошки спешат его согреть. Они окружают его, ложатся ему на колени, трутся о его замёрзшие руки, а одна даже запрыгивает ему на голову и устраивается в его спутавшихся волосах. Айзава смотрит на него, слегка нахмурив брови. — Ты в порядке? — спрашивает он с беспокойством в голосе. — Да, я… Да, а почему бы и нет? — запинаясь, произносит он, с трудом выдавливая из себя слова. — Ты пропустил прошлую неделю. Айзава продолжает теребить пальцы, почти рассеянно. Изуку хмурится. «Я был занят», — говорит он, потому что он действительно был . ( Изуку не задерживается на этом предложении, не вспоминает, о чём он говорил. Он оставил эти воспоминания на полу в коридоре. ) Пожав плечами, Айзава тянется к свободному месту рядом с собой. Его руки обхватывают что-то в пластиковой обертке, обнажая сэндвич, только когда он кладет его на стол. Это тот же самый, что Айзава подарил ему раньше, только упаковка другая. — Я взял его с собой. Я не был уверен, что ты придёшь, — объясняет он, очевидно, читая по лицу Изуку с такой проницательностью, которой не было ни у кого из знакомых Изуку. Эта мысль слегка нервирует его. То, что кто-то может так свободно читать его, не путаясь и не заблуждаясь. Он подавляет дрожь. Изуку медленно разворачивает сэндвич, снимая пластиковую обертку. Он отрывает уголок, деликатесное мясо проскальзывает между ломтиками хлеба. Он кладет его в рот, наслаждаясь тем, как вкус разливается по его сморщенному языку. Айзава странно смотрит на него, но Изуку едва обращает на это внимание, довольствуясь тем, что ест свой подаренный сэндвич по кусочку. Закончив, он тихо урчит от удовольствия. Когда он расслабляется в кабинке, у него болит живот, а еда оседает в желудке. Изуку снова смотрит на Айзаву, любопытство тянет его за язык. — Что ты думаешь о линчевателях? — выпаливает он, впиваясь ногтями в свои руки от недостатка самоконтроля. Вопрос, безусловно, привлекает внимание Айзавы. Его лицо становится более задумчивым, но он быстро приходит в себя. — Я думаю, они могут быть полезны, если не будут делать неправильный выбор, — говорит он, всё ещё глядя на Изуку. — Почему? — Ну, — Изуку откашливается. — Ну, я имею в виду, что у меня никогда не было собственного мнения. И, ну, я просто… эм, я просто хотел услышать ваше мнение, чтобы лучше понять своё. ( Он плетет ложь, из его рта льется грязь. Может быть, если он скажет еще что-нибудь, зависть, ворочающаяся у него в животе, почувствуется как фантомная боль. ) Айзава приподнимает бровь. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы стать линчевателем? — О-о-о, нет! Я просто не знаю, что о них думать, вот и всё… — быстро успокаивает его Изуку, размахивая руками и каким-то образом расходуя всю энергию, которую он собрал за сегодня. Изуку делает паузу. — Хм, ты когда-нибудь пытался быть линчевателем? Я имею в виду, до того, как стал героем. Герой перед ним на мгновение замирает, но, как вода, стекающая со спины утки, он быстро приходит в себя. Это почти удивительно — видеть, как что-то такое большое становится незначительным за считаные секунды. «Я думал об этом в молодости, но рад, что не сделал этого», — отвечает он чистым голосом. — Почему бы и нет? — спрашивает Изуку, наклоняясь ближе к Айзаве с детским нетерпением. Любопытство сгубило кошку. Уголок губ Айзавы приподнимается, хотя это и не совсем улыбка. «Я бы никогда не выжил в том мире. Я был ребёнком, у меня был слишком большой для моей головы мозг. Я был бы безрассудным; меня бы убили в первую же неделю». — Ты бы взял под своё крыло мстителя? — спрашивает Изуку, чувствуя, как в нём закипает ревность. Он старается, чтобы это не было заметно. Айзава хмыкает. “ Я бы так и сделал. “А у тебя есть?” На этот раз Айзава ухмыляется, как Чеширский Кот, растягивая губы в неловкой улыбке. — Возможно. Ответа достаточно для Изуку. Он встаёт, ударяясь костлявыми коленями о край стола. Он слегка вздрагивает, прежде чем выскользнуть из кабинки. Айзава смотрит, как он уходит, и возвращает взгляд на кошку на своих коленях только после того, как звенит звонок, сигнализирующий об уходе Изуку. И пока Изуку идёт по тротуару, петляя между многочисленными переулками этого города, он принимает новое решение. Решение, которое может повлиять на всю его дальнейшую жизнь. Изуку решает стать линчевателем. Сделать то, чего не смог Айзава. Он ухмыляется, чувствуя, как по его венам разливается необузданная радость. Синсо никогда не думал, что станет линчевателем. Это произошло из-за его неудачных попыток помочь другим. Он был тощим, костлявым тринадцатилетним мальчиком, у которого почти не было опыта в драках. Он всегда был на другой стороне, когда в него бросали удары. Но в тот момент это едва ли имело значение: Синсо взял с собой пистолет на ножевой бой. Маленький пистолет с длинным стволом был крепко зажат в его дрожащих руках. Когда он поднял оружие, щуря глаза в темном лунном свете, он едва мог думать, нажимая на спусковой крючок. Он целился в грудь преступника, но попал в плечо. Они кричали, языки пламени лизали уголки их губ. Упав на землю, жертва, которую они до этого держали на острие ножа, отползла в сторону. Шинсо сглотнул, когда человек поднял на него взгляд, и белые пряди упали ему на лицо. Он зарычал, обнажив окровавленные зубы. Собравшись с духом, Шинсо спросил мужчину: «Что… что ты делал?» — Что, чёрт возьми, я, по-твоему, делаю? — начинает кричать мужчина, но его прерывает причуда Шинсо, которая начинает брать над ним контроль. — Перережь себе горло, — приказывает ему Шинсо, отводя взгляд, как только слова слетают с его губ, выпучив глаза. Леденящий кровь страх охватил его, затуманив зрение и затуманив мысли. Он прижимает руки к ушам, глядя куда угодно, только не на мужчину перед собой. Он не слышит, как хлещет его кровь, как он задыхается, и даже как его тело падает на бетон. Шинсо повернулся и больше не оглядывался, сразу же отогнав это воспоминание на задворки своей памяти. После этого он был осторожен в использовании своей причуды, не зная, что заставило его так поступить. С тех пор он никогда не был ответственен за чью-либо смерть, но всегда хранил это как напоминание. Он осознаёт, что неправильно воспринимает это, не понимая в полной мере, какой вред он причинил себе и другим. Но эта проблема не из разряда насущных. Он знает, что поступил неправильно, и на этом всё должно закончиться. Никто не знает, что это был он, и не должен знать. Это секрет, который он хранит, даже если это было официальным началом его карьеры линчевателя. Синсоу не убийца. Гипнос не злодей. Синсоу не знает, кто это был той ночью. Всё, что он знает, — это то, что благодаря ему в мире стало на одного злодея меньше, и это не обязательно плохо. Изуку не спал до полуночи, плотно прижав к лицу противогаз. ( Его мать хранила его с тех пор, как Хисаши ушёл. ) На нём была одна из его старых школьных форм, забрызганная засохшей кровью. Маска закрывала его зелёные кудри, прижимая их ко лбу. Он засунул ноги в большие армейские ботинки, привыкнув к боли в пальцах. На нём, спрятанные и пристёгнутые к телу, висят несколько ножей, которые он приобрёл за эти годы. Он две недели наблюдал за Айзавой, который прыгал с крыш, отслеживая места, которые он патрулировал. ( Он не осмеливается вспоминать, как перерезал себе вены, надеясь, что мать не зайдёт в его комнату, пока он сбегает из дома в облике духа. Айзава — обученный профессиональный герой; он бы почувствовал, если бы за ним следили. Преследовали его. ) Изуку продолжал ходить на ланч в те две субботы, когда он наблюдал за Айзавой. Беседы были короткими и без происшествий, но еда всегда была по достоинству оценена. И в этот вторник Изуку в данный момент избегал Айзаву, а также выслеживал преступников. Он ухмыльнулся под маской, и его охватило небывалое воодушевление. Он крадётся по тёмным переулкам, его рука зависает над маленьким кинжалом, пристёгнутым к бедру. Рука так и тянется к нему, пальцы покалывает от незнакомого ощущения. Свернув в очередной переулок, Изуку услышал шум: болезненные стоны, тихие ругательства, шёпот с угрозами. Изуку продолжает свой путь, останавливаясь только для того, чтобы посмотреть на суматоху. Его поза напряжена, спина прямая, а плечи расправлены. Он сжимает кинжал, над которым только что держал руку. Он не может сдержать лёгкого смешка, чувствуя, как Смерть стоит у него за спиной, гладит холодными руками по плечам и шепчет на ухо слова, которых он не понимает. Двое мужчин поворачиваются к нему лицом, широко раскрыв глаза. По лбу Блонди стекает кровь, он пытается поднять ботинок с груди. Мужчина с рогами убирает ногу с груди Блонди, прежде чем снова опустить ботинок. Блонди хрипит от удара, его лицо становится тёмно-красным. Хорнс плюёт в него, попадая Блонди в лоб. Лицо Блонди морщится. Изуку подходит ближе, чувствуя, что Смерть следует за ним сзади. Она берет его за руку и поднимает ее, направляя кинжал в бок Хорнса, перехватывая его другую руку, чтобы блокировать приближающийся удар Хорнса. Мужчина переворачивается, падая на пол. Красные усики обвивают его руку, такие тёмные, что кажутся чёрными. Они отходят от его тела, обвивая дёргающуюся фигуру Рога. Они полностью обвивают его, из лент сочится лёд. Нити лент спадают с Рогов, возвращаясь к Изуку. Мужчина остаётся в застывшем инее, словно кадр, застывший во времени. Изук не двигается, глядя на свои испачканные руки. Он подходит к Хорнсу и с кряхтением перекидывает его через плечо. Выйдя на улицу, он бросает его перед женщиной. Женщина вскрикивает и отшатывается. Изуку откашливается, глядя на женщину с отвращением на лице. — Вызовите полицию, — говорит он хриплым голосом, делая рукой жест, будто звонит по телефону. Женщина медленно кивает, достаёт телефон и набирает три цифры. Прижав телефон к уху, она пытается ответить на вопросы, которые ей задают, пока Изуку уходит. — Нет, я не знаю, кто он! Откуда мне знать кого-то вроде него? — слышит Изуку её возглас, исчезая в тени. Смерть исчезает, и Изуку идёт домой. Ноги у него устали и болят, когда он наконец добирается до места назначения. Когда он входит, мать не смотрит на него, лишь бросает на него полные жалости взгляды. Он прикусывает язык, и во рту появляется металлический привкус крови. Она проходит мимо него, медицинская форма трется о ее кожу. “ Прости, Изуку, - говорит она, открывая дверь. Изуку сжимает кулаки и не оборачивается, когда слышит, что его мать уходит. Химико не злая. Её клыки острые и кровавые, но она не злая. Её ногти длинные и острые, как когти, но она не злая. Когда-то мысль о том, что она злая, даже не приходила в голову окружающим. У неё были округлые зубы, гладкие клыки. Ногти были коротко подстрижены, такие маленькие, что она забывала о них. Люди смотрели на неё и ворковали, щипая за щёки. Прихожане церкви обожали ее. Когда у нее развилась причуда, все изменилось. Всё, что она помнит, — это крики священников, которые окружали её и кричали что-то на латыни. Люди прижимали её маленькое тело к полу, обливали святой водой. Дым попал ей в лёгкие, разъел глаза, прилип к одежде. Она попыталась закричать, но издала лишь сдавленное бульканье. После этого её на несколько дней заперли в комнате. Её желудок уменьшался, а голод только усиливался. Но было кое-что ещё. Что-то, скрытое за пеленой голода, который требовал, чтобы она наполнила свой желудок. Была жажда. Жажда чего-то, кроме воды. Кровь. Это было отвратительно, то, как у нее текли слюнки при одной мысли об этом. Она жаждала этого, глубокий инстинкт внутри нее ожил. Она нуждалась в этом. Ей это нужно, чтобы выжить. О, неужели ее естественные желания делают ее злой? — Да, — шепчет она, глядя на своё отражение в неподвижной воде реки под собой. Она не может выбросить из головы мысли о крови, она в ужасе от самой себя. Она в ужасе от того, как вонзала нож в грудь других людей. От того, что она игнорировала их крики ради собственной выгоды. Но это было потрясающе. То, как кровь ощущалась во рту, покрывая язык. То, как она липла к рукам, словно верный друг. То, как она стекала у неё изо рта. Она пыталась взять кровь у себя, разрезая кожу и присасываясь к открытой ране, как голодная дворняга. Она пыталась, правда пыталась, но у неё было слишком мало крови. Слишком много плоти, в которую можно впиться. Может быть, ей стоило сделать надрез глубже, насладиться кровью, окрасившей её бледную кожу. Может быть, ей стоило умереть с набитым животом. Ей стоило умереть с собственной кровью на губах. Ей стоило умереть, избавившись от отвратительного инстинкта, довольной тем, что она съела. Но она этого не сделала, потому что она эгоистка. Химико — эгоистичное существо. Ужасный, отвратительный, эгоистичный монстр, который должен гореть в глубоких, тёмных недрах ада. И теперь она не может выбросить из головы образ этого мальчика. В его последних словах было что-то про прощание. По её лицу текут слёзы, смешиваясь с засохшей кровью, покрывающей её тело. Она чувствует себя грязной, навсегда грязной. Она никогда не избавится от ощущения крови на себе. Никогда не забудет крики других людей. Никогда не забудет слова, которые прошептал ей мальчик. Он был подобен своему божеству, исполнен доброты, любви и прощения . Он простил её за ужасные поступки. Он произнёс эти слова так, словно они ничего не значили. Словно они были незначительными и не перевернули весь её мир. Химико покончила с его жизнью. Покончила с его жизненным путём вместо того, чтобы покончить со своим. И он простил её. Он посмотрел на неё мутными, мёртвыми глазами и произнёс слова, которые она ждала всю свою жизнь. Она всхлипывает всё сильнее, падая на землю. Она ободрала колени об острые камни, разбросанные по грязи. Вода рябит, обнажая её искажённое лицо. Её рот приоткрылся в безмолвном крике, с алых губ потекла слюна. Из её горла вырвался сдавленный крик. Она сжала кулаки, лежащие на земле, едва различая рыб, плавающих под ней. — О боже, — шепчет она хриплым и грубым голосом. — Зачем ты так меня проклял? Химико смотрит в небо, и слёзы застилают ей глаза. Она пытается представить себе Бога, божество, кого-то старше её, кто знает все ответы, которые она ищет. “ Пожалуйста, ” всхлипывает она дрожащими губами. Неужели это то, что чувствуют люди перед смертью? Безнадёжность и страх, цепляние за всё, что осталось. Химико умирает? Дыхание медленно покидает её лёгкие. Горло сдавлено, полностью перекрывая дыхательные пути. Она кашляет, всё ещё глядя в небо и умоляя о помощи. Её сердце бьётся всё тише, в ушах звенит. Она пытается представить, как Бог стоит перед ней и гладит её тёплой рукой по щеке. Она улыбается, представляя, как Бог не отшатывается от того, что её лицо слишком сильно растягивается. Он не выглядит обеспокоенным тем, что она выглядит бесчеловечно. Он невозмутим, даже когда смотрит прямо в глаза чудовищу. Химико смеётся, и в её глазах загорается радость, которой она никогда раньше не испытывала. Она протягивает руку к Богу, нерешительно пожимает её, прежде чем схватить его за белый плащ. Он всё ещё улыбается ей, его глаза добрые и прищуренные. — Дитя, — говорит он таким голосом, которого она никогда раньше не слышала. Она задыхается. — О, дитя, этого не должно было случиться. Его добрые глаза грустнеют. Улыбка Химико меркнет, глаза расширяются, и она крепче прижимается к нему. «У тебя такой большой потенциал. О, дитя, ты не проклята, а благословлена». Бог начинает отрывать ее тонкие пальцы от своего плаща, все еще улыбаясь ей сверху вниз. Его прикосновение нежное, посылающее мурашки по ее телу при каждом прикосновении к коже. Химико отказывается отпускать его, отчаянно желая удержать здесь навсегда. ( Это эгоизм? ) — Нет! — кричит она, и солёные слёзы капают ей в рот. — Пожалуйста, ты не можешь уйти. Не сейчас! Он не отвечает, по-прежнему нежно выполняя каждое свое движение. Когда он, наконец, убирает пальцы Химико со своего плаща, ее образ его уже меркнет. Она протягивает руки, пытаясь ухватиться за те обрывки, которые от него еще остались. Ее воображение больше не вызывает Бога в воображении. Она так и осталась стоять, задыхаясь и разинув рот. Её рука всё ещё вытянута вперёд, пальцы подрагивают, пока она пытается понять, что он никогда не вернётся. Даже когда это было лишь плодом её воображения, безумной галлюцинацией, ткань, которую она сжимала в пальцах, казалась такой реальной. Его голос казался таким убедительным. И в эти моменты Химико ломается. Она пытается снова услышать его голос, пытается вспомнить все его слова. Всё, что могло бы дать ей ответы на вопрос, что ей делать. “Я прощаю тебя”. Химико смотрит на небо и обнаруживает, что оно пусто. Она кричит. Примечания: Итак, эм... помните, как я сказал, что благодарен за 300+ просмотров, которых на самом деле было 380? Да, ну, теперь их 560??? Боже, спасибо вам огромное?? ЭТО НЕВЕРОЯТНО?? РЕБЯТА, ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ Но также, надеюсь, вам всем понравилась эта глава. Клянусь, это должно было быть чепухой, но я не понимаю, что произошло. Мне нравится писать "тогу", но эта глава была немного поспешной, потому что я был занят на этой неделе, срри : (( Кроме того, в последнее время я плохо спал, потому что меня мучили недавние неловкие моменты, когда я выступал с марширующим оркестром в этом году. <:/ но спасибо вам всем за похвалу, хиты и закладки. люблю вас всех : D!! Глава 8: Ад! Что такое ад для такого, как я, / Кто никогда не знал наслаждений; Краткие сведения: ого, ПТСР??? (Надеюсь, я правильно всё объяснил, я не хочу никого обидеть :(( ) Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Тоя Тодороки хорошо знаком с огнем. Он купался в его бушующем пламени, пережил его несомненную ярость, испытал на себе его пагубное влияние. Энджи был человеком, который никогда не смог бы притвориться овцой в волчьей шкуре. Он никогда не прятался, всегда стоял на пьедестале, демонстрируя себя и свою истинную сущность. Люди смотрели на него, на разрушения, которые он сеял, и хлопали в ладоши. Они хвалили его, любили его. Тойя никогда не был из тех, кого можно отнести к группе людей. Когда он был молод, он был глупым и наивным. Он боролся за то, чтобы Энжи обратил на него внимание. Он сжигал собственное тело, покрывал шрамами кожу и разум, преследуя лишь одну цель: доказать, что он лучше, чем рукотворный шедевр Энжи. Сёто никогда по-настоящему не был человеком. Инструмент, эксперимент, нож с двумя лезвиями, аккуратно висящий на стене. Отточенный до абсолютного совершенства. Энджи начал затачивать Тою и в конце концов сдался, когда был создан Сёто. Нацуо и Фуюми никогда не испытывали восторга и экстаза от похвалы и внимания. Они никогда не падали духом настолько, чтобы едва-едва подняться. Они никогда не чувствовали того, что чувствовал Тоя, и никогда не поймут. И тогда Тоя должен был проявить себя. Он ушёл в лес, как волк, покидающий свою стаю, и должен был проявить себя. Но Энджи так и не появился. Он не появлялся до тех пор, пока деревья не перестали танцевать на ветру, а лишь уносились потоком, как ничтожный пепел. Тоя сгорел, но не упал. И он поднимется, чтобы стать сильнее. Чтобы наконец проявить себя. Мицуки всегда была отличной женщиной. Дерзкая и неумолимая, она была воплощением острых углов. И она знала, что, когда она подарит жизнь ребёнку, он будет похож на неё. Он унаследует её красоту, уверенность в себе и недостатки. Но она также знала, что они сгладятся благодаря качествам Масару, которые она так нежно обожала. “Отвали, старая карга!” О, может быть, ей следовало загадать желание на падающую звезду. — Я знаю, что ты так со мной не разговариваешь, молодой человек! — кричит она, и её голос царапает стенки горла. Она бросает тарелку и мыльную тряпку, которые держала в руках, в раковину, не замечая, как от фарфоровой тарелки откалывается кусочек. Кацуки врывается на кухню. — С кем ещё я должен разговаривать, а? Мицуки усмехается, приподнимая губу и обнажая жемчужно-белые зубы. — Я твоя мать! Ты не смеешь так со мной разговаривать! Она сжимает кулаки, впиваясь наманикюренными ногтями в ладони, оставляя на коже белые полукруги. Она пытается сдержать гнев, не дать ему вырваться наружу. Глубоко вздохнув, Мицуки слегка расслабляется, пытаясь перенять опыт Масару. Ей нужно успокоиться, но при этом оставаться на своём месте, чтобы заполнить пробелы, которые оставляет Масару. Кацуки усмехается. «Почему папа не может быть здесь вместо тебя?» — бормочет он, но Мицуки все равно слышит его, и все попытки успокоиться идут прахом. Мицуки делает два шага к сыну, не соображая, что делает, повинуясь инстинкту. Её рука взлетает быстрее, чем они оба успевают моргнуть. Сын резко отворачивает голову в сторону, его взгляд по-прежнему холоден, он злится. На его щеке порез от того, что камень её кольца врезался в кожу. Она и не заметила, что раньше крутила его на пальце. Она замирает, и сожаление быстро наполняет её сердце, заставляя его биться быстрее. Она открывает рот, пытаясь извиниться — как всегда, — но не может найти слов, которые не заденут её уязвлённую гордость. Она опускает руку, движение скованное, но расчётливое. Она заставляет себя сделать ещё один глубокий вдох. Она закрывает глаза. — Иди в свою комнату, — выдавливает она сквозь стиснутые зубы. Кацуки