Слишком поздно для нас

Джонхан любил Джошуа. Безумно, отчаянно, до боли в груди. Его любовь была тенью, которая следовала за ним повсюду — в каждую песню, в каждый взгляд, в каждый его сон. Но она оставалась безответной, как будто Джошуа смотрел сквозь него, не замечая, что Джонхан тихо тонет рядом. Годы прошли, а чувства всё не угасали. Они только росли, становились острее, болезненнее. Джонхан жил в этом замкнутом круге — любовь, надежда, разочарование, и никак не мог вырваться. Он уставал от самого себя, от своих мыслей, от бесконечного "а вдруг". И вдруг — появился Сынчоль. Он вошёл в жизнь Джонхана тихо, без шума, как утренний свет, проникающий сквозь шторы. Сынчоль не задавал лишних вопросов. Он просто был рядом. Слушал, когда Джонхан молчал. Улыбался, когда Джонхан чувствовал себя пустым. Он не вытягивал любовь из Джонхана — он дарил её ему. Без условий. Без боли. Сынчоль стал тем человеком, благодаря которому Джонхан снова начал дышать. С ним не нужно было притворяться, бороться, добиваться. Всё было так естественно, просто, по-настоящему. Впервые за долгое время Джонхан почувствовал — он живёт. Он смеётся, он спит спокойно, он смотрит в глаза, не пряча взгляд. И где-то между тихими разговорами и совместными прогулками Джонхан понял: он больше не думает о Джошуа. Там, где раньше была боль — теперь покой. Там, где была тоска — теперь тепло. Он полюбил Сынчоля — мягко, искренне, по-настоящему. И Сынчоль ответил ему тем же. Сынчоль стал его домом. