автозак

      Вова открывает глаза, несколько раз моргает, чтобы убрать эту темную пелену, но она нихуя не пропадает, а из светлого он видит перед лишь крохотное окошко с мелкой сеткой. В секунду осознания голова начинает неистово гудеть, он глупо вцепляется в неё руками и вдруг слышит тихое сопение: он здесь не один. И это точно не мусор, мусора сейчас пиздят дубинками остальных неугодных власти, которым всё же не похуй на будущее собственной страны, в отличие от неё.       Парень решил не паниковать, пока для этого нет повода, ну посадят его на пару суток, ну, может, лишат стипендии. Но это всё потом, сейчас его дело — сидеть в бобике и не рыпаться, а ещё по возможности установить контакт с фигурой, что лежала напротив, и держаться за неё до того момента, пока их обоих не выпустят из обезьянника. Всё же лучше объясняться хоть с кем-то, чем разбрасываться прозрачными аргументами в соло.       — Эй… — неуверенно, тупо.       — Сука! — это оказался мужчина, причём очень напуганный не только всей ситуацией в целом, но и тем, что в автозаке он торчал не один.       — Я Вова.       Парень неуверенно и осторожно сел, в темноте он показался уж очень длинным, а глаза его так ярко светились голубым, будто он самое чистое и невинное существо на планете.       — Так быстро? Лёша.       — А о чём ещё в бобиках люди разговаривают?       Парень задумался и, судя по тихому шуршанию и вздоху, запустил пальцы в свои жёсткие волосы. Чтобы вновь прервать молчание, Вова потёр уже наверняка вырисовывающийся синяк на плече и продолжил:       — Ты как сюда попал?       Он не ответил сразу, для начала решил прислушаться к звукам в кабине водителя, где оказалось тихо, и к шуму с улицы — там звучали лишь крики, редкие возгласы сопротивляющихся и иногда даже выстрелы. Страшно. Но в шоковом состоянии на всё вокруг становится плевать.       — Я один из организаторов, — шёпот послышался совсем рядом с Вовиным ухом, когда только он успел пересесть к нему? — И я искренне надеюсь, что при написании заявления ты не используешь эту информацию против меня.       Вова кивнул и тут же сам себе выдавил улыбку: в темноте ведь его собеседнику нихуя не видно, и самое интересное, что к этой темноте в автозаке ты не можешь даже привыкнуть.       — Ты смахиваешь на пи…       — Гея. Да. Я изначально гей-парад планировал, но это во что-то иное превратилось. Думаю, ты понимаешь, почему.       — Я бы на твоём месте не разбрасывался словами.       Лёша точно мило ухмыльнулся, он почувствовал это по слегка сбитому дыханию.       — Ты меня даже не видел толком, а уже сделал выводы про мою ориентацию. Вдруг я тебе напиздел?       — Я знаю, что у тебя нос красивый с горбинкой, волосы, судя по всему, густые и лаком забетонированные, а ещё зубы кривые, кажется. И точно… Точно-точно голубые глаза, бля, жопу ставлю, — парень зачем-то потянулся к Лёшиному лицу, но на его запястьях тихо загремели звенья холодной цепи.       — Эй, а чего на мне наручников нет?       — Всё равно всех не арестуют и не посадят.       Их импровизированное такси угрожающе зарычало и повезло их в неизвестном направлении сквозь продолжающиеся крики и плач, а вскоре снаружи уже звучал детский лепет, смех подростков, идущих домой после учебы, и однотипная музыка из пустующих кофеен. По дороге Лёша тихонько смеялся над нервными Вовиными шутками, но так на душе было намного спокойнее. Даже настолько, что парень мирно засопел у него на плече.       Уже поздно вечером их выпустили из участка, никто даже не знал, сколько времени прошло: Лёша свой телефон нарочно разбил, когда его начали паковать, у Вовы же просто была привычка его не заряжать. На улице было свежо и тихо, лишь звёзды приветливо моргали им двоим.       — А ты именно такой, каким я тебя и представлял тогда, — Вова смущённо поджал губы, стряхивая пепел с кончика сигареты на землю. — Только заплывшего глаза и разбитой губы в моих фантазиях не было.