подчиняется, но не без того, чтобы пробормотать несколько проклятий себе под нос. Когда Мицуки слышит, как хлопает дверь Кацуки, она закрывает лицо рукой и крепко сжимает челюсти. Она пыталась исправиться, перестать позволять гневу управлять её движениями, как необученному животному. Кацуки такой же, как она: гордыня слишком велика для их тел, а в их бьющихся сердцах не хватает сочувствия. С годами они не стали мягче, а лишь научились понимать свою ярость. Но Кацуки воплощал в себе древнюю ярость, направленную на что-то великое: героизм. Где она воплощала свою собственную ярость? Вымещала её на сыне? Что она за мать? Мицуки не может сдержать сухой смешок, срывающийся с её накрашенных губ, её голос с трудом продирается сквозь комок в горле. Она сглатывает, прежде чем вернуться к раковине, взять в руки треснувшую тарелку и мокрую тряпку и продолжить мыть посуду. Мицуки требуется двадцать минут, чтобы полностью собраться с мыслями и подойти к комнате Кацуки. Она стучит в дверь, слегка прислонившись к ней, прежде чем повернуть ручку. Она медленно распахивает дверь и видит, что Кацуки растянулся на полу в своей спальне, а на деревянном полу разбросаны страницы и учебники. Скрестив руки на груди, Мицуки всем телом наваливается на дверной косяк. Она выдыхает через рот, глядя в пол, прежде чем наконец посмотреть на своего сосредоточенного сына. Он отказывается встречаться с ней взглядом. Прокашлявшись, она выпрямляется, расправляя плечи. Она вздергивает подбородок, но переминается с ноги на ногу, чувствуя себя неловко. Катсуки закатывает глаза, наконец-то поднимая на нее сердитый взгляд из-под полуприкрытых век. “ Что? ” выплевывает он, карандаш подергивается в его руке. — Давай, сопляк, вставай, — говорит она, прежде чем развернуться и пойти в ванную, расположенную дальше по коридору. Кацуки стонет у неё за спиной, но встаёт, чтобы последовать за ней, уже зная, что они регулярно проходят через эту процедуру. Мицуки открывает дверь в ванную, слегка поморщившись, когда та ударяется о стену. Она ждёт, пока Кацуки сядет на фарфоровый унитаз, а затем тянется к ящикам в шкафу, вслепую нащупывая аптечку. Найдя её, она достаёт её и кладёт на столешницу раковины. Она достаёт из шкафа тряпку, смачивает её в тёплой воде и подносит к щеке Кацуки. Он морщит нос, вздрагивая от жжения и грубости, с которой Мицуки трёт его щёку. — Я должна это почистить, — усмехается она, бросая тряпку в раковину. Взгляд Кацуки падает на маленькие пятнышки свежей и засохшей крови, но Мицуки предпочитает не обращать на это внимания. — Но ты мог бы быть не таким придурком, когда делаешь это, — фыркает Кацуки, глядя не на неё, а в стену. Мицуки роется в аптечке, и между ними повисает тишина, прежде чем она решает её нарушить. — Прости, — говорит она, стиснув зубы после того, как слова срываются с её губ. Ей кажется, что она только что вскрыла себе грудную клетку, обнажив все свои уязвимые органы, готовые к осмотру и препарированию. Она вздрагивает, надеясь, что сын не заметил этого маленького поступка, несмотря на свою наблюдательность (как и она сама). Кацуки не отрывает взгляда от стены. — Я знаю. Она знает, что он чувствует то же, что и она: слабость и уязвимость. Может быть, именно поэтому они никогда не смогут стать идеальной матерью и сыном. Они слишком похожи. Кацуки — это всё, что она так отчаянно пыталась скрыть, чтобы этого никогда не увидели. Он всегда был её сыном, но все его недостатки вытекали из его тела, как густая слизь. В отличие от нее, он еще не научился это скрывать. Мицуки продолжает перевязывать Кацуки в тишине, наполненной тысячей невысказанных слов. Кацуки может читать Мицуки так же, как она может читать его. Он выходит из ванной, пока Мицуки складывает аптечку обратно и убирает её в шкаф, чтобы вскоре снова увидеть большой красный крест. Она действительно не понимает, как Масару это делает. Как он может не чувствовать, что под его кожей ползают крошечные существа каждый раз, когда он говорит о своих чувствах. Как он может принимать каждый удар и пинок, которые ранят его гордость, с тёплой улыбкой на лице. Мицуки сжимает кулаки, глядя на слив в центре раковины. Она дышит, медленно закрывая глаза и пытаясь собраться с мыслями — снова. Масару никогда не чувствует себя разрезанной лягушкой, разбрызганной по холодному металлическому столу. Масару — это рой порхающих бабочек, мирно летящих по саду, как камешки, прыгающие по спокойной реке. Сделав долгий глубокий вдох, она снимает кольцо с драгоценными камнями со своего тонкого пальца и кладёт его на мраморную столешницу. «Этого больше не повторится», — обещает она себе, глядя на своё отражение. Она кожей чувствует стыд, который вызывает ложь. Шота уже почти три часа слушает разглагольствования какой-то женщины. — Нет, я не знаю, как он выглядел, чёрт возьми! Я миллион раз это повторяла. Могу я теперь просто уйти? — кричит женщина, ударяя руками по столу, разделяющему её и детектива. Цукаути вздыхает. «Я просто пытаюсь понять, кем может быть этот мститель, вот и всё, мэм. Пожалуйста, успокойтесь». “Я спокойна!” - кипит женщина. — Может, тебе стоит принять ксанакс, — бормочет себе под нос Шота, не обращая внимания на то, что Цукатти оборачивается и смотрит на него. Цукаучи потирает кожу между бровями, опираясь локтем на стол перед собой. — Просто… расскажи мне, как прошла твоя ночь… за десять минут до того, как ты увидел этого мстителя. Женщина усмехается, прежде чем поднять взгляд к потолку, внезапно задумавшись. «Ну, я только что вышла из закусочной, где встречалась с другом, перешла с ним дорогу, а потом мы помахали друг другу на прощание, когда дошли до светофора, перешли дорогу налево, и он пошёл прямо». Она сжимает платье в пальцах, оттягивая его, чтобы оно не прилипало к бёдрам. «Потом я ждала сигнала, чтобы перейти улицу, снова — я живу довольно далеко от закусочной, куда мы решили пойти. И этот парень просто выскочил из ниоткуда! В чёрном гакуране и огромном противогазе! Боже мой, он был таким неуклюжим!» — она замолкает и опускает руки, которыми жестикулировала во время рассказа, на колени. Она делает глубокий вдох, слегка опуская подбородок, а затем говорит низким голосом: «Вызовите полицию.» Цукаучи хмурит брови, оглядываясь на Шоту. “Это то, что он тебе сказал?” - спрашивает он, постукивая ручкой по бедру. Женщина снова вскидывает руки. «Нет! Это голуби говорили со мной с небес. Конечно, именно это он и сказал мне!» “ Какого он был роста? — О боже, он был невысокого роста. Я подумала, что это какой-то мальчишка, который меня разыгрывает, пока буквально тело не упало прямо к моим ногам! — И это тело, вы говорите, было покрыто слоем льда? — Да, но он был очень тонким, не толстым и не совсем твёрдым, как обычный лёд. Похож на снег, но более плотный. Цукатти что-то записывает в свой блокнот и встаёт. — Что ж, мэм, полагаю, вы можете идти домой. Спасибо, что уделили время. — Не то чтобы у меня был выбор, — усмехается она, прежде чем поднять сумочку, которую уронила на пол. Женщина выходит из кабинета, бормоча ещё несколько непристойных слов и ругательств. — Это были самые долгие четыре часа в моей жизни, — говорит Шота, подходя к Цукатти. Другой мужчина вздыхает и закрывает лицо руками. — Это длилось тридцать минут. “ Правда? - Недоверчиво спрашивает Шота. Цукаучи просто разворачивается и выходит, двигаясь по коридорам с мыслью только об одном возможном пункте назначения: своем кабинете. Шота молча следует за ним, ступая бесшумно, пока они пробираются через станцию. Он опускает голову и упирается лицом в оружие, висящее у него на шее, и тихо зевает, мечтая, чтобы кто-нибудь вырубил его и он мог отоспаться за всю свою жизнь. Когда они оба добираются до места назначения, Цукатчи достаёт ключ, отпирает дверь и открывает её. Дверь распахивается, и они оба входят внутрь. Бумаги и папки разбросаны по всему столу Цукаути, вываливаясь из многочисленных ящиков. Папки-регистраторы открыты, некоторые заполнены до краёв, в других заметно не хватает папок. Цукатти подходит к своему столу, кладёт руки на многочисленные предметы, лежащие на нём, и просовывает пальцы между двумя скреплёнными скобами папками. Он вытаскивает одинокий листок бумаги, смотрит на первые несколько слов, написанных на нём, и хмурится. Затем он тянется в дальний левый угол, перебирая множество папок, файлов, пакетов и бумаг, пока наконец не находит то, что искал. Поднеся папку к свету, чтобы лучше рассмотреть, Цукатти не может сдержать улыбку от своей удачной находки. Шота подходит к Цукаучи и останавливается перед ним, когда перед его лицом внезапно появляется папка. Он осторожно берёт её, проведя большим пальцем по обложке, прежде чем открыть. В папке не так много улик, только зернистые фотографии линчевателя с многочисленных дорожных камер. Нет ни фотографий, ни видеозаписей, на которых он бы избивал мужчину, на которого напал, но есть свидетельства того, что он тащил безжизненное тело по улице. Цукуати указывает на одну из многочисленных фотографий на одном из листов. «Я отправил видеозапись с ним на вашу рабочую почту, было бы здорово, если бы вы просмотрели её более тщательно, чем я. Я собираюсь отправить вам запись показаний Кимико сегодня вечером, если вам понадобится к ней обратиться». Шота делает паузу, глядя на Цукаучи. “ Ты хочешь, чтобы я взялся за это дело? ” спрашивает он, свирепо глядя на мужчину сверху вниз. Мужчина, о котором идёт речь, вздыхает. «Ты отлично ладишь с линчевателями, но и пересекаешься с ними чаще, чем хотелось бы». Шота открывает другую страницу в папке. “На этой фотографии”, - он указывает на более четкое изображение линчевателя и его окружения. “Его нет рядом с тем местом, где я обычно патрулирую. Я бы даже не стала пересекаться с ним”. Цукаути поджимает губы. «Что ж, мне нужно, чтобы ты изменил маршрут патрулирования. В любом случае, мы собирались недавно перенести ещё один штаб в твоём районе. Таким образом, места, которые были закреплены за тобой изначально, не останутся без присмотра, и ты сможешь помогать в других районах, а также выслеживать линчевателя. Лучшее из двух миров». — Эта фраза означает не это, — невозмутимо отвечает Шота, и его лицо становится серьёзным. Цукаучи похлопывает Шоту по плечу, глядя ему в глаза и продолжая держать руку на плече Шоты. — Теперь да. Шота покидает участок с папкой в руках. Хизаши на самом деле никогда не понимает, что происходит с Шотой. В какой-то момент он собирается в кошачье кафе, чтобы встретиться с учеником средней школы, который каждую субботу выглядит так, будто находится на пороге смерти. Затем он согласился еженедельно тренировать юного линчевателя. И в том, и в другом случае он удивлен, что не все дети похожи на кошек: если вы продолжаете их кормить, они будут продолжать возвращаться. Шота всегда пробовала эту тактику на Хизаши. Каждый день, в течение двух лет, Шота давала Хизаши батончик мюсли, как только он просыпался. К этой странной привычке трудно было привыкнуть, особенно когда Шота ожидала, что он просто бросит его, когда он отказался от нее. Это был неловкий разговор, когда он решил заставить Шоту прекратить гецуру, даже если это было по-доброму. Хидзаси никогда не собирался уходить, на самом деле он даже не думал об этом. И теперь он делает то же самое с двумя подростками, хотя и не по тем же причинам, что с Хизаши. Хизаши подозревает, что Шота, вероятно, просто беспокоится, но слишком горд, чтобы признаться в этом. И, конечно же, когда Шота входит в их квартиру с папкой в руках, ворча что-то о Цукатэ и линчевателе, интерес Хизаши пробуждается. — Как прошла работа? — лениво спрашивает он, лежа на диване, закинув одну руку на спинку, а другую подложив под мирно спящую на его груди кошку. Телевизор работает на фоне, и он всё ближе и ближе подносит его к глазам, чтобы уснуть. — Меня отправляют на задание, — вздыхает Шота, вешая своё оружие на вешалку для шляп, чего Хизаши неоднократно просил его не делать. Затем он падает на диван, уткнувшись лицом в подлокотник, а кот, спавший на груди Хизаши, просыпается и сразу же перебирается на сторону Шоты. Хизаши стонет и притягивает к себе одеяло, лежащее на его теле. — Да ладно? — зевает он. — Что там у тебя? Шота бормочет себе под нос: «Цукаучи хочет, чтобы я изменил маршрут патрулирования из-за нового случая с линчевателем». — О, милая, это безумие. Может, тебе просто поспать, и утром всё наладится, понимаешь? — протягивает Хизаши, закрывая глаза и зевая. Шота говорит что-то ещё, но Хизаши не слышит его из-за тихого дыхания, с которым он погружается в сон. Примечания: я знаю, что следующая глава будет очень плохой, прости :(( я надеюсь, что эта глава лучше предыдущей я очень хотела показать, как взаимодействуют разные семьи, и решила использовать семью Бакуго, чтобы провести параллели между ними и Мидорией. также добавила немного милого в конце :)) В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ 1000 ХИРСОВ????? 60 КУДО??? ВЫ ВСЕ ТАКИЕ МИЛЫЕ, СПАСИБО ВАМ, ЧТО ВЫ ЕСТЬ?????? ВЫ, РЕБЯТА, ЗАСЛУЖИВАЕТЕ МИР <:)))) если эта заметка не совсем соответствует дате главы, то это потому, что последовательность не совсем соответствует, и я, надеюсь, исправил это :)) Глава 9: Друзья, обречённые на страдания, / Надежда, покинувшая вас? Краткие сведения: я солгал Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Смерть обладает мудростью бессмертия. Она видела, как люди, взрослея от младенчества до старости, погружались в пучину её поглощения. Они бродят вокруг неё, и в её сознании проносятся их жизни до смерти. Они будут кричать и вопить, хныкать и стонать. Они — голос мёртвых. И мёртвые злятся. Они не должны были оказаться здесь, в этом бесконечном подвешенном состоянии постоянного оцепенения. Они должны были жить! Дышать, улыбаться, плакать, чувствовать . Они должны были видеть ярко-зелёную траву! Они должны были смотреть, как облака плывут по небу! Они должны были смотреть на звёзды! Они не должны были оказаться здесь! Иногда Смерть завидует Жизни. Тому, как она может создавать каждого человека, формируя его для жизни, которую она для него запланировала. Видеть красоту своих творений, восхвалять их, наблюдая, как они танцуют на её земле. Но люди непокорны. Они не идут по пути, который указала им Жизнь, просто потому, что не знают его. Он никогда не шепчет им на ухо, никогда не начертан на бледно-голубом небе. Как безмозглые обезьяны, люди должны были исполнять танец, которого не знают. Они спотыкаются и запинаются, и многие падают. Некоторые падают и поднимаются, но большинство остаётся лежать лицом вниз на сцене. Предполагается, что Смерть должна заботиться о падших. Подбирать их с земли и решать, поднимутся ли они снова или пойдут по её пути. Иногда люди вырываются из её хватки, рыча, и ковыляют обратно на сцену; иногда они остаются лежать без движения. Но Смерть обнаружила, что зависть - это не только человеческая эмоция. Однажды Смерть захотела на один день стать Жизнью. Создать жизнь, а не просто завершать уже существующие. Она опустила руки в мутную воду под собой, как раньше видела у Смерти. Она зажмурилась, медленно чувствуя, как вода затвердевает, превращаясь под её руками в форму. Покручивая пальцем, она сделала крупные завитки на макушке формочки, заложив большие пальцы, чтобы получились глазки. Она добавила веснушки и широкую улыбку на их лицо, почти забыв о носе и ушах. Брови были жесткими, но она справилась хорошо. Он был довольно невзрачен, но принадлежал ей. Ухмыляясь, Смерть крепко сжимала в руках своё творение, стоя на цыпочках. Она хотела чувствовать себя так каждый день. Он был идеален. Её идея была идеальной. Она собиралась поместить его на Землю, и он должен был жить . Но потом ей пришлось расстаться с ним. Ей казалось, что у неё вырвали часть души. Она не думала об этом, не думала о том, что не сможет его удержать, не сможет привязаться к нему. Потому что, хотя он и был её творением, он не принадлежал ей. Она не могла быть его матерью. Она не была человеком, как они. Смерть рыдала и плакала, казалось, часами, крепко сжимая в руках своё творение. Она не понимала, как Жизнь могла так поступить! Могла смотреть, как все её творения уходят, чтобы никогда не вернуться. Она хотела увидеть его, наблюдать, как он растёт и живёт. Но здесь он не мог этого сделать. Когда она поместила его в воду в утробе, она пообещала себе, что никогда не привяжется к нему, когда снова его увидит. Такое чувство, что она нарушает это обещание. Изуку знал, что он не обычный ребёнок. Он никогда не был похож на своих сверстников. Ещё до того, как ему поставили диагноз «без причуд», люди старались держаться от него подальше. «Слишком странно», — усмехались они, высовывая язык. «Слишком чувствительный», — жаловались они, закатывая глаза. «Слишком жутко», — шептали они, прикрывая рот рукой. «Слишком много», — сказали бы они, глядя сердито и непреклонно. Мидория Изуку всегда был просто слишком много. Затем, когда ему поставили диагноз «без причуд», люди перестали говорить и решили использовать то, чего не было у Изуку: свои причуды. Годами Изуку приходилось терпеть насмешки и издевательства, и с каждым днём ему становилось всё труднее и труднее их переносить. Он забывал дни, недели проплывали мимо, как потерянные души. Когда Изуку спрашивают, какой сегодня день, в голове у него все путается, он находит только пустое место и запинающиеся слова. Его память - это то, чему он никогда не может доверять, неуверенный, реальны ли воспоминания, проносящиеся в его мозгу, или нет. Так что на самом деле Изуку никогда не может быть уверен, реальны ли все те ужасные вещи, которые, как он помнит, с ним происходили. У него всегда было такое богатое воображение, такая яркая творческая натура с юных лет. И когда его мать смотрит на него суровым взглядом, от слов, слетающих с её губ, у него по спине бегут мурашки. “ Я записала тебя на терапию, ” говорит она, глядя на него и скрещивая руки на груди. Изуку слегка замирает, у него перехватывает дыхание, когда он почти принимает свою мать за Каччан. Изуку выпрямляется. — Мне не нужна терапия, — отвечает он едва слышным шепотом. С ним всё в порядке. С ним никогда не было ничего не в порядке. Взгляд его матери смягчается, она опускает глаза на деревянный пол. «Идзуку, тебе нужна помощь. Нам нужна помощь. Я… я хочу всё исправить. Пожалуйста, не спорь со мной по этому поводу». — Почему ты хочешь исправить это сейчас? — спрашивает Изуку, и в его голосе слышится раздражение. Почему она не могла сделать это раньше? Почему она не могла помочь ему, исправить его , когда он был способен на это? Когда ему можно было помочь? Инко смотрит на него, медленно опуская руки. «Я никогда… я никогда не понимала, как сильно я тебя ранила. Никогда не понимала, как тяжело тебе было. Я тоже записалась, чтобы мы оба могли получить необходимую помощь. Это новая глава для нас, Деку. На этот раз хорошая». Он качает головой. «Хороших глав не бывает», — говорит он, прикусывая губу, чтобы она не дрожала. Он пытается сморгнуть слезы, чувствуя, как они прилипают к ресницам. — Нет-нет, Деку, так и будет. Я обещаю! Я знаю, что с тех пор, как Хисаши ушёл, дела идут не очень хорошо, но… — Он убил меня! — кричит Изуку, вскидывая руки и выпучив глаза от злости. — Это был несчастный случай! Он не хотел этого, Деку, клянусь. Он просто разозлился и потерял контроль. Он извинился! Изуку качает головой, зажмуривает глаза и стискивает зубы. «Нет, он извинился перед тобой. Он не ушёл, он сбежал. » — Твой отец любил тебя! — кричит Инко, сжимая кулаки. “ Он не мой отец! Он сжег меня заживо... Инко рычит. «Ты преувеличиваешь, Изуку. Твой отец не убийца. Он не мог тебя убить, потому что ты здесь. Я тебя вижу, ты не умер». Изуку кричит. «Ты не понимаешь! Ты никогда меня не послушаешь». «Хисаши любил нас обоих. Он ушёл из-за чувства вины. Он не убивал тебя, а лишь слегка ранил. Это был несчастный случай , Деку. Пойми это». Изуку запускает пальцы в свои кудри, дёргая за пряди. Он падает на землю, ударяясь коленями. Он крепче закрывает глаза и прикусывает язык, пока рот не наполняется кровью. По его лицу текут слёзы. Изуку давится рыданиями и медленно сползает на пол. Образы огня терзают его разум. Боль от языков пламени обжигает его кожу. Он знает, что это не по-настоящему. Пламя не настоящее. Боль не настоящая. Огонь не настоящий. Его отец не настоящий. Его отец мёртв. Его нет в комнате с ним. И никогда не будет. Даже зная эту информацию, Изуку делает глубокий вдох и кашляет, когда знакомый дым попадает в его лёгкие. Он лихорадочно отряхивает одежду, инстинкт выживания бурлит в его крови. Он слышит вдалеке голос Хисаши, пробивающийся сквозь жар пламени. Изуку замирает, кровь превращается в острые сосульки. Хисаши кладёт холодную руку ему на плечо, и Изуку отшатывается вправо, прочь от стены, к которой он прислонился спиной. Изуку кричит, пламя пляшет на его руках, когда он опускает их на половицы, пытаясь отползти. — Изуку! — кричит Хисаши хриплым и задымлённым голосом, из его рта продолжает вырываться пламя. Изуку не перестаёт кричать. Изуку разворачивается и ползёт по полу, пытаясь добраться до двери, которая выведет его из горящего дома. Пламя подбирается ближе, подбираясь к его уязвимым ногам. Он всхлипывает, вслепую хватаясь за прочную стену. Он находит её, попутно сбив со стены рамку с фотографией. Он ничего не видит из-за дыма, его мозг разрывается на части, пока он пытается прислушиваться к шагам Хисаси и одновременно найти круглую дверную ручку. Его рука натыкается на что-то круглое. Он обхватывает это руками, чувствуя, как замочная скважина впивается в ладонь. Он почти кричит от победы. Рука Хисаши сжимает рубашку Изуку сзади. — Что ты делаешь, Деку? — шепчет Хисаши на ухо Деку, и Деку представляет, как Хисаши ухмыляется, словно хищник, поймавший добычу. Он чувствует, как пламя щекочет его шею, когда слова слетают с губ мужчины, сжигая волоски на затылке. Изуку быстро распахивает входную дверь и, спотыкаясь, выходит на мокрую траву. Он открывает глаза, тяжело дыша. Он оглядывается, ожидая увидеть Хисаши, стоящего в открытой двери с самодовольной улыбкой на лице. Только он находит Инко. Свою мать. Она стоит с ужасом на лице, на лбу у неё выступил пот. Она выглядит растрепанной. Изуку выпрямляется, в его глазах по-прежнему дикий взгляд, он оглядывается по сторонам, полностью разворачиваясь, пока не осмотрит всё вокруг. Его дыхание учащается, когда он замечает, что Хисаши нигде нет. Он смотрит на мать. «Где он?» — кричит он, вздрагивая при каждом звуке. Он не знает, когда Хисаси набросится на него. — Кто где? — кричит в ответ его мать, подходя к нему. — Здесь больше никого нет, Деку. Пожалуйста, скажи мне, что происходит! — Нет, нет, он был здесь только что! Там был огонь, и пламя, и боль, и он был здесь только что, ты должна мне поверить. Ты должна мне поверить, мама! Инко оглядывает открытое пространство перед домом и никого не видит. Здесь никого нет. — Изуку, кто это? — шепчет она, не зная, как к нему подойти. — Хисаси! Он только что был здесь. Он прикасался ко мне и разговаривал со мной, вы должны мне поверить. Я знаю, что он был здесь. Я не лгу! Она берёт Изуку за руки, не обращая внимания на то, что он вздрагивает от этого движения, и держит их в своих. Она смотрит ему в глаза. — Там никого не было, Деку. Только я. Хисаши… — она на мгновение отводит взгляд, а затем снова смотрит на него. — Хисаши мёртв. Изуку продолжает дрожать, как лист на ветру. «Но я почувствовал это. Я всё почувствовал». Инко поджимает губы. «Тебе нужна помощь, Изуку. Позволь мне помочь тебе. Тебе больше не придётся так страдать». Он качает головой. «Он был здесь. Я горел». — Нет, Изуку, ты совсем не ранен. Никто тебя не трогал. Никто тебя не обжигал. Хисаши мёртв. Его здесь быть не может. “Но–” — Пожалуйста, зайди внутрь, Изуку, пожалуйста. Не продолжай в том же духе. Хисаши здесь нет. Ты не горел. С тобой всё будет в порядке. Из глаз Инко текут слёзы, в них читается усталость, которая не связана с недосыпанием. Изуку кивает и позволяет матери затащить себя в дом. Он позволяет ей выключить свет в его комнате, пока он забирается в постель. Он не спит, зная, что Хисаси может ворваться в любой момент. Примечания: так что... простите за короткую главу. я пошла в школу на этой неделе (ура, 8-й класс >:/) и занималась английским... так что да. не знаю, будет ли это сюрпризом, но я глупая 13-летняя девочка :p. (ну, это было неловко.) но в любом случае, это было почти в конце недели, потому что я была очень занята личными делами и школой. в любом случае, 40 лайков, 10 комментариев и 800 просмотров??????? О боже, СПАСИБО ВАМ ТАК МНОГО??? ВЫ, РЕБЯТА, СЛИШКОМ МИЛЫЕ, КАК ЧТО <:U (а ещё я слушал ICP, когда писал эту заметку, так что если вы не слушаете их, то вам определённо стоит :DD) (а ещё, если бы это были страницы, их было бы 80 :00) если это не совпадает с датой главы, то это потому, что я исправил последовательность, чтобы не сбивать с толку, потому что так оно и было :^: Глава 10: Чтобы избавить меня от этой силы, которая бушует в моей груди, Краткие сведения: короткая, но, надеюсь, приятная Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Женщина, сидящая перед Изуку, не сводит с него глаз. Её пронзительно-голубые глаза пронзают его холодным, ледяным взглядом. Но она расслаблена, её конечности утопают в серой подушке. Затем она улыбается, но это не успокаивает Изуку. Он видел более угрожающие улыбки, но её улыбка… странная. Неловкая. Она хорошо подходит к её лицу, но есть что-то, что заставляет Изуку нервничать. Он никогда не видел, чтобы кто-то так улыбался, особенно ему. Но она улыбается. Изуку пытается скопировать её улыбку и приклеить её к своему лицу. Женщина смотрит на него с удивлением, на мгновение переведя взгляд на его мать. Руки Инко дрожат, она сплетает пальцы, пытаясь успокоиться. Изуку видит, что женщина перед ними пытается лучше их понять. Женщина наклоняется ближе, ударяясь коленями о деревянный стол, разделяющий их. Она поправляет круглые очки на носу и снова смотрит на Инко. — Итак, Инко Мидория, верно? Инко кивает. Женщина смотрит на Изуку. — А ты Изуку, верно? Он кивает. — Что ж, я мисс Ямагути, рада официально познакомиться с вами обоими. Ямагучи держит ее за руку, протягивая чистую, но покрытую шрамами ладонь. Инко пожимает ее, одаривая одной из своих слабых улыбок. Затем Ямагучи протягивает свою руку к Изуку, ее ладонь смотрит на него. Изуку замирает, прежде чем, поколебавшись, медленно обнажает руку, покрытую струпьями и шрамами. Под ногтями у него грязь, и они отвратительно острые из-за его зубов. Ямагучи все равно пожимает ему руку, выражение его лица ни разу не омрачилось. Она убирает руку. «Что ж, на каждом первом сеансе я предпочитаю, чтобы присутствовали родитель и ребёнок. Конечно, Изуку, ты можешь попросить Инеко уйти в любой момент. Всё, что тебе удобно». Инко бросает взгляд на Изуку, в ее глазах появляется знакомый встревоженный блеск. “ Я могу уйти, если ты хочешь, ” шепчет она. Он качает головой, не совсем уверенный, чего хочет. — Итак, во-первых, я слышала, что вы оба впервые пришли на терапию. Не могли бы вы рассказать мне, что заставило вас двоих захотеть начать? Инко тихо усмехается. «Ну, у нас просто возникли проблемы. Изуку отказался приходить, но я уже записалась. Ему здесь не очень нравится». «Всё в порядке! Когда вы только начинаете заниматься чем-то подобным, это может вызывать нервное напряжение, и это нормально». Изуку ёрзает на стуле. Инко слегка хмурится. — Может ли кто-нибудь из вас рассказать мне об этих проблемах, которые вы вспомнили? — спрашивает Ямагути, печатая что-то на ноутбуке, который она поставила на стол. Мать толкает его локтем, и Изуку отводит взгляд. “Просто эмоциональные переживания”, - коротко отвечает он. “Если вы хотите, не могли бы вы поподробнее рассказать об этом?” Он откашливается, уставившись в пол. Он открывает рот, пытаясь подобрать ответ, но Инко опережает его. «Я беспокоюсь, — говорит она громче, чем за всё время сеанса. — У нас были… были непростые отношения с тех пор… с тех пор, как умер мой муж. Я просто хочу наладить отношения с сыном. Я хочу стать лучше». В глазах Инко появляются слёзы, прежде чем она закрывает их, сглатывает и делает глубокий вдох. Она снова их открывает. Изуку хочется, чтобы она никогда больше на него не смотрела. Странно, что его восприятие материнской любви может меняться так быстро, но в то же время так медленно. Может быть, он никогда не хотел, чтобы она менялась. Может быть, он хотел, чтобы она игнорировала его, а не обнимала крепко и рыдала. “Я не знаю”. Инко резко поворачивает голову и выпрямляется. Она хмурит брови. «Ты же не это имел в виду». Изуку отказывается смотреть на Инко. Он продолжает смотреть в пол. «Да», — говорит он, потому что это так. Он не хочет поправляться. Не хочет, чтобы его мать извинялась ещё больше, чем уже извинилась. Ямагучи на мгновение замолкает. “Изуку, не мог бы ты пояснить это? ” спрашивает она, тихонько постукивая пальцем по своему одетому бедру. Изуку сосредотачивается на этом. Он открывает рот, ожидая, что из него польются слова, но встречает тишину. В голове пусто. Он не уверен, что сможет объяснить, что имел в виду. Вместо этого он качает головой. Инко смотрит на Ямагути. «Он… он не понимает, что говорит. Я… для него это большая перемена». Изуку сжимает кулаки. — Ты меня не знаешь. — Не говори так, Изуку, — умоляет Инко, и на её глазах снова выступают слёзы. Она не отрывает от него взгляда. Его ногти прорывают ткань штанов. Изуку делает глубокий вдох, не обращая внимания на то, как он задыхается от ярости. Он закрывает глаза, стараясь не дышать учащённо. У него не получается. “ Злиться - это нормально, Изуку, ” говорит Ямагучи, потому что она не понимает. Она не понимает всего, что происходит в его голове, в его разуме и в его душе. Она не понимает и никогда не поймет. Он не злится, не должен быть злым. Он дышит. — Просто позволь мне всё исправить, Изуку. Пожалуйста, перестань меня игнорировать. Изуку не знает, что заставило его резко встать. Может быть, это был голос его матери, который то звучал твёрдо, то срывался на рыдания. Может быть, это был равнодушный, но успокаивающий тон Ямагути. Может быть, это была невидимая ярость, которую он держал в руке, пока она не опустилась на пол. Его глаза жгут слёзы, и он знает, что выглядит точно так же, как его мать: заплаканный, растерянный. Но он не даёт слезам литься так же, как Инко. Не даёт воде литься так же легко, как у неё. Он быстро выходит из комнаты, не обращая внимания на рыдающую мать, и выбегает из здания. Он едва слышит, как Ямагути утешает Инко, когда его быстрая ходьба переходит в бег. Он убегает. Убегает от своих проблем. Убегает от матери и Ямагути. Он не думает, что в данный момент сможет с кем-то встретиться. Рюкзак, который он забыл и который висел у него за спиной, трясся при каждом шаге. Он забыл, зачем решил его взять. Может быть, он знал, что собирается сделать именно это: убежать. Может быть, он знал, что не вернётся домой сегодня вечером. Может быть, он знал, что не сможет даже подумать о том, чтобы встретиться лицом к лицу со своей матерью. Изуку всегда знал, что он трус. Он дышит прерывисто, голова кружится, перед глазами всё плывёт. Ему кажется, что он тонет, что он ползёт к порогу Смерти, как умирающая собака. И когда он останавливается, ссутулившись, перед кафе, где каждую субботу встречается с Айзавой, он не выдерживает. Он не рыдает, как его мать, и понять, что он плачет, можно только по каплям слёз, стекающим по его щекам на тротуар. Сегодня тепло, воздух окутывает его тело, как грязное одеяло. Сегодня четверг, но он не пошёл в школу. Он не смог заставить себя встать с постели, глаза опухли и покраснели. Сейчас вечер, и солнце окрашивает голубое небо во все цвета радуги. Он падает на колени и ползёт в зияющий проём переулка, останавливаясь только тогда, когда его спина упирается в грязную цементную стену. Солнце садится. Он падает на него. Большой горящий шар света падает на него, ослепляя его, заставляя сетчатку взорваться яркой вспышкой пламени. Он срывает рюкзак с плеч, вслепую нащупывая молнию, которая удерживает все его вещи. Он не может дышать . Он расстегивает молнию и роется в одном из карманов. Ему нужно дышать . Его рука нащупывает противогаз, который он искал. Он умирает . Он надевает его на лицо. Изуку не плачет, хотя чувствует, как огонь разрывает каждый его нерв. С его губ срывается лишь стон, когда он теряет сознание. Он не знает, Смерть или Жизнь держат его. Он не уверен, что хочет это знать. Кто-то хлопает его по лицу, и слова проникают в его уши, прежде чем вылететь с другой стороны. Это действие заставляет его смутное воспоминание всплыть в сознании, прежде чем его заглушат все остальные угасающие мысли. Изуку требуется несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и сориентироваться, вспомнить, кто он и где находится. Когда он наконец это делает, то выпрямляется, и его тело напрягается. Он взмахивает рукой, отталкивая руку другого человека. Затем он подносит руку к лицу и с облегчением обнаруживает, что противогаз всё ещё на нём. Его плечи слегка опускаются. Даже в маске он отчётливо видит перед собой линчевателя: Гипноса. Гипнос отводит взгляд, которым Изуку пытается наградить его через противогаз. “ Просто хотел убедиться, что ты не мертв, не за что, ” огрызается он. Изуку закатывает глаза, прежде чем опустить руки на тротуар под собой, камни впиваются в ладони. Он встает на нетвердые ноги, наклоняется, чтобы схватить свою брошенную сумку и застегнуть ее обратно. Когда он начинает уходить, повернувшись спиной к мстителю, которому он с отвращением завидует, он замечает, что Гипнос следует за ним. — Ты бездомный? — спрашивает Гипнос. От этого вопроса Изуку напрягается, а Гипнос хмыкает. Изуку смотрит вперёд, пока они оба идут по улице, невольно переставляя ноги. — Иногда, — неопределённо отвечает он хриплым голосом. У него болит горло. — Иногда? Гипнос на мгновение задумывается, обдумывая ответ. — Да, наверное, и я тоже. Но разве это похоже на дом? Если нет, то технически ты бездомный, понимаешь? Изуку хмыкает. “ Не совсем. Гипнос пожимает плечами. «Да, наверное. Просто мысль в голову пришла. Но эй, куда ты направляешься? Может, мы могли бы вместе стать бездомными?» “ Тебе следует оставить меня в покое. — Зачем? Мы просто разговариваем. Мы могли бы просто рассказать друг другу наши самые страшные секреты, и это не имело бы значения, потому что мы больше никогда не увидимся. Изуку бросает взгляд на Гипноса. “ Тогда скажи мне, ” говорит он, слова безразличны, чтобы соответствовать тону Гипноса. — Я уже кого-то убивал, — шепчет он, и слова почти теряются в полуночном ветре. Шаги Изуку не сбиваются. Он напевает. “Я уже убивал себя раньше”. Гипнос сухо усмехается. — Полагаю, мы в одном ботинке, да? Изуку хмурит брови. — Это лодка, а не ботинок. — Что? Гипнос замолкает, прежде чем успевает обдумать слова. Он закатывает глаза. — О, какая разница? Они молча смотрят друг на друга, прежде чем Изуку нарушает тишину. — Кого ты убил? — спрашивает он, не в силах сдержать любопытство. Он знает, что вопрос звучит грубо, но если это Гипнос, то ему, в общем-то, всё равно. Гипнос запинается и неловко откашливается. — Зачем тебе это знать? “Любопытно”. Он поджимает губы. «Я не совсем уверен, кем он был, но у него были белые вьющиеся волосы и красные глаза. Люди называли его Инферно». Изуку спотыкается, у него перехватывает дыхание. Гипнос протягивает руку, чтобы схватить его, но Изуку быстро приходит в себя. Он оглядывается на Гипноса и понимает, что не может отвести взгляд. «Ты убил… Инферно? Ты убил Мидорию Хисаши?» — недоверчиво спрашивает Изуку. Он ждёт, что Гипнос извинится за свои слова. Но тот ничего не говорит. “Ты знал его?” Вместо этого спрашивает Гипнос, в голосе слышится тихая вина. Изуку решает покачать головой. Гипносу не нужно знать, что он убил человека, который разрушил жизнь Изуку. Что он убил человека, который оборвал жизнь Изуку еще до того, как она успела начаться. Их снова окутывает тишина, на этот раз слегка неловкая. На этот раз тишину нарушает Гипнос. — Как ты покончила с собой, если ты всё ещё здесь? — нерешительно спрашивает он. Изуку прикусывает щеку, размышляя о том, как объяснить Гипносу, что такое смерть. — Я… я не могу умереть, — наконец произносит он таким же неуверенным голосом, как у Гипноса. Гипнос делает паузу. “ Ну, совсем? “Я думаю. Я умираю, а потом возвращаюсь”. “ Когда ты умер в первый раз? — Меня сожгли заживо, когда мне было шесть лет, — говорит он слабым голосом, и воспоминания быстро проносятся в его голове. Он дышит, закрыв глаза, но всё равно не может избавиться от картинок в своей голове. — Чёрт возьми, — выдыхает Гипнос. — И ты это пережил? “Нет”, - говорит Изуку. “Я умер”. Гипнос тычет пальцем в плечо Изуку и быстро убирает его, когда Изуку вздрагивает. — Прости, — говорит он. — Просто хотел убедиться, что ты не призрак. “ Десять минут назад ты давал мне пощечину. “Это могло быть паранормальное явление”. Они оба добираются до парка, Гипнос наконец понимает, куда Изуку вел их все это время. Изуку садится на ржавые качели, раскачиваясь на сиденье. Гипнос опирается на раскрашенный шест, удерживающий многочисленные качели. — Ты часто сюда приходишь? — спрашивает Гипнос, оглядываясь от горок до гимнастических колец. — Только когда мне нужно где-то остановиться, — коротко отвечает Изуку, расслабляясь в спокойном покачивании качелей. Его глаза начинают закрываться. — А ты? — Каждую ночь, — сонно отвечает Гипнос. Он опускается на пол. — В этом есть умиротворение, которого обычно не бывает по ночам. Изуку согласно мычит, прислонившись головой к цепи, удерживающей качели. Холодный металл успокаивает его. — Ты линчеватель? — спрашивает Гипнос, подтягивая колени к груди. — Вроде того, — отвечает Изуку, вспоминая, как красные щупальца скользили по его руке, словно текущая лава. Как Смерть обвивала его руками за плечи и эффективно направляла его движения. Гипнос смеется. “Я мог бы сказать”. Изуку засыпает под тихий смех Гипноса. Может быть, Гипнос не так уж плох. Гипнос заслужил обучение, которое получил у Айзавы. У него есть дух бойца, чего, Изуку уверен, ему самому не хватает. Потому что, пока Гипнос сражается, Изуку не уверен, что когда-либо в трудную минуту ему приходила в голову такая мысль. Изуку Мидория всегда был трусом. Хитоши никак не ожидал, что встретит в переулке потерявшего сознание мальчика своего возраста. И уж точно он не ожидал, что ему придётся признаться, что он убил человека, но что поделаешь? Мальчик был странным, но не вызывал тревоги. Они оба делились тем, чем, как он уверен, ни один из них не хотел делиться, так что это тоже была странная ночь. Но он точно не ожидал, что заснёт в парке, всего в нескольких метрах от мальчика. Может, это было не так безумно, как неспособность умереть и убить кого-то, но это определённо было странно. Но даже несмотря на это, Хитоши обнаружил, что они не так уж сильно отличаются друг от друга. Возможно, было глупо предполагать, что они никогда не увидятся после той ночи. Примечания: момент сближения шинсо и идзуку????? к тому же это было сделано в спешке, так что извините, что так коротко :(( но я надеюсь, вам понравится, потому что я не собиралась обновлять это на этой неделе D: я была так занята в последнее время с М.Б., а во вторник у меня фестиваль группы, так что это очень напряжённо, и мой преподаватель по группе может нас убить, если мы не справимся, так что, если я плохо выгляжу, прости меня, пожалуйста Глава 11: Я спрыгну с высокого края ада / И окунусь в его волны. Краткие сведения: я чуть не сделал идзуку хс на глазах у айзавы :p Примечания: Жизнь несправедлива, убей себя или смирись с этим. (Дополнительные примечания приведены в конце главы.) Текст главы Изуку всегда знал, что он снова может оказаться в таком положении: ноги опасно свисают с края здания, а взгляд прикован к завораживающим звёздам. Может быть, дело в том, как ветер обдувает его лицо, загоняя кислород в лёгкие, но в то же время затрудняя этот процесс. Может быть, дело в том, как свобода щекочет его ноги и целует кожу в безопасности смерти. В возможности соскользнуть с края, поддавшись мучительной тьме. Боль утихает, только когда он чувствует прикосновение самой Смерти. Он дышит, наблюдая, как его дыхание вырывается наружу сквозь облако тонкого дыма. Это не тот дым, который вырывается из смятой сигареты, это что-то, что вьётся вокруг его лица, когда ветер подгоняет его к нему. Изуку почти назвал бы это красивым. Гакуран, который он носит, плотно облегает его руки. Это старая форма, но она самая неповреждённая из всех, что у него есть. Он натягивает чёрные, испачканные рукава и переодевается. На мгновение под кожей у него всё сжимается, а потом всё проходит, оставляя лишь тихое воспоминание. Изуку задаётся вопросом, не был ли он всего лишь тихим воспоминанием. Кем-то, кого ты вспоминаешь, когда слышишь его имя, но никогда не можешь вспомнить его голос или лицо. Только его существование. Он даже не уверен, что кто-то помнит его имя. Тогда, может быть, он ничто. Не тихое воспоминание, возможно, его вообще трудно назвать воспоминанием. Он уверен, что когда он умрет, люди, высекающие надпись на его надгробии, остановятся, внезапно потеряв дар речи. Его имя ускользнет из их памяти, дата его рождения будет давно забыта, и ничего никогда не будет записано. Просто гладкая каменная плита, ожидающая того, чтобы быть потерянной для истории. До Изуку доносятся шаги, вырывая его из оцепенения, в котором он пребывал. Он не оборачивается, но по тому, как дрожат его руки, можно понять, что он знает о присутствии кого-то позади него. Он начинает переступать с ноги на ногу, чувствуя, как усталость сковывает его. Движения его замедленны. — Мидория, — приветствует его мужчина, стоящий позади. Изуку сразу же узнаёт голос Айзавы. Изуку оглядывается и видит, как взгляд Айзавы скользит по его рюкзаку, по тому месту рядом с ним, где не хватает пары ярких красных туфель. Он видит, как плечи Айзавы расслабляются. “ Айзава, ” грубовато приветствует Изуку в ответ. В его глазах застыли слезы, и он уверен, что Айзава услышал это по его голосу. Может быть, он может представить, как звучали рыдания Изуку. Мужчина, о котором идёт речь, делает несколько шагов вперёд. Изуку кладёт руки на колени, поворачивается и поправляет испачканные рукава. От этого движения у него болят запястья, к чему он уже привык. Он ожидает, что в его душе вспыхнет стыд, сжигая его плоть так сильно, что она потечёт, как лава. Но этого не происходит. Вместо этого его накрывает странное чувство пустоты, словно летняя волна, но его тело всё ещё холодное. Он не уверен, что когда-нибудь снова согреется. Мёртвые никогда не бывают тёплыми. Айзава садится рядом с Изуку, черные армейские ботинки стучат по кирпичу здания, на крыше которого они сидят. Мужчина вытягивает ногу и упирается локтем в колено, как будто летняя волна накрыла и его. Однако эта волна казалась чем-то более спокойным, наполненным ракушками, которые исполняли желания людей. Изуку не думает, что какая-либо волна когда-либо дарила ему ракушки. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Айзава, нарушая молчание, которое они неосознанно создали. Изуку замолкает. — Коротаю время, — отвечает он тихо, как шепотом, но Айзава его слышит. Он снова теребит рукава, поймав взгляд Айзавы. — Тебе холодно? — спрашивает Айзава, отводя взгляд и глядя на ночное небо. Изуку смотрит вниз, на улицы. — Мне всегда холодно. — Изуку вспоминает, как прыгнул с крыши. Он помнит кровь, своё изуродованное и разорванное тело, боль, которая пронзила его насквозь. Как ни странно, он жаждет этого. — А ты? “ Я уже привык к холоду. Между ними снова воцаряется тишина. Ветер колышет волосы Изуку, едва шевеля его спутанные кудри. Волосы Айзавы разлетаются в стороны. Айзава опускает взгляд на рукава Изуку. “ У тебя кровь, - говорит он голосом, не изображающим ничего, кроме безразличия. Изуку иногда задается вопросом, действительно ли тон его голоса - это просто принятие. Изуку кивает, и от этого движения у него кружится голова. Он моргает, борясь с подступающей тошнотой, и сглатывает желчь, скопившуюся в горле. Он кашляет, чувствуя, как желудочная кислота обжигает язык. На этот раз Айзава поворачивается к нему, закидывает ногу на небольшой выступ здания и протягивает руку ладонью вверх. — Можно мне посмотреть? Изуку отшатывается, его разум на мгновение отключается. Его замешательство быстро превращается в нерешительность, прежде чем он вытягивает руку ладонью вверх. Он не вложил его в ждущие руки Айзавы, ощущение прикосновения плоти к его коже, прикрытой или нет, заставило его покрыться мурашками. Айзава начинает медленно закатывать рукава, стараясь не прикасаться к коже Изуку. Изуку продолжает настороженно наблюдать. И когда весь рукав закатан до локтя, Изуку действительно видит, какой вред он себе причинил. Его кожу покрывают красные, воспалённые полосы, некоторые из них всё ещё кровоточат, другие уже засохли, и корка из запекшейся крови удерживает кровь в его теле. Но даже когда его раны были на виду, лицо Айзавы не менялось. Оно не выражало ни отвращения, ни гнева. В его глазах не было ни капли жалости, и Изуку почувствовал, что больше не напряжён так, как раньше. Айзава лезет в один из своих карманов, который Изуку не заметил. К его удивлению, он достаёт рулон марли. Бинты разворачиваются неровно, скручиваются и сворачиваются в неаккуратный комок. Мужчина начинает распутывать клубок марли, постоянно поглядывая на Изуку. Изуку почти не смотрит на него, предпочитая смотреть в небо, как он делал это в первый раз. Как делал Айзава. Странно, что, когда ты так открыт бескрайнему ночному небу, ты предпочитаешь смотреть вверх, а не вниз. Изуку считает звёзды, представляя себя одной из них, танцующей в ночном небе, тихо горящей и сияющей, пока он наблюдает за людьми внизу. Может быть, Смерть подарит ему звезду, чтобы он мог вспоминать о спокойствии, которое всегда дарила ему каждая из них. Айзава прикладывает марлю к его руке и начинает плотно оборачивать ею открытые и заживающие раны. “ Причинять боль - это нормально, - шепчет мужчина. Изуку замирает, его взгляд прикован к одной из самых красивых звезд. “Причинять боль - это нормально”, - повторяет он, как будто эти слова - нечто такое, чем он глубоко дорожит. Затем Айзава смотрит на него, возвращая взгляд Изуку на землю. — Не заблудись, — говорит он более твёрдым голосом. Айзава снова поднимает взгляд. — Не заблудись среди звёзд. Хрупкое тело Изуку начинает трястись, слезы, о которых он и не подозревал, наполняют его глаза, стекая по щекам. “ Я не буду, ” отвечает он, рыдания превращают его речь в мокрое месиво. Он делает глубокий вдох, задерживая кислород в лёгких, прежде чем выдохнуть его через рот. — Я не буду. После этого они не разговаривают. Айзава заканчивает перевязывать порезы на его руке, встаёт и протягивает руку Изуку. Тот берёт её, не чувствуя отвращения, которое, как он думал, должен был почувствовать. Айзава идёт за ним до самого дома, не отставая и не опережая. Изуку смотрит в землю, не поднимая глаз на звёзды, не любуясь их красотой, которая внезапно превратилась в пепел. Звезды, казалось, танцевали перед его глазами каждый раз, когда он моргал, запечатлеваясь в его глазах. Запечатлелись в его памяти. Но танец начал сбиваться, он больше не казался таким чудесным, прекрасным, а теперь стал тихим, бурлящим. Изуку спотыкается, чувствуя древнюю усталость в своих костях. Его глаза опускаются, придавленные грузом, который лёг ему на плечи. Айзава ловит его, прежде чем он падает на улицу. Он знает, что дорога будет неблизкой. Здание, которое он выбрал, находилось почти в часе ходьбы от его дома. — Ты когда-нибудь встречался со Смертью? — спрашивает Изуку, выпаливая вопрос с тихим хрипом. Он вспоминает, как несколько месяцев назад задавал Айзаве тот же вопрос. Он уткнулся лбом в землю, гравий впивался в кожу, а на губах вертелся миллион просьб. Тогда он был в отчаянии, и от этого вопроса под кожей у него появлялись крошечные кратеры, на которые он так и не получил ответа. Но на этот раз он больше не в отчаянии. Только устал. Боже, как же он устал. Айзава хмыкает, хмуря брови, прежде чем разгладить лицо, хотя морщины на его лбу и прищуренные глаза никогда не меняются. “Нет”, - отвечает он коротко и честно. “А ты?” Дрожа, Изуку обхватывает себя руками. “ Да, ” отвечает он твердым и хриплым голосом, его язык действительно кровоточит, как открытая рана. Он сглатывает. Айзава больше ничего не говорит, но Изуку, кажется, не может заставить себя закрыть рот, а его глаза сияют болезненным восхищением. — Она прекрасна, — выдыхает Изуку, его голос звучит тихо, а глаза полны удивления. — И её прикосновение — это прикосновение сотен, как будто миллион призраков коснулся твоей кожи. Но не в плохом смысле — никогда не в плохом смысле. Мужчина ничего не говорит, Изуку продолжает бессвязно болтать. «И её голос; он такой прекрасный. Он похож на аккорды виолончели, сплетающиеся в мрачную, сладкую гармонию. Я бы хотел, чтобы она говорила со мной вечно», — а затем он бормочет: «Если она — вечная смерть, то я не хочу жить». Он не уверен, что Айзава услышал последнюю часть его слов, но единственное, что он заметил, — это то, что Айзава снова нахмурился. — Ты когда-нибудь встречал Жизнь? — спрашивает Айзава, замедляя шаг, когда слова слетают с его губ. Изуку качает головой. — Я никогда её не видел, — начинает Айзава, и в его голосе слышится низкий гул. — Но ты можешь её почувствовать. Она — земля под твоими ногами, музыка в твоих ушах, смех в твоей груди. Она повсюду, она живёт миллионами жизней через нас, учась развивать человеческую жизнь. Изуку замолкает, никогда не думая о Жизни в таком ключе. На самом деле он никогда не думал о ней. Он всегда был слишком сосредоточен на Смерти, божестве, которое его спасло. «Не позволяй Смерти затмить тебя, — шепчет Айзава, и обрывки воспоминаний соскальзывают с его губ, прежде чем унестись прочь. — Жизнь тоже нужно ценить». — Тогда почему это больно? — тихо спрашивает Изуку. Как будто ему снова пять лет, и он защищает обиженного мальчика от более крупного. Защищает попавшую в беду девушку, ломая себя, кусочек за кусочком. «Жизнь никогда не бывает жестокой. Как только вы поймёте её, вы сможете принять её». “Ты понимаешь ее, Айзава?” — Нет, — отвечает мужчина, о котором идёт речь. — Нет, и я не думаю, что когда-нибудь буду. Айзава подходит к двери Изуку и поднимает кулак, чтобы вежливо постучать по потрескивающему дереву. Ответа нет, но Изуку просто толкает дверь и смотрит, как она распахивается на петлях. Он заходит внутрь, снимая с ног носками своих громких красных туфель. Он пытается отогнать воспоминания о том, как всего несколько часов назад совершал это действие, прежде чем передумает. Возможно, если бы Айзава увидел обувь, выстроенную в ряд на крыше, он отреагировал бы по-другому, более настойчиво и обеспокоенно. Изуку задумывается над этим и морщит лицо. Нет, решает он, он не хотел, чтобы Айзава вел себя по-другому. Возможно, все, что ему было нужно в тот момент, - это чтобы кто-то понял, не смотрел на него с беспокойством или гневом. Мужчина все еще стоял снаружи, перед дверью. Но как только Изуку поднял взгляд, Айзава уже медленно удалялся, пока не оборачиваясь. В его взгляде читается нерешительность. — Не заблудись, — говорит он, глядя прямо на Изуку, встречаясь с ним взглядом. — Береги себя. Затем он разворачивается и уходит из опустевшего дома Изуку. Он закрывает дверь, идёт в свою спальню, не обращая внимания на многочисленные окна, в которые льётся лунный свет, и падает на матрас. Он не видит снов. Примечания: итак, я хотел выложить это пораньше, потому что мне было стыдно за то, что я не загрузил следующую слабость. поэтому я выложил это. потому что хотел. изначально я собирался сделать так, чтобы Изуку соскользнул с края, глядя в глаза Айзаве, но решил не делать этого, просто потому что это не вписывалось в то, что я написал в четверг. теперь я буду разглагольствовать, извините :((( Итак, когда я только начинала писать этот фанфик, я была в очень подавленном состоянии и ужасно себя чувствовала. Поэтому я написала о персонаже из дурацкого шоу, вложив частичку себя в каждого персонажа. Это было сделано для того, чтобы я могла исцелиться вместе с Изуку, помочь себе в этом пути к выздоровлению, который я прохожу в одиночку. Затем всё снова стало плохо, и я потеряла себя. У меня всегда было слабое сердце, поэтому я собиралась сделать этот конец счастливым, но я не думаю, что это так работает. Моя жизнь ещё не закончилась, и моя судьба ещё не решена. Поэтому я не буду притворяться, что у всех историй счастливый конец. Но у меня всё ещё слабое сердце и куча злобы, поэтому я не заставлю Изуку убить себя и остаться таким. Я какое-то время подумывала об этом. Так что, скорее всего, это будет открытый финал. я не знаю, зачем я это объясняю, наверное, просто хочу поболтать. если вы не дочитали до конца (я не дочитал), то, скорее всего, это будет открытый финал. :DDD Глава 12: Хотя дьяволы вопят, а горящие цепи / Могут пробудить давние сожаления; Краткие сведения: дружба даби и тоги?? исцеляет ли это??? Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Айзава смотрит на Изуку, его обычно проницательные глаза опущены, хотя мужчина не выглядит физически уставшим. Изуку проглатывает пережёванную пищу, которая скользит у него во рту, оставляя на языке привкус пепла. Он заставляет себя откусить ещё раз, на этот раз меньше. Айзава не отводит взгляда. Он слегка наклоняется вперёд, а Изуку отодвигается назад. Мягкие подушки, кажется, превращаются в кирпичи под его хрупкой спиной. На этот раз он сглатывает более резко, слегка поперхнувшись. — Ты ведь линчеватель, да? — обвиняет Айзава, сохраняя спокойствие, несмотря на свои слова. Изуку не реагирует, его лицо неподвижно, как вода. На самом деле он никогда не считал себя линчевателем. Но он не спал допоздна, бегал по улицам, чувствуя, как Смерть хватает его за руки, уже как минимум три месяца. Никто не называет его по имени, и он никогда не называет себя. Он не раз сталкивался с Гипносом, и они оба никогда не упоминают о том, что говорили друг другу в прошлом. Изуку наклоняет голову, его голос звучит так же глухо, как и его грудь. «Мститель — это сложный термин». — Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду, — говорит Айзава, складывая руки на груди и откидываясь назад, как и Изуку, но более расслабленно. Его плечи не напряжены, не вздымаются к ушам. Его кулаки не сжимаются в воздухе. Кровь не хлещет из его языка, когда он впивается зубами в извивающийся орган. Кислород поступает в его лёгкие и выходит из них так легко, как будто это самая простая вещь на свете. — Вы не можете меня арестовать, — шепчет Изуку, чувствуя во рту привкус крови. Он берёт кофе, который Айзава купил ему, хотя он и не просил, и делает глоток. Это обжигает, даже если напиток холодный. Он попадает на открытые раны, просачиваясь в каждую выемку. Он сдерживает дрожь. — Я никогда не использую причуду. Я официально зарегистрирован как человек без причуд, и вы ничего не можете сделать, — выпалил Изуку, поставив чашку обратно на стол, разделяющий их. Айзава продолжает смотреть на него. — Что ты этим хочешь сказать? — спрашивает Айзава, наклонив голову набок. Дыхание Изуку учащается, а пульс подскакивает. Ни то, ни другое не заметно. Деку прищуривается. — Я не обязан предоставлять вам эту информацию, — говорит он, притворяясь уверенным, но он уверен, что Айзава видит его насквозь. Видит, как Деку держится: как подстреленный олень, стоящий на четырёх дрожащих ногах, с кровью, пятящей его шкуру. Просто ещё одна голова, которую нужно повесить на стену охотников. «Люди, которых вы обращаете в полицию, явно демонстрируют признаки использования причуд, так что, если вы не объясните, то да, я могу вас арестовать». Кошка запрыгивает на колени Айзавы, и мужчина гладит её по спине, перебирая густой чёрный мех. Изуку оглядывается, и по его коже, словно льдинка, пробегает дрожь. Он вздрагивает и качает головой. — Не здесь, — шепчет он. — Не сейчас. — Тогда где? Когда? — Айзава приподнимает бровь. — Ты никогда не будешь готов. Жизнь устроена странным образом. Так когда бы ты хотел поговорить об этом? Никогда? Так не бывает, — протягивает он, пристально глядя на Изуку. — Это не причуда, — выдавливает из себя Изуку, его язык пересох и сморщился. — Я… я не знаю, как это объяснить. — Попробуй, — говорит Айзава, почесывая кота за ухом. “Я не могу умереть”, - говорит он, слова срываются с его губ, оставляя боль в груди. Пустота, как будто эти слова были единственным, что хранилось внутри, просто для того, чтобы быть выброшенным наружу. Его глаза впились в стол. Глаза Айзавы лишь слегка расширились, рот приоткрылся, брови нахмурились. Изуку продолжает. «И я встретил Смерть, и она не жестока, и она не порочна, и она не причиняет боли. Но она не даёт мне умереть, просто держит меня, будь она большой или маленькой. Иногда она берёт меня за руки, даруя мне силу, которой я никогда не видел. Она позволяет им соскользнуть с моих рук, покрывая другие льдом». Изуку делает судорожный вдох, впиваясь ногтями в ладони. Он не видит Айзаву из-за размытого зрения, его глаза то фокусируются, то теряют фокус. Он не чувствует тяжести своих конечностей, не ощущает груза на своих плечах, пока слова слетают с его языка, некоторые из них невнятно и неуклюже сливаются друг с другом. Он ничего не чувствует, не понимает, что говорит. Ему кажется, что он где-то очень-очень далеко. Он представляет себя в настоящем лесу, где щебечут птицы, в кустах шуршат животные, а цивилизация находится за много миль от него. И Изуку там, он сидит, свесив ноги с ветки дерева, рядом со стволом. Он высоко, смотрит вниз на прекрасные поля. Но потом ничего не происходит, и Изуку остаётся только смотреть на Айзаву, а кислород отказывается наполнять его лёгкие. Он задыхается и отшатывается, когда мужчина пытается схватить его за руку. Пытается вернуть его в реальность, на Землю, которая так его ненавидит. Когда его взгляд наконец фокусируется, Изуку чувствует, как стыд пронзает его тело. На языке у него вертится извинение, но ничего не выходит. Он смотрит на Айзаву, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Глаза жгут слёзы, но он моргает, чтобы их смахнуть. Он закрывает глаза, не обращая внимания на цветные вспышки, мелькающие перед глазами, и с силой вдыхает. Это кажется неправильным, но он продолжает, отказываясь признавать отвращение, зарождающееся у него внутри. Он делает ещё один вдох, открывает глаза и заставляет себя расслабиться. Проходит ещё две минуты, прежде чем он может нормально дышать. Айзава молчит, скептически глядя на то, как Изуку успокаивается. «Я никогда не собирался тебя арестовывать, парень, — говорит он, протягивая ему купленный кофе. — Иди домой и отдохни». Изуку медленно встает, каждое движение кажется роботизированным. Он игнорирует Айзаву, когда тот выходит из кафе, кошки кружат у его ног. Он медленно идёт домой, его шаги эхом разносятся по пустым улицам. Он не идёт домой. Его пальцы в крови и покрыты смолой, когда он взбирается на толстую ветку. Он садится рядом с массивным стволом, глядя на зелёные верхушки деревьев поменьше. Окружающая его пышная растительность тихо поёт, птицы свистят наверху. Здесь Изуку не чувствует себя таким незначительным. Тоя не знает, что и думать о стоящей перед ним блондинке. Кровь заливает её одежду, окрашивает волосы, запекается и шелушится на коже. Но она улыбается, обнажая острые клыки, почти угрожающе. Её глаза горят безумным жёлтым огнём, она смотрит на него, как обезумевшее животное. Кровь стекает с её зубов, капает с языка. Она протягивает руку. — Я Химико Тога! — восклицает она, наклоняясь вперёд и упирая руки в бока. Она выпячивает нижнюю губу. — А ты кто? — Даби, — хрипит он, его голос грубый, как пепел, сажа поднимается по горлу, оседает в лёгких. Они стоят у входа в заброшенное здание и ждут. Он уверен, что эта группа называется «Лига злодеев». Многие другие толпятся у здания в ожидании допроса. Тоя никогда особо не интересовался подобными глупыми группировками, но он уверен, что эта будет полезной. Она поможет ему приблизиться к его неизбежной цели: убить Энджи Тодороки. Это будет непросто, но он знает, что справится. ( А если нет, то он умрёт, пытаясь. ) Тога продолжает странно смотреть на него, как будто он какая-то аномалия, которую она не может понять. — Зачем ты здесь? — спрашивает она тихим, но всё таким же бодрым голосом. Она выпрямляется, игриво приподняв бровь. И когда Тойя не отвечает, она надувает губы. — Ну же! Ты можешь мне сказать. — Она протягивает свой окровавленный мизинец. — Клянусь! Он усмехается, качая головой. “ Я ни хрена не обязан тебе рассказывать, ” выдавливает он, его язык становится толстым и тяжелым во рту. Он никогда не избавится от вкуса пепла. Она просто продолжает ухмыляться, подбираясь всё ближе и ближе, как надоедливый, невежественный ребёнок, даже если её глаза не такие яркие, как у него. Внезапно она протягивает руку и хватает Тою за покрытую шрамами ладонь. Он вздрагивает, но не может высвободиться из её хватки. Его губы кривятся, когда он чувствует скользкую, но затвердевающую кровь на её ладони. Тога разворачивается, заставляя Тойю споткнуться, и убегает. Другие головорезы удивленно восклицают, когда Тога вытаскивает его из растущей толпы. Все его протесты быстро заглушаются нарастающим шумом вокруг них. Она смеётся, громко и заливисто. Этот смех наполняет уши Тойи, усиливая его замешательство. Она не отпускает его, выбегает на улицу, машины останавливаются, люди кричат. Она тащит его по переулкам, по парковкам, по чужим дворам. Она всё время смеётся и кричит что-то, чего Тоя не слышит из-за прилива крови к голове и стука сердца в ушах. И когда она останавливается, скользя ногами по грязи, Тою бросает вперед. Ее хватка - единственное, что не дает ему упасть лицом в землю внизу. Его дыхание вырывается из груди короткими рывками, едва ли можно назвать это стонами. Он вырывается из её объятий и, спотыкаясь, отходит в сторону. Она не смотрит на него. — Какого чёрта?! — он задыхается от кашля, сотрясающего его взъерошенное тело. — Что это было, чёрт возьми?! Тога резко поднимает на него взгляд и осмеливается выглядеть чуть-чуть смущённой. — Прости! Тойя просто смотрит на нее, взгляд становится недоверчивым, его челюсть отвисает, губы скривлены в оскале. “Прости‘? Я даже, блядь, не знаю тебя!” Слюна до краев набилась ему на зубы, он выплюнул ее на землю. «Ну, да ! Но одна птичка напела мне, что ты кое-кого знаешь. У него вьющиеся зелёные волосы, веснушки, он выглядит потрясающе, весь в крови! Знаешь его?» Ярость всё ещё застилает ему разум, погружая в пучину замешательства. — Я… что? — выдавливает он, впиваясь ладонями в колени. — От кого ты вообще это услышал? Тога скрещивает руки на груди, и на её губах появляется самодовольная ухмылка. «У меня есть свои способы!» Тоя лишь недоверчиво приподнимает бровь. Она закатывает глаза, физически сдуваясь. «Ну, может, вы просто слишком громко разговаривали». — Мы не были, — ворчит он, чувствуя, как горят икры. Она снова закатывает глаза. «Не моя вина, что вы оба идиоты не заметили меня! Мне просто нужно знать, где я могу его найти, разве это такой уж ужасный вопрос?» — Ты отвлекла меня от того, что могло бы мне помочь, так что да, это ужасный вопрос, — протягивает он, скрещивая руки на груди и глядя на неё прищуренными глазами. Странно спорить с кем-то, кто выглядит как подросток, но ещё страннее, когда этот подросток спрашивает о другом подростке, с которым он разговаривал ранее. Он вздыхает. — Откуда мне знать, где его искать? — спрашивает он, чувствуя, как опускаются его плечи, а в душе поселяется смирение. «Потому что ты говорила с ним раньше? Да !» — кричит Тога, театрально размахивая руками. “Похоже ли, что я знаю его? Я просто столкнулся с ним однажды. Какого черта мне знать, где живет этот парень? - спросил он, и на его лице появилось выражение полного недоумения. “Боже, ты бесполезен !” Тога падает на землю, грязь взлетает вверх и попадает ей в подбородок при падении. Грязь покрывала ее юбку, прилипая к волосам, когда она ложилась в нее. Тоя сжимает кулаки, прилагая все усилия, чтобы не обращать внимания на эти слова. — Не говори так, — усмехается он, выпрямляясь. Тога игнорирует его слова. Вместо этого девушка стонет, взмахивая руками и запутываясь в волосах. Её собранные в пучок волосы распустились и рассыпались по земле. Несколько мгновений стоит напряженная тишина, прежде чем Тога поднимает взгляд из-под своих пальцев. “ Ты действительно не знаешь, где он может быть? ” спрашивает она тихим и уверенным голосом. Как будто простой порыв воздуха мог разбить ее слова, как хрупкое стекло. Он пытается игнорировать ту часть себя, которая в каком-то смысле напоминает о Фуюми. Он уверен, что эти слова когда-то произносила его сестра, голос такой же, как у Тоги. Но она всегда была такой, никогда не плаксивой или громкой, как выразился Тога ранее. Так что сравнение было идиотским; то, о чем ему никогда не следовало думать. Тойя не должен даже думать о Фуюми. — Нет, не знаю, — он на мгновение замолкает, и в его голове мелькают образы юной девушки с белыми, как снег, волосами, в которых пляшут язычки пламени. Он стискивает зубы, чувствуя, как они скрипят, как кремень о железо. — Я… прости, малыш. Затем Тога пружинит, как свернутый клубок. Грязь, кажется, хочет удержать ее в Земле, но ей удается вырваться. — Что ж, — восклицает она, и к ней возвращается жизнь. — Тогда нам просто нужно его найти! Она встает, неловко сгибая колени, когда принимает вертикальное положение. Она спотыкается, слегка наклоняясь в сторону, прежде чем ей удается восстановить равновесие. Тойя не помогает, просто смотрит на ее борьбу. Она прыгает к нему, протягивая грязную руку. Он качает головой. — Я просто пойду за тобой. Она пожимает плечами, направляясь в ту сторону, откуда они пришли. “ Как вам будет угодно, ” говорит она, возвращаясь тем же путем, которым они пришли. Она тащится вперед, оставляя большие грязные следы, но Тойя только качает головой. Он идёт за ней, как и обещал. Он не совсем понимает почему. Почему он просто не развернулся и не убежал в противоположном направлении, чтобы никогда больше не видеть эту безумную девушку? Почему он просто не отказался и не посмотрел, как она уходит? Он не уверен и пока не хочет понимать, что им движет. Может быть, никогда не захочет. — Давай! — кричит Тога, срываясь на бег и инстинктивно хватая Тою за руку. Он стонет, отшатываясь в отвращении, когда её покрытая землёй рука хватает его за руку, и из-под их ладоней брызгает грязь. Он вырывает руку из её хватки, вытирает остатки содержимого о порванную рубашку и бежит рядом с ней. — Как кто-то может быть таким маленьким и таким быстрым? — бормочет он себе под нос низким, но нежным голосом. Он не думает об этом, не позволяет себе думать. Потому что если он задумается, то вспомнит мальчика с холодными белыми волосами, всегда готового побороться с ним в саду, всегда готового соревноваться с ним в глупых детских играх. Поэтому он отбрасывает воспоминания о девушке с тихой улыбкой и о парне с широкой ухмылкой. Тоя заставляет себя забыть. Примечания: вы, ребята, сумасшедшие. в прямом смысле сумасшедшие?? 2000 просмотров?? 100 лайков/????? ВЫ, РЕБЯТА, СУМАСШЕДШИЕ??? я правда не ожидал, что этому фику уделят столько внимания?? это безумие, вы, ребята, сумасшедшие. спасибо?? не знаю, что сказать 😭!!! Я очень надеюсь, что эта глава получилась хорошей, я написала её за две ночи, так что, наверное, она не самая лучшая. Но я была одержима чтением «Песни об Ахилле», так что можете ли вы меня винить? Я так долго ждала, когда смогу прочитать эту книгу, что это даже не смешно. я хотел развить персонажей Тойи и Тоги в этой главе, а также продолжить историю с Изуку. кстати, эта история не совсем о линчевателе, и я не планирую делать его главной темой — я просто подумал, что это поможет развить отношения Изуку и Айзавы. кроме того, у Тойи и Тоги почти братские отношения, но, очевидно, не совсем. мне кажется, я сделал Тою слишком доверчивым, но кому какое дело. у них не будет романтических отношений — ни у кого из них, потому что это отвратительно. давай перестанем общаться в этом чате. Эрасирмик — это круто, хотя я и трахаюсь с этим дерьмом. >:)) Глава 13: Их ужасные крики и пронзительные боли / Помогут мне забыть. Краткие сведения: я опубликовала !! кстати, если вы видели мою заметку, я написала эту главу за два часа, и, чёрт возьми, всё пошло не так, как я планировала. я написала это, чтобы справиться со своим горем, и, видимо, это делают лесбиянки.ура!! Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Жизнь помнит, когда она была подобна Смерти, разгневанная и скорбящая. Она помнит, какую ярость испытывала каждый раз, когда одно из ее творений падало, утаскиваемое Смертью. Когда Жизнь создала ее первое создание – прекрасного голубя с белыми шелковыми перьями и гладким клювом, – она чувствовала, как ее радость растет с каждым взмахом его крыльев. Эта радость быстро испарилась, как только она почувствовала присутствие Смерти. Её голубь, когда-то быстрый и красивый, стал медлительным и увядшим. Они прожили долгую, радостную жизнь, неся в себе гордость за Жизнь на протяжении всего своего пути. Но они не будут жить вечно. Никто из них не будет. Смерть обхватила маленькое существо руками, поморщившись от жалобного щебетания голубки. По лицу Жизни текли слёзы, пока она умоляла, выкрикивая каждую просьбу. Лицо Смерти исказилось от сожаления, но она всё равно подхватила голубку, прижала её к себе и отвернулась. Жизнь бежала за ней, но не могла догнать. Она упала на колени, ударяя кулаками по прозрачной воде под собой. Она купалась в жидкости, остро ощущая, насколько мокрой она становится. Но Жизнь привыкла к горю, которое она несёт с собой, и она молится о том, чтобы забыть времена своей юношеской глупости. Был только один случай, когда Жизнь была достаточно эгоистична, чтобы создать бессмертного. Она зачерпнула глину из-под озёрной воды, медленно и осторожно извлекая её. Она лепила часами, держа лицо существа в руках, поглаживая его щёки, создавая что-то новое. Смерть наблюдала за ней издалека, сидя в грязной воде и поджав под себя ноги. Она склонила голову набок и наблюдала. Раздавались тихие комментарии, но Жизнь была слишком сосредоточена, чтобы отвечать. “ Человек ,” — прошептала Жизнь, когда она закончила, и её руки были покрыты глиной. Отпечатки её пальцев были выгравированы на коже существа, навсегда свидетельствуя о её мастерстве. Смерть хлопнула в ладоши, но Жизнь заметила в её взгляде обиду. Взгляд Жизни метнулся к Смерти, на губах появилась усмешка, глаза широко распахнулись. «Ты не убьёшь её». Смерть прищурилась. — Ты же знаешь, что я не могу этого сделать, — возразила она, вставая. — Я не стану нарушать правила из-за твоего горя. Дыхание Жизни становилось всё более затруднённым. «Я не позволю тебе убить эту». Её взгляд смягчился. «Пожалуйста, Смерть, не убивай эту». — Ты будешь мне обязана, — прошептала Смерть, боясь, что её услышат, даже если рядом никого не было. — Да, я так и сделаю, — сказала Лайф, и от облегчения её слова прозвучали поспешно, но она говорила искренне. Смерть протянула руку, ожидая рукопожатия. Жизнь подошла, остановилась там, где мутное встречается с чистым, и протянула руку, чтобы пожать руку Смерти. Когда их руки задрожали, Жизнь заплакала. Она заплакала и упала вперёд, прямо в объятия Смерти. Она держалась, не переступая черту, которую они поклялись никогда не пересекать. Смерть погладила её по спине, положив руку поверх руки Жизни, держась за другую в момент её уязвимости. “ Спасибо тебе, ” прошептала Лайф, ее рыдания затихли. Смерть улыбнулась Жизни в волосы. “Ты всегда знаешь, как меня убедить”, - сказала она, и Жизнь захихикала, ее голос был влажным, но легким. Теперь Жизнь смотрит на Смерть и видит себя в молодости, плачущую по людям, которых она создаёт только для того, чтобы они умирали. Людей, которых она создаёт только для того, чтобы они страдали. Людей, которых она создаёт только для того, чтобы они ожесточились. “Разве ты не помнишь, что случилось с Первым?” Спрашивает Жизнь нежным тоном, когда она протягивает руку, чтобы взять руки Смерти в свои. Другая позволяет ей, тая от прикосновения. Жизнь улыбается, глаза полны горя, которое она всегда несла в себе. Она знает, что Смерть несет то же самое. В этом отношении они похожи. — Да, — отвечает Смерть хриплым и тихим голосом. — Но, в отличие от Первого, мальчик не бессмертен. Он умрёт, но… не сейчас. “Ты нарушаешь правила”, - шутит Жизнь, улыбаясь, когда вспоминает их прошлое. Она знает, что шутка удалась, когда Смерть издает смешок, наконец поднимая на нее глаза. — Я не хочу, чтобы он не жил, — искренне отвечает Смерть, глядя Жизни в глаза. — Я хочу, чтобы он познал твою красоту. Я не хочу, чтобы он злился на тебя. «Он унаследовал твой гнев, — отвечает Жизнь. — Он всегда будет обижаться». — Нет, — Смерть качает головой. — Он добрый и научится любить тебя, как научилась я. — Но что, если он научится тебя ненавидеть? — спрашивает Лайф, наклоняя голову, и её взгляд становится мягким, а голос — тихим. Смерть колеблется, прежде чем прийти в себя. «Я была жестока с ним, я не ожидала, что он будет восхищаться мной». Она делает паузу. «Но я верю, что он простит меня. Его сердце доброе, даже если его кожа загрубела». Жизнь улыбается, наклоняясь вперёд. «Я надеюсь, что он любит тебя так же сильно, как я. Эмоции — такое запутанное понятие, но я знаю, что он обретёт знания, которые помогут ему их понять». Смерть приподнимает бровь. «Даже я не нашёл способа понять эмоции, неужели ты действительно ожидаешь, что он сможет?» — Ты создал его, и я уверена, что он способен на многое. Твоё творение всегда было особенным, в отличие от моего. “Ты создал бога”, - отвечает Смерть ровным голосом. Жизнь наклоняется ближе, дыхание опасно близко к губам Смерти. «Лучше всего учиться на ошибках». Смерть закатывает глаза и улыбается, закрывая небольшую дистанцию между ними, соприкасаясь губами. Жизнь смеётся над неуклюжим столкновением, чувствуя, как электричество наполняет её бессмертное сердце. Они прерываются, чтобы набрать воздуха в лёгкие, и на их лицах, как у глупых смертных, расплываются улыбки. Смерть смеётся, и Жизнь вторит ей. Они оба под кайфом от смертных эмоций, зная, что все их действия неправильны и осуждаются. Но в этот момент Жизнь не может заставить себя волноваться. В голове Жизни мелькает мысль, и она действует, повинуясь порыву, который затмевает все здравые мысли. Она сгибается в коленях, обнимая Смерть за живот и сцепляя руки у неё за спиной. Смерть вскрикивает от удивления, а Жизнь ухмыляется. Жизнь вращается, пальцы Смерти смешивают две разные воды. Они смешиваются, и даже когда они двое замечают это, они никогда не упоминают об этом. Она опускает Смерть в свою чистую воду и смотрит, как Смерть светится . Они оба восхищённо наблюдают, прекратив свои бездумные действия. Где-то гремит гром, сотрясая Землю. Яркое белое электричество обрушивается вниз, прекрасное во всех неправильных смыслах. Смерть смотрит на Жизнь, обвивает руками шею Жизни и снова прижимается к ней губами. Жизнь тает, чувствуя, как их души переплетаются, цепляясь друг за друга сквозь дыхание, вырывающееся из их губ. Мутная и прозрачная вода смешивается, объединяя оба элемента. Смерть размыкает их губы, и оба их зрачка становятся такими же большими, как луны. Она балансирует на одной ноге, а другая скользит по воде. Жизнь наблюдает за ней. — Мы нарушили правила, — говорит Лайф, широко раскрыв глаза, но на её влажных губах появляется улыбка. Глаза Смерти сверкают. «Я никогда не думал, что что-то настолько неправильное может быть таким правильным». — Я чувствую себя смертной, — признаётся Жизнь, скрещивая руки на груди. Смерть смеётся над её признанием. — Но мы не такие. Для богов не должно быть правил. Лайф наклоняет голову. — Нет, думаю, не стоит. — Вселенная в наших руках, — шепчет Смерть. — У других не так много власти, как у нас, Жизнь. Они не могут нас наказать, мы нужны им. “Мы нужны им”, - повторяет Жизнь. Внезапно на лице Смерти появляется самодовольная улыбка. Жизнь даже не успевает вскрикнуть, когда Смерть толкает её, и они обе падают в воду. Вода плещется вокруг них, заливая с ног до головы. Смерть хватает Жизнь за подбородок ладонями, её ноги по обе стороны от Жизни, заключая её в объятия. Смерть сидит на ногах Жизни, их одежды прилипли к коже. — Кажется, я влюблён в тебя, — шепчет Смерть так тихо, что Жизнь не уверена, что она вообще это сказала. Глаза Лайф расширяются. Она облизывает внезапно пересохшие губы. — Я думаю… я думаю, что тоже, — выдавливает она, запинаясь на каждом слове. Смерть наклоняет голову. «Ты прав, ты действительно ведёшь себя как влюблённый смертный. Это странно». Лайф хихикает и закатывает глаза. — Ты ведёшь себя так же. Смерть пожимает плечами, улыбается и снова целует Жизнь, и они оба начинают двигаться. Они погружаются в воду, чувствуя себя как дома благодаря теплу своих тел. Смерть никогда не чувствовала тепла, но Жизнь принесла тепло, которого, она уверена, никто никогда не испытывал. Жизнь чувствует, как их души переплетаются, кружатся вокруг друг друга, движутся вместе. Тепло никогда не угасает, оно всегда присутствует, и Жизнь уверена, что это их души, связанные воедино постоянным бурлящим чувством смертной любви, текущей по их божественным венам. Где-то вдалеке раскаты грома усиливаются, освещая поля и голые леса. От каждого удара молнии никогда не возникает пожар, только красивый треск электричества с небес. Люди и животные смотрят в небо, кто-то в ужасе, кто-то в изумлении. При каждом раскате грома из чьих-то глоток вырывается вздох. Это завораживает: удары молний. Насыщенный белый цвет с вкраплениями красного. Это почти как сияние, озаряющее Землю чем-то, что никогда не смогла бы создать матушка-природа. “Зуес недоволен”, - шепчутся некоторые. “Как жестоко!” - восклицают некоторые. Это загадка, которую учёные не могут объяснить, глядя на многочисленные вспышки молний. Они продолжаются, и солнце скрывается за облаками, погружая Землю во тьму. «Конец времён», — шепчут люди друг другу дрожащими голосами, вступая в сговор. Некоторые смеются над намёком, а другие в ужасе плачут. Конец времён, нет, это не конец времён. — Я надеюсь, что это никогда не закончится, — говорит Лайф, задыхаясь, и на её лице появляется глупая улыбка. Изуку смотрит на небо, нахмурив брови, и видит, как по небу проносятся яркие вспышки, сопровождаемые грохотом. Но даже когда его охватывает тревога, ему трудно отвести взгляд. Это прекрасно, то, что наполняет небо. Облака всё ещё пушистые и светлые, а не тёмные и мрачные, как обычно при грозе. Капли дождя не падают с неба, как ожидает Изуку. Опасная погода нависает над ним, кажется, бесконечно. Но Изуку обнаруживает, что на самом деле не хочет, чтобы она заканчивалась. Он хочет, чтобы гром и молнии продолжались, освещали небо своими яростными раскатами. Каждая вспышка подобна метеориту, летящему прямо на Землю, но он не чувствует страха, который должен был бы возникнуть из-за сходства. Каждая вспышка делает его сердце легче, как будто мир создал каждую молнию специально для него. Специально для того, чтобы он мог смотреть и восхищаться. Мимо проходит мужчина, его взгляд падает на распростёртое на тротуаре тело Изуку. — Тебе правда стоит вернуться домой, парень. Люди говорят, что наступает конец света, — говорит мужчина, останавливаясь и прислоняясь к стене переулка. Изуку едва смотрит на мужчину. — Это не конец света, — хрипло произносит он. — Это начало после конца. Примечания: Как я уже говорила, это было сделано за два часа, так что, наверное, не очень хорошо. Моя собака умерла в пятницу, и я наконец-то нашла достаточно мотивации, чтобы закончить эту главу. Она должна была быть немного тревожной, но... она как будто ускользнула от меня. Так что, да, лесбиянки!! Извините, что эта глава короткая и не посвящена Изуку. Я собиралась написать немного о жизни и смерти, а затем сцену терапии, но... вы, ребята, лесбиянки. ооочень, я думаю, это победа. Глава 14: Да! Я готов провести бесконечные ночи / На этом огненном ложе! Краткие сведения: ИЗВИНИТЕ, ЧТО ТАК ПОЗДНО!!! в любом случае.. пух?? Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Прошел месяц с тех пор, как Изуку умер в последний раз. Осознание приходит в образе птицы. Прекрасный голубь, взмахивая крыльями, парит в утреннем небе, солнце едва поднялось над горизонтом. Его белые крылья, такие чистые, такие полные жизни, парят в небе. Цепи гравитации, которые удерживали его на Земле, разорвались, позволив ему свободно парить в небесах. И когда он поднял взгляд, скользнув глазами по чертам птицы, к нему пришло осознание. Как будто кто-то дал ему пощёчину, быстро и резко, и он почувствовал боль только потом. Он позволил ему впитаться в кожу, проникнуть в поры. И вместо того, чтобы чувствовать сжатие легких, ограничивающее поток воздуха, он почувствовал, как они раскрываются, приветствуя приток кислорода. Он вздохнул, расправив плечи, устремив взгляд на голубя, летящего над ним, над всем миром. Его хватка на подоконнике ослабевает, пальцы соскальзывают с потрескивающего дерева, и щепки угрожают вонзиться в кожу. Его глаза сухие, даже когда он ожидает, что они увлажнятся. Его руки не дрожат, и впервые он чувствует умиротворение. Изуку вспоминает ту ночь, когда он стоял на крыше, медленно приближаясь к краю. Каким крошечным он себя чувствовал, как свободно воздух входил в его лёгкие на такой высоте. Тогда он тоже чувствовал умиротворение: смерть висела над его головой, как приз, о котором он мечтал. Так близко, но так требовательно. Однако этот мир совсем не похож на тот. Это то, чем ему не нужно жертвовать. Это то, что он может держать в своих руках, не боясь, что это отнимут. Смерть была сопряжена с расходами, но Жизнь была бесплатной, и каждый мог её обрести. И с этой мыслью Изуку почувствовал, что только что избавился от смертельной болезни. С его плеч свалился груз, в глазах появился блеск, жизнь стала worth living. Он вышел из своей комнаты, его шаги и движения казались механическими, потому что он был погружён в свои мысли. Он прошёл мимо кухни, даже не взглянув на ножи. Он остановился перед дверью, ведущей на улицу, и без колебаний распахнул её, ветер взъерошил его волосы. Изуку выходит, ступая босыми ногами на мокрую траву. Под ногами хлюпает грязь, капли воды прилипают к коже. Мимо него проносятся насекомые, но он не обращает на них внимания. Небо намного красивее, когда оно перед тобой, когда ты видишь только его. Цвета восходящего солнца смешиваются, как акварельные краски, а облака медленно проплывают мимо. Мимо пролетают птицы, окутывая его своим образом. Он дышит, представляя себя беззаботным существом, всегда парящим высоко в небе, всегда тоскующим по небу, по ветру, шуршащему в его перьях. Он помнит, как молнии ударяли в небо, угрожая Земле своими электрическими разрядами. Птицы не улетали с неба, паря над ним без тени страха. Теперь он знает, что птицы не чувствовали угрозы, а радовались. Они знали, что удары молний не причинят им вреда. Каждый раскат грома не заставлял их вздрагивать, как людей. Они рассекали небо, кружась и переворачиваясь, словно атмосфера над ними была их собственной игровой площадкой. Позади него раздаётся скрип дерева, и Изуку резко оборачивается, тяжело дыша. На его лице появляется улыбка, которая не исчезает, когда он видит лицо своей матери. — Изуку? — зовёт она сонным голосом. — Пожалуйста, вернись в дом. Он кивнул, полностью развернувшись, чтобы вернуться в дом. Она отошла от двери, чтобы он мог войти, и продолжала смотреть на него даже после того, как он закрыл дверь. Она хватает его за руку. «Сегодня у тебя сеанс терапии, тебе нужно вернуться в постель». Изуку не вздрагивает, когда ее хватка усиливается. “ Хорошо, ” шепчет он легким голосом. Его мать улыбается его ответу. Он тащится обратно в свою комнату, его кожа краснеет от дуновения ветерка, проникающего через открытое окно. Изуку не закрывает его. Вместо этого он, спотыкаясь, возвращается в постель, внезапно чувствуя, как тяжесть, которую, как он думал, он сбросил, снова наваливается ему на плечи. Он падает, его тело борется со сном. Опасно , — подсказывает ему разум, шипя в ухо. Не спи, живи. Не спи и живи. Ты должен, иначе этот момент будет потерян для тебя. Вставай. Изуку дрожит, заставляя себя подняться, и упирается ладонями в матрас. Покой, который он ощущал раньше, мимолетен, ускользает между пальцами, как песок. Но он протягивает руку, собирая песчинки в ладони, действуя подобно умирающему. Изуку не засыпает, слова Инко стираются из его памяти. Ямагути смотрит на него с пугающе-любопытным выражением в глазах. Изуку вздрагивает от этого внимания, и в его голове мелькают образы красных сердитых глаз. Он сжимает кулаки, чувствуя, как кровь приливает к коже. Женщина, стоящая перед ним, наблюдает, ловя каждое его движение, словно он мышь, жертва, извивающаяся под взглядом хищника. На этот раз Инко нет в комнате, и из-за слишком длинного кресла он чувствует себя слишком уязвимым, ведь рядом нет никого, кто мог бы защитить его от пугающих, любопытных взглядов. Он опускает взгляд на пол и смотрит на ноги Ямагути. На ней каблуки, такие звонкие. В них не побегаешь, если только в крайнем случае. Они ещё и громкие, из-за чего почти невозможно замаскировать шаги под тихий стук по полу. — Как ты, Мидория? — спрашивает Ямагути мягким голосом, словно тихо уговаривая птицу, которая выводит свою наивную добычу на открытое место. — Хорошо, — хрипло отвечает Изуку. Он уверен, что Ямагути видит его настороженность, чувствует её своими слишком проницательными глазами и успокаивающим голосом. Сирена, размышляет он, находя забавным то, как учащается его пульс при этой мысли. Да, именно так, морское чудовище, вот кого напоминает Ямагути Изуку. Чудовище с прекрасным, но нечеловеческим лицом, ангельским голосом, которое всё ближе и ближе подманивает тебя к гибели под сладкий обманчивый шёпот невинных слов. Он не позволит увлечь себя в море, разум под покровом спокойствия жаждет бушующих волн океана. Он осознал угрозу и теперь может её предотвратить. — Просто отлично? — спрашивает она, вырывая Изуку из его мыслей. Он вздрагивает, вонзая ноготь глубже в кожу. — Ничего нового? Изуку прикусывает щёку, отгоняя мысли о побеге, отказываясь дышать, чтобы замедлить сердцебиение. Это помогает, и он перестаёт чувствовать, что его сердце вот-вот вырвется из грудной клетки. — Нет, — говорит он медленно, с трудом ворочая языком. — Ничего нового. Ямагути улыбается, и Изуку не знает, как реагировать. — Твоя мама рассказала мне, как нашла тебя на улице сегодня в пять утра. Всё в порядке? Он вздрагивает от этих воспоминаний, похожих на дуновение ветерка. — Я любовался видом, — говорит он, по-прежнему избегая смотреть Ямагути в глаза. Кажется, она не возражает. — Было красиво? — спрашивает она голосом, полным мягкого любопытства, настолько чуждого ему, что он замирает, и это незнакомое чувство ползёт по его коже, словно крошечные насекомые. — Я имею в виду вид. Тебе понравилось? Изуку кивает, стряхивая с себя жуков, ползающих по его неровной коже. — Я сделал, — шепчет он, поднимая взгляд к носу Ямагути. Он видит её глаза и понимает, что они больше не выглядят любопытными. Они кажутся заботливыми, как у Смерти, но более… человеческими . Не как у божества, восхищающегося своим творением, а как у человека, спокойно признающего существование другого. Тогда он ломается, совсем чуть-чуть, настолько незначительно, что Ямагути не замечает, как его душа разбивается вдребезги. Но её улыбка натянута, и он не уверен, что она этого не заметила. — Я тоже люблю встречать рассвет. Это нормально для тебя — выходить на улицу и встречать рассвет? Поджав губы, он наклоняет голову. — Это новое изобретение. — Вы испытываете стресс? — спрашивает Ямагути, и в её голосе слышится беспокойство. — Я знаю, что многочисленные нападения злодеев на Мусутафу могут вызывать сильный стресс. Да, злодей нападает в основном на Юэй, самую престижную академию героев во всей стране. Но в последнее время нападения переместились в город, в котором он находился, — Мусатафу. Он уверен, что их называют Лигой злодеев. Он качает головой. “ Нет, нет, ничего подобного, ” отвечает он дрожащим голосом. Слова играют у него на языке, как скрипка, быстро извлекающая только одну ноту. Ямагути не двигается. — Тогда что тебя беспокоит, Мидория? Вопрос кажется таким простым, таким прямым, что застаёт Изю врасплох. Что его беспокоит? Он обдумывает вопрос, просматривая каждую щель и углубление в поисках возможной лазейки, но ничего не находит. — Я… — он замолкает, не зная, что сказать дальше. — Я не знаю. Ямагути, кажется, не удивлён. — Что ты имеешь в виду, Мидория? — Я имею в виду, что это просто… Я чувствую, как будто в моей груди что-то болит, не проходит и не становится легче. Но мне кажется, что это часть меня, что это проникло в моё тело и никогда не уйдёт. Я не чувствую стресса; мне кажется, я вообще ничего не чувствую. Он отводит взгляд, и слёзы застилают ему глаза. «Как будто он высасывает из меня всё — всё, что я чувствую, всё, что я хочу запомнить». “Ты чувствуешь оцепенение?” Спрашивает Ямагучи, заменяя свой длинный, сложный ответ чем-то более простым. Слова Ямагучи всегда просты, никогда не бывают сложными, как у Изуку. Он все равно кивает. Она смотрит на него ещё мгновение, прежде чем опустить взгляд и выпрямиться. Изуку пытается повторить её движения, но у него не получается, потому что его конечности слишком тяжёлые, чтобы соответствовать его ноющему, пустому сердцу. Странно, что что-то настолько бесплотное может быть таким пустым. Может быть, оно наполнено всеми его горестями, запертыми так, что до них не дотянуться. Заперто в клетке, ключ от которой давно потерян. — Я думаю, что, возможно, онемение, которое ты чувствуешь, вызывает стресс, но ты просто не можешь его почувствовать. Звучит логично? Изуку не уверен. Он пожимает плечами, и они хрустят от этого движения. Ямагути молчит. Она наклоняется вперёд, ударяясь коленями о низкий кофейный столик, разделяющий их. — Как ты думаешь, сколько времени тебе понадобится, чтобы поправиться? Он вздрагивает и отшатывается, когда женщина наклоняется ближе, и её слова, острые, как мечи, отдаются эхом в его голове. Он открывает рот, словно рыба, ищущая крючок. — Вы можете ответить на этот вопрос? По-настоящему, честно, дайте мне ответ, который будет достаточно точным? — настаивает Ямагути, откидываясь на плюшевые подушки серого дивана позади неё. — Нет, — хрипло выдыхает он, и от одной этой мысли у него в горле встаёт ком. Её взгляд смягчается. «Никто не может, мы никогда не узнаем наверняка, когда всё наладится, когда мы наконец сможем подняться и залечить свои раны. Но мы можем попытаться . Изуку сглатывает, его горло скрипит. — Что, если этого будет недостаточно? «Иногда, — говорит она, — будет казаться, что всё началось заново, что вся твоя тяжёлая работа пошла прахом и ты вернулся к тому, с чего начал. Но даже когда это происходит, ты не можешь остановиться. Каждый день будет новым, со своими взлётами и падениями. Ты не тонешь, даже если кажется, что это так. Ты не потеряешься в волнах, если просто будешь барахтаться и пытаться». Она на мгновение замолкает, и её глубокие карие глаза встречаются с его взглядом. Они мягкие, несмотря на её резкие слова. — Я вижу, что ты пытаешься, но иногда, когда мы так теряемся, нам нужен кто-то, кто поможет вернуться на берег. Изуку кивает, впитывая каждое её слово, как будто это плот, а он — тонущий человек. Тогда Ямагути улыбается. «На этой неделе у меня есть для тебя домашнее задание, Мидория. Когда я увижу тебя в следующий раз, я хочу, чтобы ты подумал о ком-то, кто поможет тебе вернуться на берег. Когда мы встретимся снова, я хочу, чтобы ты назвал мне его имя. Ты сможешь это сделать?» — Да, — говорит он странно спокойным голосом. — Я могу это сделать. — Отлично! — восклицает Ямагути, вскакивая. Она замечает, что он отпрянул, но не комментирует это. — Ты оставайся здесь, а я пойду заберу твою мать. Затем она уходит. Деревянная дверь закрывается за ней, и Изуку остаётся один. Он тут же падает в обморок. Он растворяется в подушках под ним, его дыхание прерывистое и неровное. Слезы жгут его веки, но не падают. Он сжимает руку в кулак и ударяет им по бедру, чувствуя, как под кулаком дрожит кость. Он вздрагивает, губы его блестят от слюны. Он сглатывает, слюна прилипает к стенкам горла, как клей. Шмыгнув носом, он выпрямляется. Он расправляет плечи, встаёт и не обращает внимания на то, что спотыкается на покрытом ковром полу. Его налитые кровью глаза похожи на крошечные цветки лилии. Он слышит шаги неподалёку от комнаты, в которой живёт, поэтому трёт глаза, взъерошивает кудри, чтобы они упали на лоб и скрыли опухшие глаза. Входит Ямагучи, Инко, шаркая, следует за ней на несколько шагов. Она разговаривает с Инко, планируя их следующий сеанс, когда они закрывают за собой дверь. Инко кивает и соглашается со словами, которые вырываются из уст Ямагути, на её губах застыла усталая улыбка. В конце разговора они пожимают друг другу руки, и рукопожатие Ямагути намного крепче, чем у Инко, а улыбка Инко становится натянутой. Изуку и Инко выходят из комнаты и покидают здание. Свежий воздух обдувает их кожу, словно пот. — Тебе понравилось занятие? — спрашивает Инко, когда они идут к машине, которая находится всего в квартале от них. Он колеблется. “ Думаю, что да. Она улыбается в ответ, любяще, но без тепла. Он не уверен, что она вообще может быть тёплой. — Я рад. Пройдя три четверти пути, Инко смотрит на него и спрашивает: «О чём ты думаешь?» Он пожимает плечами, даже если это неправда. Он на мгновение открывает рот, чувствуя, как воздух обжигает его горло, когда он вдыхает. Он никогда не отвечает вслух. Он не говорит ей, что думает о кафе, которое находится всего в одном городе от них. Он не говорит ей, что думает о человеке, который всегда ждёт его с горячей едой. О человеке с рулоном марли и тихими словами. О человеке, который предупреждает его об опасности звёзд. Имя «Айзава Шота» вертится у него на языке, но он никогда не произносит его. Он прячет это имя в уголках своего разума, чтобы никогда не поделиться им с матерью, идущей рядом с ним. Примечания: ТАК СОЖАЛЕЮ, ЭТО ПУСТОТА, ПАРНИ :((((!!!!! мой режим сна был УЖАСНЫМ, так что я почти засыпал в любой момент бодрствования (ха-ха). кстати, я надеюсь, вам, ребята, понравится эта глава!! я знаю, что это не совсем пустота, но она ведёт к пустоте, понимаете? :D слушайте, я знаю, что осталось всего 5 глав, но мы приближаемся к исцелению. мы исцеляемся!! ДА!! УРА-УРА-УРА!!! :DD также я надеюсь, что у нас есть мысли о Ямагути, потому что это те мысли, которые помогают мне, но, очевидно, не всегда люди помогают себе таким образом. например, ментально. ну, знаете. я не знаю. в любом случае, титититити :)))!! Глава 15: Не думай, что рассказы об аде могут напугать / Меня, проклятого на земле! Краткие сведения: вохахахха Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Кацуки Бакуго был воплощением ярости. Горячий, красный гнев струился по его венам, проникая прямо в сердце. Это всё, что он знает, всё, что он чувствует. Но вслед за гневом приходит горе. Такое горе, которое давит на плечи, затуманивает разум и заставляет зубы источать яд, как у змеи. Его старая ведьма всегда носила в себе горе, отравляя воду в своей утробе, заражая своего сына. Он родился с грузом, который навсегда лёг на его плечи, с проклятием, которое всегда было у него на языке. Он родился злым, родился полным этого тяжёлого горя, которое не было его собственным. Когда Кацуки кричал о чувствах, которые были ему не свойственны, его отец вздыхал и говорил: «Твоя мама любит тебя, Кацуки. Теперь, когда ты родился, она кажется такой счастливой. Пожалуйста, не думай иначе». Он так многому научился у Ведьмы, но так малому — у своего отца. И когда он просыпается утром, его сердце пустое и жаждет знакомой ярости, которая наполнила бы его, он жалеет, что не унаследовал отцовскую мягкость. Мягкие, тихие слова, успокаивающие людей, как тёплое большое одеяло. Но Кацуки никогда не был нежным, никогда не был мягким. Он весь состоит из острых выступов, пронзающих плоть других, когда они подходят слишком близко. Его сердце обмотано колючей проволокой, острые шипы пронзают его всякий раз, когда он не осторожен; когда он подпускает кого-то слишком близко. Когда кто-то срывает с него маску дикого гнева, обнажая скрывающееся под ней постыдное горе. Старая ведьма научила его никогда не быть уязвимым, никогда не позволять людям видеть то, что скрыто за гневом, передающимся из поколения в поколение. Благодаря этому гневу и отсутствию уязвимости Кацуки всегда знал, что ему суждено стать великим. Выпускать на свободу ярость, которая терзает его, чувствуя, как она наполняет силой каждую его атаку. Кричать и вопить, свободно ругаясь посреди битвы. Всё было замечательно! Он сражался с настоящими злодеями. Он смог набраться опыта в этой сфере, а ведь он ещё даже не получил лицензию героя! Всё было прекрасно, пока мистер Айзава не начал смотреть на него иначе, чем на других одноклассников. Поначалу это было не очень заметно, но Кацуки вырос и научился оценивать эмоции и язык тела других людей. Поэтому, когда мистер Айзава попросил Кацуки остаться после уроков, он ожидал этого. Кацуки всегда знал, что его могут исключить из Юэя; он кровожадный, единственный ребёнок, которого они едва могут контролировать. Он подошёл к столу Айзавы, сутулясь и засунув руки в карманы. Галстук был ослаблен, а волосы не были уложены, как обычно, и торчали в разные стороны. “Что?” - выдавил он из себя, его голос был хриплым, а в горле першило от непрерывного крика. Айзава поднял бровь, быстро окинув взглядом внешность Кацуки, прежде чем вернуться к его лицу, сохраняя зрительный контакт. — Вы знаете, — медленно начал мужчина, — что в Юэе много наставников? Кацуки закатил глаза, перенеся вес на другую ногу. — Я не идиот, — усмехнулся он. — И вы знаете, что вы были самым преследуемым учеником во всей этой академии, верно? — Что ты, чёрт возьми, имеешь в виду? Ты называешь меня придурком? Конечно, я в курсе — см. предыдущее утверждение: я не грёбаный идиот. Айзава пристально посмотрел на него. — Я никогда этого не говорил. Я просто намекнул, что тебе будет лучше записаться на приём к одному из наших психологов. Это был очень травмирующий опыт для всех учеников, и все твои одноклассники согласились хотя бы на один сеанс. Ты единственный, кто этого не сделал. — Мне это не нужно. Я не такой чокнутый, как эти статисты, — сказал он, скривив губы в оскале, почти как животное, обнажающее зубы. Мужчина, стоявший перед ним, прищурился. «Ты не будешь так говорить о своих сверстниках, Бакуго. Ты не « одержимый », ты подросток, который пережил больше, чем некоторые юные герои. Тебя чуть не похитили, а это не то, что можно просто так взять и забыть». Кацуки наклоняет голову, его голос становится насмешливым, и он ухмыляется, словно чего-то добился. — Да? — выдавливает он, и его улыбка становится кислой. — Ну, я не слабак. Я справлюсь. — То, что ты можешь, не значит, что ты должен, — говорит Айзава, и в его взгляде появляется что-то похожее на понимание. Это заставляет Кацуки отпрянуть. Наступает тишина, и Кацуки пытается не думать о прошлом, о молодом зеленоволосом мальчике, о вонючем мужчине с тусклыми волосами или о кричащей женщине с острыми шипами вместо волос. Он сглатывает. — Заткнись. — Его голос звучит не так уверенно, как ему хотелось бы. Айзава протягивает ему лист бумаги. — Подумай об этом. Катсуки срывает бумагу со стола мужчины, его потные ладони почти промокают бумагу. Как только книга оказывается у него в руках, он выбегает из класса, уже зная, что опаздывает на следующий урок. И поздно ночью он записывается на приём к «Гончей», потому что правда о его постыдном прошлом жжёт ему горло. Химико впадает в отчаяние, и она уверена, что Даби это видит. Они ищут всего несколько дней, держась поближе друг к другу в заброшенных зданиях, чтобы холод не съел их заживо. Но сейчас суббота, и они заметили человека, которого так долго искали: Изуку Мидорию, одиноко сидящего в кабинке кошачьего кафе. За несколько минут до этого с мальчиком сидел мужчина, но Даби и Химико смотрели, как он уходил, шел по улице, разговаривая с кем-то по телефону. Они подождали несколько секунд, прежде чем Химико подпрыгнула в воздух и сразу же подбежала к двери кафе, как только мужчина скрылся из виду. Даби последовал за ней, хотя и не так энергично. Колокольчик над дверью кафе громко и противно звякнул, когда Химико открыла её. Мидория едва взглянул на них, когда они вошли, погружённый в свои мысли. Даби застонал, когда Химико схватила его за руку и потащила к столику, за которым сидел мальчик. Она бросилась на сиденье, ударившись боком о стену, и ей почти не удалось подавить вздрагивание. Мидория вздрогнул, глядя на нее широко раскрытыми глазами, в его изумрудной радужке на мгновение промелькнуло узнавание. Даби скользнула в кабинку следующей, и Химико почти почувствовала себя неловко, наблюдая, как Мидория все больше и больше запутывается. — Привет! — воскликнула Химико, вскинув руку и помахав ею. Рука болезненно болталась из стороны в сторону, но она не обращала на это внимания. — Я Химико Тога, и я тебя убила. Помнишь? Даби бледнеет, сидя рядом с ней, и тихо бормочет: « Что? » Она не обращает на него внимания и широко улыбается Мидории. Он кивает, сложив руки на коленях. — Да, я помню. Мидория смотрит на Даби, и одна из его бровей дёргается. — Даби, — ворчит мужчина, которого спрашивают, откидываясь назад и закидывая руки за голову. Взгляд Мидории возвращается к Химко, и он, наконец, приподнимает подергивающуюся бровь. “Тебе что-нибудь нужно?” спрашивает он настороженно. Химико упирает руки в бока, задевая при этом Даби локтями. Она не обращает внимания на его ворчание и ругательства. — Мы хотим быть друзьями! Её слова рикошетом отскакивают от стен кафе, и единственным ответом ей служит тишина. Даби откашливается. — «Мы»? — переспрашивает он, полностью поворачиваясь лицом к Химико. Она бросает на него взгляд. «Да, мы. Я что, заикалась?» В ответ он лишь закатывает глаза и скрещивает руки на груди, как капризный ребёнок. Она фыркает. Глядя вперёд, Мидория, кажется, не может подобрать слов. — Я… прости, ты хочешь быть друзьями ? Услышав его тон, Химико надувает губы, пытаясь справиться с болью в груди, вызванной его словами. «Да, друзья . Разве нет?» “Мы всегда можем просто выследить тебя снова”, - вставляет Даби, кряхтя от пинка, который он получает из-под стола от Химико. Она сердито смотрит на него, шепча угрозы, которые только он может услышать у нее под носом. «Если… если я соглашусь, ты обещаешь не выслеживать меня ?» — спрашивает Мидория, его голос становится приглушённым, когда он опускает голову на руки, и Химико с Даби видят только его непослушные кудри. “Да!” Химико кричит, подпрыгивая, чуть не опрокидывая стол перед собой, когда ее худые колени ударяются о мебель. “ Да, ” повторяет она, на этот раз тише, устраиваясь обратно на своем месте. Мидория открывает глаза, но его костлявые руки по-прежнему прикрывают нижнюю часть лица, а в его ярких глазах пляшет вопрос. Даби вздыхает. “ Конечно, ” смягчается он, немедленно выскальзывая из кабинки, едва избежав попытки Химико обнять его, отчего она впечатывается лицом в сиденье кабинки. Так же быстро, как она упала, она вскочила на ноги, выбежала из кабинки, спотыкаясь, и повернулась к Мидории. «Ты не пожалеешь об этом!» — говорит она, и в её словах слышится отчаяние. Она не может допустить, чтобы он пожалел об этом. — Надеюсь, что нет, — устало отвечает мальчик, и чем дольше Химико смотрит на него, тем заметнее становятся мешки у него под глазами. Даби уже выходит за дверь, когда Химико оборачивается и отчаянно машет ему рукой. — До свидания, Мидория! — восклицает она и выбегает за дверь, оставляя позади очень растерянного Мидорию. Примечания: ура-ура-ура!! новая глава, которую я написала сегодня за час!! Сезон выступлений почти закончился, так что я не должна откладывать свои главы, но не знаю, посмотрим, не помешает ли мне что-нибудь тоже катсуки??? Ура??? КРОМЕ ТОГО, ОТЗЫВЫ, ПЕРЕХОДЫ, ЗАКЛАДКИ И КОММЕНТАРИИ ТАКИЕ ПРИЯТНЫЕ!! извините, я не отвечаю на комментарии, у меня сильная социальная тревога, и я не знаю, как разговаривать с людьми, и в Интернете мне намного хуже, но я вижу всех !! >:)) вы, ребята, такие замечательные !! :DD Глава 16: О, славная сталь! Выйди из наших ножен / И, сверкая, прояви свою силу. Краткие сведения: ПУХОВИК!! ПОВТОРЯЮ: ПУХОВИК И ЛЕЧЕНИЕ!! Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Изуку не думал о Смерти уже три недели. Он не ходит в школу, находит покой в лунном свете, проникающем в его окна, а не на крышах. Он получает прилив адреналина от своих ночных выходок, бродя по переулкам, вместо того чтобы убегать от кричащих, угрожающих хулиганов. Он больше не боится ходить один. Он больше не боится разговаривать с незнакомцами. Он не боится пристальных взглядов и резких слов. Он не боится добрых людей. Он не боится. Он делает вдох, и кислород наполняет его лёгкие, подпитывая его тело, цветы распускаются у его ног. Они обвиваются вокруг его пяток, земля шевелится у него под ногами. Вместо шёпота Смерти он слышит голос Жизни, говорящей о своём существовании мягким и светлым тоном. Она говорит о Смерти, смеясь хриплым голосом. Он слушает, ухмыляясь, вспоминая Смерть. Он никогда не испытывает обиды — он не верит, что это возможно. Она разрушила его, но и восстановила. Она никогда не давала ему сдаться, и теперь он понимает почему. Айзава так высоко отзывался о Жизни, и тогда он не понимал почему. Когда твое зрение проясняется, когда ты смотришь сквозь слезы, Жизнь - это все и везде. Она - все, что он ненавидит, и все, что любит. Когда Смерть настигала его, Жизнь была всего лишь на волосок от него, задевая его кожу своим прикосновением. Она всегда с ним, потому что она это он. Ее влияние течет по его венам, давая его телу толчок функционировать и быть живым. Влияние смерти проявляется скорее внешне, оставляя на его коже лоскутное одеяло из шрамов. Иногда он все еще чувствует, как Смерть обвивает руками его горло, шепча свои слова, которые приближают его к краю. Иногда он останавливает себя, в других случаях он просыпается с новыми ранами, покрывающими его тело. Но за три недели не было ни одного плохого дня. Он не просыпался с засохшей кровью, стекающей по запястьям. Не просыпался вне своего тела, когда его мёртвые руки тянулись к изуродованному телу. Всё ещё болит. Его разум всё ещё отравлен, его сердце всё ещё разбито. Его кожа покрыта отвратительными шрамами, которые навсегда останутся на ней. Но потом он смотрит на Айзаву, на Шинсо, на всех остальных с отравленными душами и изуродованной кожей и понимает, что так будет всегда. Ему всегда будет больно, но он будет продолжать. Это часть его самого. Он не может перестать страдать, как его мать, которая может свободно смеяться, не вспоминая о мучительной пустоте. Он никогда не будет таким же нормальным, как Айзава. Он никогда не будет таким же беспечным, как Шинсо. Иззи никогда не перестанет страдать, он никогда не дойдёт до того, чтобы стоять на краю горы и не испытывать желания спрыгнуть, но он знает это. Это мантра, которая повторяется в его голове, слова сливаются, когда он слишком долго их произносит. — Мидория! — восклицает кто-то рядом с ним, и он поворачивает голову в их сторону, расслабляясь, когда узнаёт Шинсо. Его бровь нахмурена, но он всё равно лениво улыбается. Он лежит на травянистом поле, с высоких травинок слетают жуки, как с кошки, греющейся на солнце. Он прищуривается, наблюдая за Изуку, стараясь, чтобы лучи солнца не попадали ему в глаза. — Что? — кричит в ответ Изуку, его голос звучит непривычно громко. Его громкость не заставляет его стыдиться здесь, на лоне природы. Позади него порхают птицы, взмахивая крыльями на тёплом ветру. Он представляет себе голубя, красивого и грациозного. Шинсо закатывает глаза, запрокидывает голову и смотрит в небо. — Иди сюда, сядь рядом со мной! — кричит он с широкой улыбкой на губах. Изуку быстро подбегает к нему, стуча подошвами ботинок по твёрдой земле. На его губах мелькает улыбка, слабая и исчезающая, но она есть. Она есть, он чувствует её. Она есть. Изуку улыбается. Такое уязвимое и хрупкое действие, но он делает его. И это по-настоящему. Так, так по-настоящему. Его зубы выглядывают из-под потрескавшихся губ, и улыбка превращается в ухмылку, смех вырывается из его горла и слетает с губ прежде, чем он успевает подумать. Шинсо вздрагивает, этот звук кажется ему чужим, но он быстро приходит в себя, и его губы растягиваются в улыбке. Изуку не понимает, над чем он смеётся. На глаза наворачиваются слёзы, но они не жгут. Они стекают по щекам, и он вытирает их, лишь вспомнив об этом, и его веснушчатая кожа розовеет. Он задыхается и сгибается пополам, обхватив руками живот, который сводит от чрезмерного смеха. Он падает на землю рядом с Шинсо, чувствуя, как его покидают последние остатки радости. Он делает вдох, на его лице всё ещё застыла улыбка, он чувствует себя сытым и удовлетворённым. Он не опустошён, и это потрясающе. “Боже, ты идиот”, - выдыхает Шинсо, его улыбка широка и полна зубов. Под глазами у него заметные мешки, которые становятся только тяжелее от атак злодея. Но здесь, Изуку клянется, они кажутся почти невидимыми, как будто само солнце смыло их. Шинсо ловит его взгляд, и в его глазах пляшут озорные огоньки. — Да, — говорит Изуку, и его голос звучит легче, чем когда-либо. — Да, это так. Они не двигаются часами, наблюдая за тем, как небо постепенно темнеет. Они не двигаются до самого утра, просыпаясь после ночи, которую провели, спрятавшись в поле, отряхиваясь и покидая это место. Инко - плохая мать. Она не любит – не знает, как это делать. Когда она была с Хисаши, она думала, что знает, на что похожа любовь. Любовь с Хисаши была безжалостной, неумолимой. Он любил, крича и размахивая кулаками. Его любовь причиняла боль, и она не знала ничего другого. Любви с ее матерью не хватало. Разорванная связь, которой она никогда не потворствовала. Ее мать никогда не была из тех, кто внешне проявляет свою любовь, всегда заставляя вас гадать, действительно ли она любит вас или нет. Это больно, но любовь всегда причиняет боль. Любовь к её отцу была извращённой. Гниющий в тюремной камере, он никогда не был рядом, но всегда присылал письма. Он и сейчас их присылает, его письма витиеваты, а предложения коротки. Он писал ей, как сильно её любит, как ему жаль. И с каждой любовью всегда были извинения. Ее мать извинялась за то, что ей было наплевать. Ее отец извинялся за то, что его не было рядом. Хисаши извинился за то, что причинил ей боль, целуя каждый синяк и порез, которые он ей нанес. Любовь всегда причиняла боль, но в конце этой боли всегда были извинения, даже если она никогда не прекращалась. Хисаси мёртв, но он всё ещё преследует её. Его извинения эхом отдаются в её ушах по ночам, его поцелуи нежные, даже если хватка жёсткая. Когда появился Изуку, Инко почувствовала пустоту. Хисаши злился всё сильнее, а Инко просто позволяла его гневу нарастать. Она чувствовала, как безразличие матери сковывает её сердце, чувствовала, как извинения отца вертятся у неё на языке. Когда родился Изуку, Инко не знала, как его любить. Она никогда не была рядом, отказывалась смотреть в зеркало, боясь увидеть своего отца. Ей было всё равно, она боялась говорить, чтобы не сболтнуть что-нибудь в мамином тоне. Она никогда не била Изуку, но ей и не нужно было, потому что это делал Хисаши. И она просто смотрела. Она беспомощно смотрела, как Хисаши швырял Изуку, опалял его кожу и одежду. И, как ни странно, это приносило облегчение. Это приносило облегчение, потому что, по крайней мере, Хисаши перестал причинять ей боль, даже если это означало, что он перестал её любить. Когда Изуку кричал, из его губ вырывались рыдания, похожие на её собственные мольбы, и она уплывала. Она закрывала глаза, по её лицу текли слёзы, и она парила. Теперь Хисаси мёртв. Он сбежал, оставив Инко одну заботиться об Изуку. Но даже после его смерти, даже после того, как она освободилась, Инко всё равно плыла по течению. Она не могла смотреть Изуку в глаза, вспоминая его мольбы, пролитую кровь, мёртвый взгляд. И она сожалеет об этом. Она сожалеет о том, что превратилась в новую версию своих матери и отца, шепчущих извинения в глухую ночь. Инко не знает, как любить, и она знает, что Изуку тоже не знает. Они оба сломлены, превратились в оболочки тех людей, которыми могли бы быть. Иногда Изуку смотрит на нее с такой ненавистью, и она знает, что заслуживает этого. Его жизнь была испорчена со дня его рождения, его жизненный путь был заполнен хищниками, готовыми напасть на него в любой момент. Изуку был обречен на смерть с самого рождения. Но он справился. Он справился с тем, что Инко не была хорошей матерью, справился с жестокой любовью Хисаши, справился с годами мучений. Изуку во многом сильнее её. Входная дверь распахивается, и в дом входит Изуку, его ботинки в грязи, из кудрей торчат веточки. Она улыбается, наблюдая за ним из кухни. Её взгляд смягчается, когда он спокойно снимает ботинки, напевая себе под нос. Она никогда не видела его таким счастливым. Слезы начинают наполнять ее глаза, но она сморгивает их. Сделав глубокий вдох, она выбегает из кухни, забыв о задаче, которую она выполняла ранее. Изуку поднимает голову на звук её шаркающих шагов, и она крепко обнимает его. Он замирает, руки безвольно опущены по бокам, когда она сжимает его. Она не плачет, просто улыбается, розовая помада делает ее губы гладкими. Изуку, хотя и нерешительно, медленно обнимает ее, склоняясь в ее объятия. — Мам, что… что ты делаешь? — спрашивает он, сжимая в кулаках ткань её рубашки. — Я так сильно люблю тебя, Изуку, — говорит она, игнорируя его вопрос, и в её голосе слышится искренность. Изуку молчит, но Инко и не ожидала, что он что-то скажет. Она никогда не была хорошей матерью. Изуку просто позволяет ей держать его на руках, и это всё, что ей нужно, просто чувствовать, что он здесь, что он жив. Его сердцебиение громко отдаётся у неё в ушах, тук-тук-тук, разительно отличаясь от того, когда сердцебиения не было вовсе, а его глаза были такими пустыми, такими мёртвыми. Но затем Изуку шепчет: «Я тоже тебя люблю, мама», — и Инко разрыдалась. Она крепче обнимает его, пытаясь вспомнить, когда он в последний раз говорил эти слова — когда в последний раз называл её мамой . Такое простое слово, но оно значит для неё всё. Это её маленький мальчик, за которым она наблюдала, как он танцует на заднем дворе, оставляя грязные следы по всему дому. Это её мальчик, который любит свою маму, даже если не знает как, и Инко любит его точно так же, даже если не знает как. Тишина окутывает их, успокаивая. Она словно ещё одно объятие, окутывающее их своими тёплыми, мягкими руками, пока они продолжают стоять там, закрывая их от холодного ветра, проникающего через всё ещё открытую дверь. Примечания: ура-ура-ура!! исцеление, романтика и немного тревоги?? Изуку наконец-то называет Инко мамой?? Синсо снова появляется?? я надеюсь, что вам, ребята, эта сюжетная линия с исцелением нравится так же сильно, как и мне, жизнь так прекрасна, и я люблю её :). я надеюсь, что вы, ребята, будете в безопасности и осознаете важность жизни. :)) Глава 17: Вырви мои органы дыхания / И выпей мою кровь! Краткие сведения: это пух или тоска?? idk : DD Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы Безвкусная, меловая текстура протеинового батончика наполняет его рот, кусочки батончика крошатся, когда он разгрызает его. — Они такие мерзкие, — стонет Хитоши, откидывая голову назад и лёжа на холодном, покрытом соломой полу. Он заставляет себя проглотить ещё один кусочек, вздрагивая от отвращения. Ластик едва смотрит на него. — Они тебе подходят. Ворча, Хитоши доедает протеиновый батончик и отклеивается от матов для занятий в додзё, расстеленных на полу. Его лицо открыто — и уже давно. С тех пор, как его перевели на курс героев после спортивного фестиваля, Хитоши больше не чувствовал необходимости скрывать свою личность. Он задерживает дыхание, чувствуя, как его мышцы напрягаются и сводит судорогой. Он прикусывает губу, чтобы сдержать стон, рвущийся наружу. Он чувствует себя прикованным к месту, как будто циновки под ним — это бесплодная земля, а он — одинокое дерево. Светильники над головой слишком яркие, они обжигают сетчатку, даже если он не смотрит прямо на них. Пережёванная пища во рту превращается в пыль, и когда он сглатывает, она оседает в горле. Когда он откашливается, ему не становится легче. Бутылка с водой оказывается прямо перед его лицом, и он вздрагивает. Его зрение затуманивается — но лишь на секунду — и внезапно бутылка превращается в руку, которая замахивается, чтобы ударить его по уязвимому лицу. Хитоши зажмуривается, дыхание сбивается, пока он ждет, когда на его щеку обрушится покалывающая боль от пощечины. Его легкие начинают гореть, но он ждет. Цветные пятна пляшут перед его глазами, но он ждет. Боль так и не приходит, но он ждет. — Малыш, — говорит кто-то грубым и недружелюбным, но знакомым голосом. Он вздыхает, но не открывает глаза. Если он это сделает, они нападут. — Малыш, это всего лишь я; открой глаза, Шин. Айзава . Айзава стоит перед ним. Не Ластик, а просто Айзава. Он открывает один глаз, бутылки с водой – руки нет – нигде не видно. Он моргает, его глаза полностью открываются, яркие всплески цвета медленно исчезают из поля зрения. Айзава стоит всего в нескольких метрах от него с бутылкой воды в руке. Мужчина присаживается на корточки, медленно и осторожно, и подкатывает к нему бутылку. Он ударяется боком, и на его потной коже выступает конденсат. Холод возвращает его в чувство, но не приковывает к полу. Не втаптывает в землю. Он сидит и может встать. Прокашлявшись, он бормочет извинения, хотя и не уверен, что Айзава его слышит. Вода заливает ему рот, несколько капель стекают по щеке. Мужчина встаёт, кряхтя от боли в суставах. Хитоши тихо хихикает, усталость тяжким грузом ложится на его плечи. Айзава прислоняется к стене, пристально наблюдая за Хитоши. Хитоши следует примеру Айзавы и встаёт, испытывая боль, которая возникает из-за прогулки, а не из-за возраста. Поворачиваясь, он разминает спину, и кости встают на свои места, отчего его плечи опускаются. — Боже, я так устал, — жалуется он, подходя к Айзаве и по пути подхватывая свой рюкзак. Уже темнеет, и Хитоши не знает, который час. — Так и должно быть, — быстро и коротко отвечает Айзава. Однако Хитоши не ждёт, что он продолжит. — Ты хорошо справился. Ты стал сильнее и мускулистее. Он делает паузу. — Я горжусь тобой, Малыш. Хитоши останавливается, его движения замирают, а в голове что-то щёлкает. — Что? — спрашивает он очень тихо и растерянно. Взгляд Айзавы смягчается, он медленно протягивает руку и кладёт её на плечо Хитоши. — Я сказал, что горжусь тобой, Синсо. — Я… я должен идти, — выпаливает Хитоши, его голова пугающе пуста. — Почему бы тебе не прийти ко мне на ужин? Тебе нужно поесть, а учитывая, как ты тренируешься, тебе нужно есть больше белка. — У меня есть протеин, — возражает он высоким и пронзительным голосом. Он морщится. — Много — я съем его, когда вернусь домой. Айзава качает головой. «Мы на территории школы, Кид. Недзу звонил твоей опекунше, но она не взяла трубку. Я не могу позволить тебе уйти без сопровождения». Хитоши хмурится, слегка приоткрыв рот. — Ты не мог бы меня проводить? Мужчина пристально смотрит на Синсо, слегка нахмурив брови. Он вздыхает. «С моральной точки зрения я не могу позволить тебе покинуть это помещение и отправиться в дом, где, предположительно, тебя могут обижать». Не обращая внимания на возмущение Хитоши, он продолжает: «Но я также не могу удерживать тебя от возвращения домой. Поэтому я спрашиваю тебя: не хочешь ли ты прийти ко мне на ужин?» Хитоши пятится, рука Айзавы соскальзывает с его плеча. — Я не живу в семье, где меня бьют, — выдавливает он сквозь зубы, принимая защитную позу. Как загнанное в угол животное. — Это был не мой вопрос, — отвечает мужчина, его поза гордая и несокрушимая. Как будто он стоит над всем этим. Даже когда Хитоши ведёт себя как жертва, Айзава не ведёт себя как хищник. Как добрый человек, уговаривающий загнанного в угол кролика вылезти из норы щелчками пальцев и свежей редиской. — Я… — Хитоши пытается найти ответ, поэтому задаёт вопрос. — Вы отпустите меня домой после этого? Словно кролик, медленно приближающийся к кроличьей норе, Хитоши делает маленький шаг вперёд, но не из тщательно построенной норы. — Если бы я не отвёз тебя домой, когда ты попросила, это было бы похищением. Я не собираюсь похищать тебя, Синсо. Его зрачки расширены, а руки дрожат. Он широко раскрывает глаза и делает шаг вперёд. Ещё один. Он видит, как солнечный свет пробивается сквозь пальцы доброго человека, освещая траву под ними золотистым светом. Редиска лежит в двух футах от него, обещая сытый желудок и отсутствие рычащего волка. Он выходит из норы, и когда руки приближаются, он лишь надеется, что они не свернут ему шею. — Хорошо, — выдыхает он, всё ещё сомневаясь, но с надеждой. Айзава протягивает руку, и Хитоши берёт её, чувствуя нежные солнечные лучи на ладони мужчины. Тойя не знает, что делать со своей жизнью. Иногда ему кажется, что ему снова двенадцать лет, что огненное пламя пожирает его заживо, вырываясь из-под его собственной кожи. Иногда ему кажется, что ему снова пятнадцать, что он потерян и ошеломлён, что он бродит по городу, не понимая, где верх, а где низ, где лево, а где право. Иногда он чувствует себя мёртвым, как будто он умер на вершине или истёк кровью в переулке. Может быть, его убил Идавор, а может, Рей. Может быть, она не смогла смириться с тем, что он постепенно превращался в неё, олицетворяя её собственное падение в безумие. Может быть, она не смогла смотреть ему в глаза, которые слишком сильно напоминали ей Идавора. Индевор, вероятно, сделал бы его смерть мучительной, даже если бы не хотел этого. Несчастный случай на тренировке, а может, и намеренно. Может, он убил всех неудачников, три комка грязи без могил в саду. Сбоку от его головы раздается щелчок. — Даби-кун! — скулит высокий голос, отдаваясь эхом в его голове, и у него начинает болеть голова. — Что? — выдавливает он, глядя на Тогу. Кажется, она не возражает против его грубого тона, и Тоя не слишком стремится его изменить. — Ты снова напустил на себя задумчивый вид! Прекрати это! Она шлёпает его, не останавливаясь, даже когда он не пытается защититься, продолжая смотреть в потолок. Цемент потрескался и раскрошился, на потолке остались крошечные вмятины. Учитывая, что это место было заброшенным и, следовательно, бесплатным, Тоя бывал и в местах похуже. Хотя, возможно, дело не в интерьере и структуре помещений, которые кажутся опасными и угрожающими. Тоя всегда считал додзё опасным, и не из-за трещин в потолке. И не из-за грязи на полу — или, скорее, её отсутствия. Додзё всегда было безупречно чистым, даже несмотря на подпалины на стенах и дыры в штукатурке. Интерьер додзё никогда не пугал Тою, но, возможно, дело было в воспоминаниях о додзё. Воспоминания о желчи, покрывающей его горло, о том, как она растекается по полу. Воспоминания о том, как с его крошечного тела сходит обгоревшая кожа. Воспоминания о криках — о жгучем желании, чтобы его увидели. Чтобы стать лучше. Тога стонет, переворачиваясь на спину, ее позвоночник впивается в его ребра. “Выбрось из головы!” - восклицает она, закинув руки за спину, ее светлые волосы дико торчат из двух космических пучков. Он хмыкает. — Ты думаешь, я достаточно хорош? — спрашивает он тихим, но твёрдым голосом. Его голос никогда не дрожит, и это относится и к данному случаю. — Да, — сразу же отвечает Тога, без колебаний и пауз. Тоя на мгновение замирает, прежде чем взять себя в руки. Он фыркает вместо того, чтобы разрыдаться. — Правда? Ты думаешь, я могу превзойти Всемогущего? Тога обдумывает этот вопрос. Она мычит, задумчиво постукивая острым пальцем по подбородку. Перебирая этот вопрос в уме, чувствуя, как он проплывает сквозь спокойные волны её сознания, Тога наконец отвечает. — Может быть, — просто говорит она, и Тоя напрягается. Он знает, что она чувствует это, потому что лежит на нём, но она ничего не говорит. Она не говорит о том, как у него замирает сердце, или о том, как из его горла вырывается сдавленный звук. Она смотрит на него, и её обычно проницательные золотистые глаза теперь мягкие и потускневшие. — Ты хочешь? “ Что? Его голос сдавленный, кислород отказывается наполнять легкие, но он не возражает. На его языке лежит слой горя, словно яд, разливающийся по его организму, от которого он никогда не избавится. Его глаза блестят, но Тога никогда не комментирует это. Вместо этого она наклоняет голову. — Ты хочешь превзойти Всесильную? Она переворачивается, не обращая внимания на болезненный стон Тойи, и бьёт его локтем в живот. Её костлявые локти впиваются ему в живот, и она наклоняется, прищурившись. — Похоже, что нет. Тоя быстро качает головой. «Нет-нет, я просто…» — его голос дрожит. Его глаза расширяются, и он моргает, сдерживая внезапный поток слёз. Одна слезинка скатывается по щеке. Это напоминает ему о живом пламени, которое вырывается из его глаз, когда он рыдает. Он проводит рукой по щеке, раздражая чувствительный глаз. Тога никогда не упоминает о слезах. — Нет, — говорит он на этот раз твёрже. — Нет, это просто… ожидалось от меня. Глаза Тоги расширяются. “Победить Всемогущего?” - спрашивает она недоверчивым тоном, поскольку ее рот остается приоткрытым. Тойя пожимает плечами, мягко отталкивая девушку от себя, и встает. — Да, — он смотрит на разбитое окно, прослеживая взглядом линии, рисующие красивые узоры на стекле. — Чтобы победить Всемогущего. Вытянув руку, Тоя толкает треснувшее стекло и слышит, как оно разбивается под его пальцами. Проходит секунда, и хрупкая конструкция ломается, осколки стекла падают с другой стороны окна в пустынный переулок. В его пальце застрял маленький осколок стекла, и когда Тога берёт его за руку, он позволяет ей. Её острые ногти легко вытаскивают стекло из его плоти. Она протягивает ему пластырь в стиле «Всемогущего» с широкой зубастой улыбкой на лице. Он фыркает, разворачивает пластырь и наматывает его на кровоточащий палец. Из кухни доносится громкая музыка, и Хитоши невольно вздрагивает. Айзава что-то кричит, но Хитоши не слышит его из-за грохочущих барабанов и скрежещущих гитар. Айзава снимает ботинки, и Хитоши быстро следует его примеру, всегда отставая от него на два шага, пока идёт за ним по коридорам. Мужчина идёт с раздражённым выражением на покрытых волдырями губах. Хитоши неуверенно шагает, но продолжает идти вперёд. Ворвавшись на кухню, Айзава хватает радио, стоящее в углу, и быстро и ловко выключает его. Длинноволосый блондин оборачивается, в его руках шипящая сковорода. Когда взгляд мужчины падает на Айзаву, он выключает плиту, голубое пламя гаснет. Он подходит к Айзаве и обнимает его, приветствуя объятиями. Хитоши неловко переминается с ноги на ногу, чувствуя себя так, будто вторгается в личное пространство. Блондин наконец замечает его, но теперь Хитоши жалеет, что обратил на него внимание. Мужчина говорит громко, громче, чем на занятиях. На самом деле не было секретом, что Ямада-сэнсэй с кем-то встречается, просто никто не знал с кем. Но было большим секретом то, что Айзава-сэнсэй с кем-то встречается, тем более с самым шумным и энергичным человеком из всех, кого она знала. Через тридцать минут ему подают тарелку с двумя куриными грудками и нарезанной брюссельской капустой, морковью и редисом. Он съедает половину тарелки, прежде чем насыщается. Ямада складывает остатки еды в контейнер из-под еды, ухмыляясь и смеясь вместе с Хитоси. Он суёт коробку с едой в руки Хитоси, настаивая на том, чтобы тот забрал её домой. Хитоси не нужно было долго уговаривать. Айзава следует за ним к двери, натягивая ботинки, пока Хитоши надевает кроссовки. Когда Хитоси заканчивает, мужчина уже стоит в дверях. — Ты хочешь пойти домой? — спрашивает он, и Хитоши замирает, не решаясь пошевелиться. После нескольких минут напряжённого молчания он кивает. По крайней мере, он думает, что так и было — вся ночь прошла как в тумане, и единственное, что он точно помнит, — это тепло, разливающееся в его груди. Может быть, в следующий раз он вспомнит. Он вспомнит, потому что не будет мучительного ожидания. Примечания: ПРИВЕТ, РЕБЯТА!! о боже, осталось всего две главы! ну, одна и эпилог. помните, я говорила, что это будет открытый финал? ну, теперь я не так в этом уверена. но в любом случае, я хотела развить сюжетную линию Тойи, Тоги и Синсу в этой главе, и я думаю, что дам счастливый конец. ну, насколько это возможно. мы все заслуживаем удовлетворения, знаете ли. НО В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, ВЫ, РЕБЯТА, НА САМОМ ДЕЛЕ ТАКИЕ КЛАССНЫЕ?? ХИТЫ, ПОХВАЛЫ, ЗАКЛАДКИ, КОММЕНТАРИИ?? БОЛЬШОЕ ВАМ СПАСИБО, РЕБЯТА, это очень много значит для меня <33 кстати, я пишу новый фанфик. Он выйдет не сразу, потому что я буду публиковать главы по одной, а не выкладывать их все сразу и не торопиться с написанием новой главы и её публикацией. Это будет история, в которой Очако и Химико будут главными героями, а люди — космическими орками, но я надеюсь придать ей свой собственный оттенок! я думаю, что это будет более длинная и насыщенная событиями книга, так что в ней будет меньше внутренних размышлений, как сейчас, но это всё равно то, что я люблю писать, так что это всё равно будет проскальзывать в тексте! ура!1!1! Глава 18: Я вытаскиваю и целую окровавленный дротик, / Мой последний — мой единственный друг! Краткие сведения: ура? Примечания: Я ТАК СОЖАЛЕЮ!!! я сильно болела около трёх недель, а когда вернулась в школу, меня сразу же завалили тремя проектами, и с тех пор я была очень занята!! это не моя лучшая работа, и я удалила то, что изначально планировала для этой главы :(( но я надеюсь, что вам понравится!! концовка перед эпилогом!! ура (Дополнительные примечания приведены в конце главы.) Текст главы — Ты должен отпустить меня, Изуку, — шепчет Смерть, медленно отводя жадные пальцы Изуку от своих рук. — Я не стану тебе помогать. По лицу Изуку текут слёзы, его зрение и разум затуманились. Даже когда Смерть приказывает ему отпустить её, он не делает этого. Он держится. Он держится, потому что больше не за что держаться. — Но ты должен! Ты должен помочь мне! — кричит он, опуская ноги в мутную воду. Его слова — не что иное, как бессвязная болтовня, но он знает, что Смерть его понимает. Они разделяют одно и то же горе. Смерть отводит взгляд, отказываясь смотреть на ребёнка, которого она создала. «Я создала тебя, Изуку, но не воспитывала. Ты не должен считать мою любовь родительской». Рыдание срывается с его губ, кровь его смерти и реинкарнации смешивается со слюной. Он делает судорожный вдох. “Тогда почему ..."..зачем ты создал меня, если я никогда не смогу быть с тобой вечно? он шепчет, опустив взгляд, чувствуя, как его раны начинают заживать сами собой. — О, Изуку, — плачет Смерть — тихо и нежно, как плачущий ангел. — Я не хотела, чтобы это случилось. Я хотела, чтобы ты процветал в водах жизни, а не стремился к горящим огням смерти. Я не могу позволить тебе умереть, не дав тебе сначала по-настоящему пожить. Она смотрит на него, и он чувствует, как его сердце сжимается при виде её дрожащих зрачков. Это не страх, не ярость, а что-то похожее на сожаление. — Так что, пожалуйста, отпусти эту фантазию, которой ты вообразил смерть. Отпусти меня и живи той жизнью, которую я для тебя написала. — Она протягивает руку и гладит его по щеке холодной, тонкой ладонью. — Перестань стремиться к тому, чего ты не достигнешь, Изуку. Я не растила тебя и не вынашивала в своей утробе; ты не мой ребёнок, а моё творение. Смерть улыбается, и её бледные потрескавшиеся губы растягиваются в улыбке. В отличие от естественной температуры её тела, Изуку не чувствует, как холод окутывает его бьющееся сердце. «Но я люблю тебя, Изуку. И всегда буду любить». Улыбка Смерти становится грустной, но Изуку не нарушает тишину. Его слёзные железы болят, когда поток слёз прекращается. Его пальцы начинают дрожать, напрягаясь в хватке Смерти. — Я… — его голос хрипит. — Я тоже тебя люблю. Слова кажутся чужими на его языке, но всё равно слетают с губ. Он знает, что это прощание, но отъезд всё равно кажется чем-то нереальным. Но это по-настоящему. Должно быть. Затем, когда дыхание возвращается в легкие, он отпускает ее. Он падает на спину, его тело погружается в воду внизу. Падая, он не смотрит на звезды, его веки закрываются, как только он начинает свое падение. Он не хочет вспоминать этот момент. Когда его вталкивают обратно в тело, он сразу же слышит панические крики знакомого голоса. Его рука разжимается, выпуская лезвие, которое забрало его жизнь. Кровь покрывала его руки, когда он царапал их о тротуар внизу. В его пустом сердце поселилась глубокая боль, хотя он и не может понять, что это такое. Но сейчас он чувствует только её, всепоглощающую, бесконечную, такую сильную, даже когда он так слаб. Рыдание вырывается из его горла, словно пойманное в клетку существо, стремящееся на свободу. Цепи, которые когда-то сдерживали его, гремят в его черепе, стучась в его разум. Чья-то рука хватает его за руку, и у него перехватывает дыхание. Его лёгкие горят от этого непроизвольного движения, а зашитые раны, кажется, вот-вот разойдутся по швам. Если он сделает глубокий вдох, вытечет ли кровь из-под кожи? Вырвется ли она, снова подняв его тело в воздух, прежде чем он наконец упадет? “Мидория!” Раздался крик, отвлекший его внимание от изуродованного тела — изуродованного, обескровленного, уже не живого. ( Нет, он жив. Его сердце бьется, легкие не сдавливает, он может видеть, чувствовать, осязать, слышать и ощущать вкус. Он не мертв. Больше нет. ) “Ты меня слышишь?” Да, да, он может слышать. Он может слышать, и он знает об этом. Он знает это, потому что это факт. Он может слышать. Это факт — это то, что он может контролировать. — Я не… — выдыхает он, чувствуя, как страх сжимает его желудок, а грудь вот-вот разорвётся. — Я не умер. — Нет, ты не умер, — отвечает голос, и, моргнув, Изуку наконец различает лицо перед собой. — Шинсо, — хрипло произносит Изуку, широко раскрыв глаза и глядя на мальчика перед собой. Шинсо кивает, его взгляд дикий и полный ужаса, они смотрят друг на друга, не зная, что делать дальше. Вместо того чтобы что-то сказать, Шинсо встает и протягивает мозолистую руку с обкусанными и неровными ногтями. Нерешительно, дрожащими и слабыми руками, Изуку тянется вверх и переплетает пальцы с Шинсо. Мальчик поднимает его с земли, предлагая себя в качестве опоры, когда Изуку спотыкается. Каким-то образом в полночь, когда весь мир погрузился в сон, Изуку появляется на пороге дома Айзавы, а Шинсо тихонько подталкивает его вперёд. Когда Бакуго попросил Изуку встретиться с ним возле ручья, Изуку был уверен, что это была дурацкая шутка. Но, после достаточного давления и приставаний со стороны Шинсо, Изуку решил появиться. Начинало теплеть, солнечные лучи падали на Изуку, когда он шёл по знакомому лесу. На земле, на тропинке, которую он выбрал, виднелись маленькие следы. Он не был уверен, принадлежат ли они маленькому ребёнку или копытному оленю. Там есть поляна, где деревья расступаются, открывая вид на ручей. А на другом берегу находится тот, кто попросил меня встретиться с ним здесь. Кожа Бакуго стала чище, глаза потускнели, а мышцы обрели рельеф. Глубокие морщины под его губами разгладились, и Изуку никогда не видел его таким спокойным. Вода стремительно несётся вперёд, ручей едва заметно изменился с тех пор, как они были детьми. Изуку напрягается, когда Бакуго поднимает взгляд, и не расслабляется, даже когда глаза Бакуго не превращаются в волчьи, а его рот не превращается в пасть. Бакуго делает глубокий вдох, задерживает дыхание, словно собираясь с мыслями, а затем выдыхает. — Прости, — говорит он, и слова эхом отдаются от стен леса, несмотря на то, что голос Бакуго звучит так хрипло. У Изуку слегка отвисает челюсть, и он замечает, как мальчик перед ним ощетинивается от его шока. «Я знаю, что это немного, и я не жду, что ты меня простишь». Он пристально смотрит на неё и говорит: «Ты не должна прощать меня. Но... Я хотел сказать это вслух. Тебе». Издалека Изуку чувствует, как нарастает боль в его сердце. Растущее оцепенение распространяется по всему телу, замораживая кровь в венах и ритм сердцебиения. Он стоит неподвижно, не шевеля губами. «То, как я с тобой обращался, было… ужасно. Я наслаждался ощущением, что я на вершине, но мне всегда казалось, что ты уже опережаешь меня. Но я поразмыслил над этим — и сходил на несколько сеансов терапии — и просто… хотел сказать, что прошу прощения за всё. За каждую насмешку, каждый удар, каждое оскорбление; я прошу прощения». — Я… я не знаю, — заикается Изуку, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить свои чувства, но ничего не приходит на ум. — Я не знаю. — Что? — недоверчиво спрашивает Бакуго. Он сжимает руки в кулаки. Изуку напрягается, когда замечает это, даже когда их разделяет ручей. Бакуго расслабляет кулаки, и они безвольно падают, шурша на ветру. — Я не знаю, что чувствую, — отвечает Изуку, и слова вылетают из его рта в спешке. После того, как он произносит их, у него горят дёсны, скрипят зубы, и он проклинает свой язык за то, что тот действует раньше мозга. Даже когда он съёживается от стыда, Бакуго не усмехается. — Всё в порядке, — вместо этого говорит мальчик. Брови Изуку хмурятся, а веки сужаются, когда он понимает, насколько Бакуго отличается от того, каким он был в последний раз, когда Изуку его видел. — Всё… в порядке? — спрашивает Изуку, и в его словах явно слышится тревога. Бакуго кивает, отводя взгляд, когда Изуку пытается посмотреть ему в глаза. Когда молчание затягивается, Изуку делает шаг назад и продолжает только тогда, когда Бакуго не пытается его остановить. Из-за этого извинений у Изуку кружится голова, и он не знает, хорошо это или плохо. Но когда он ступает на выгравированную тропинку, он не может не вспомнить те времена, когда они с Каччаном бродили по лесу, покрытые грязью с головы до ног. И когда его мама звонит Мицуки поздно вечером, Изуку сидит на лестнице и слушает, как женщина на другом конце провода восхищается своим сыном. Она ни разу не упоминает о том, как её сын извинялся в тот день, и Изуку чувствует себя спокойно. Примечания: КАК Я И СКАЗАЛА В НАЧАЛЕ, Я ТАК СОЖАЛЕЮ <:(( !! Вы, ребята, были так милы со всеми этими комментариями, отзывами, лайками и закладками. Я чувствую, что не оправдываю ожиданий от предыдущих глав, особенно с этим финалом. Жизнь была нелёгкой, но я надеюсь, что эта работа вам хотя бы понравилась!! Я люблю писать, и даже если я занята и делаю это в последнюю минуту, потому что я идиотка, я люблю писать это. вы, ребята, потрясающие, и видеть это при 5000 просмотров — это безумие. Большое вам всем спасибо :D!! Глава 19: Эпилог Краткие сведения: я люблю тебя, мама Примечания: (Примечания приведены в конце главы.) Текст главы “Мама?” Инко поднимает голову, протягивая руку, чтобы выключить ярко-синее пламя плиты. Оно медленно гаснет, прежде чем полностью рассеяться, не оставив после себя даже облачка дыма. Глаза Изуку красные и опухшие, мешки под глазами тяжёлые и воспалённые от постоянного трения. Его голос дрожит, ноги подкашиваются, когда он, спотыкаясь, идёт вперёд, и в горле застревает всхлип. Желание поднимает свою уродливую, покрытую шерстью голову, рычит, пена и слюна стекают с потрескавшихся губ, он дёргается вперёд, вонзая острые клыки в его покрытую шрамами плоть. Яд проникает в его организм, превращая голову в гудящий комок, оставляя лишь жажду и похоть, жажду боли, вины, крови, которая покроет его руки, бёдра, голову, зубы, глаза. Чтобы всё, что он когда-либо увидит, было красным; красным, что окрасит его кожу; красным, что навсегда станет частью его; красным, что является его кровью и его единственным другом. Но теперь — теперь он должен стать врагом. Не другом — никогда не другом. — Изуку? — спрашивает Инко, и в её настороженном тоне слышится беспокойство. Он оседает, падая в объятия матери. Она подхватывает его, удивлённо кряхтя и пытаясь удержать равновесие. Он закрывает глаза, не желая видеть лицо матери, когда она извиняется за то, чего не понимает, и даёт пустые обещания, которые никогда не сдержит. Но этого так и не происходит. Инко начинает напевать. Это такая мелочь — такая хрупкая в холодном воздухе их дома. Он не смеет дышать, боясь нарушить тихую колыбельную. Но когда он задыхается, а с его губ срываются жалкие стоны и рыдания, она не останавливается. Она лишь громче поёт, притягивая его к себе, пока он содрогается. Уютно устроившись в её объятиях, Изуку понимает, что именно так ощущается материнская любовь. Тепло медленно вытесняет холод, который навсегда въелся в твою кожу, и твоё сердце начинает расцветать, когда человек, который его создал, прижимает тебя к себе. Тепло, так тепло. Не холодно — это никогда не может быть холодно. Руки, сотворившие его душу, крепко обнимали его, и эти объятия были всем, чего хотела его душа. Руки его матери совсем не похожи на руки Смерти. Руки Смерти обвились вокруг него, но руки матери поддерживали его, даже когда его ноги подкосились. Смерть сорвала его со своих жадных пальцев, но его мать никогда его не отпускала. Смерть была такой холодной, но его мать была такой тёплой. У неё есть сердце, и кровь течёт по её венам. Она не Бог, который создал его из собственной зависти и горя. Она мать. Мать, которая напевает; мать, которая не отпускает. Она не извиняется и не плачет. Она не задаёт вопросов и не любопытствует. Даже когда они падают на пол под тяжестью горя Изуку, она продолжает напевать. “ Я люблю тебя, Изуку, ” говорит она легким голосом, несмотря на весомость ее слов. Изуку только плачет сильнее, глубже зарываясь в ее рубашку. Это его мать, та, что носила его на руках, растила его, подводила его, но всегда поднимала. Даже сейчас он видит, как она спокойно собирает по кусочкам его самого, даже когда её руки становятся скользкими от крови; даже когда с её тела всё ещё свисают осколки. На кухонном полу Изуку тепло, и его любят. Плюшевая красная подушка дивана трётся о его спину. Кошка обвивает хвостом его вытянутые пальцы, и он не пытается её остановить. Айзава сидит перед ним и подшучивает над Хизаши, они оба отпускают язвительные и остроумные комментарии друг другу. Перед ними лежат два недоеденных маффина, и Шинсо медленно тянется вперёд, пытаясь незаметно стащить черничный маффин Хизаши, но у него ничего не выходит. Хизаши хватает булочку, поднимает её и машет пальцем перед лицом Шинсо. — Ты должен был украсть еду Шоты, помнишь? Шинсо дерзко ухмыляется. — Я помню, — говорит он, протягивая руку к маффину, лежащему перед Айзавой, и касаясь его кончиками пальцев, пока Айзава хватает его и откусывает. Изуку усмехается, услышав стон Шинсо от боли, а слева от него раздается громкий смех Тоги. Даби ворчит, пиная ее под столом, и морщится, когда она отвечает ему тем же. — Перестаньте драться, — вздыхает Айзава, не утруждая себя повторением, когда они не слушают. Изуку смеётся, когда ботинок Даби сталкивается с его кроссовкой, и отступает, когда старший мальчик закатывает глаза. Тога протягивает руку к почти доеденному рогалику Изуку. Изуку позволяет ей это, отвлекаясь на то, как её глаза загораются удовлетворением, когда она отправляет в рот последний кусочек. Даби не обращает внимания на это внезапное отвлечение, быстро и эффективно нанося удар по голени Изуку, а затем поспешно убирая ногу. Изуку смотрит на него, но в его взгляде нет настоящей злости. Потому что здесь есть люди — люди, которые принимают его даже в самые тяжёлые моменты. Люди, которые пережили то же, что и он; люди, которые понимают. И когда он оглядывается вокруг, то чувствует, как его окутывает некое чувство комфорта, словно одеяло, которое укрывает его, защищает его. Потому что здесь, прямо сейчас, Изуку чувствует себя в безопасности. Руки Изуку крепко сжимают маску, грубые кончики пальцев ощупывают каждую выемку и щель. У его ног лежит чёрная форма гакуран. Он бросает маску в стопку сложенной одежды и с опаской наблюдает, как Даби наклоняется с горящей ладонью, и огонь быстро распространяется по ткани и маске. Они оба отступают назад, пламя пляшет у них перед глазами, пока они смотрят, как горящие предметы превращаются в пепел. — Спасибо, — шепчет Изуку, сдерживая кашель, когда дым щекочет его нос и проникает в лёгкие. Даби пожимает плечами и отворачивается, но Изуку знает, что он ценит его благодарность. Мицуки не носит обручальное кольцо, замечает Изуку, глядя на её палец без украшения. Масару сидит рядом с ней, нежно улыбаясь жене, пока она ворчит на надоедливую коллегу. Его мать тихо смеётся, когда женщина особенно злится, и Мицуки ухмыляется. Изуку смотрит на Кацуки и хмурится, когда тот не встречается с ним взглядом. Он скользит взглядом по лицу Кацуки и замечает тонкий шрам на его щеке. Он снова смотрит на Мицуки, которая размахивает руками, и замечает, что она никогда не подходит слишком близко к Кацуки. Он смотрит на её указательный палец и внезапно понимает. Может быть, он понимает больше, чем следовало бы. Ямагути смотрит на него, лениво улыбаясь уголками губ. Она больше не похожа на сирену с медоточивыми речами и фальшивыми обещаниями будущего, которого он никогда не достигнет. Теперь она — женщина, чьи слова слишком просты, чтобы описать глубину их отношений. “Итак, ” начинает она, “ как ты себя чувствуешь?” Такой простой вопрос с таким сложным ответом. — Я… — он запинается, размышляя ещё мгновение, прежде чем собраться с мыслями. — Думаю, я знаю, что значит быть любимым. И какое же это чудесное чувство. Примечания: на публикацию ушло две недели, но я, честно говоря, не знала, как это закончить. Я не привыкла к комфорту, но то, как я хотела, чтобы меня любили, — это то, что я знаю, то, что я понимаю. Эта работа стала для меня чем-то, что помогает мне, чем-то, что немного успокаивает мой разум. Эта работа, я думаю, принесла мне какое-то болезненное утешение. Потому что всё, что есть в этой истории, — это часть меня, это то, чего я жажду, это то, что я испытываю. между строк этой истории проскальзывает шёпот о моей жизни и личности. и если бы я дала Изуку печальный конец, то, думаю, это означало бы, что я сдалась. так что это обнадеживающий конец, потому что я не знаю будущего, только прошлое, и я надеюсь, что однажды смогу сказать, что чувствовала любовь такой всепоглощающей, такой человеческой, что ощущала её всем своим существом. однажды я надеюсь, что смогу сказать, что знаю, каково это — быть по-настоящему любимой. Несмотря на то, что это конец, и в сюжете много дыр и слабых мест, я думаю, что навсегда сохраню эту историю в своём сердце :) особенно с учётом всей вашей любви и поддержки, ребята, это был потрясающий опыт, и я с нетерпением жду возможности опубликовать другие работы, которые уже давно зреют в моей голове. Вы, ребята, такие милые со своими комментариями и закладками, и я желаю вам всего наилучшего, даже если вам не понравился этот фанфик. Я надеюсь, что вам станет лучше и вы будете в безопасности, потому что жизнь так прекрасна. Она прекрасна, потому что ты жив, ты дышишь, твоё сердце бьётся, и ты занимаешь своё место в этом мире. Ты — свет, и когда ты погаснешь, кто-то навсегда лишится твоего сияния. вау, не хотел впадать в сентиментальность, но ВЫ действительно, РЕБЯТА, САМЫЕ ЛУЧШИЕ И ПРОСТО МИЛЕЙШИЕ ЛЮДИ, КОТОРЫХ Я КОГДА-ЛИБО ВСТРЕЧАЛ ?? <:)))!! я буду скучать по этой работе, но все же, пожалуйста, поделись со мной любыми своими мыслями!! ЭТА РАБОТА МОЖЕТ БЫТЬ и СДЕЛАНА, но я НЕТ !! : DD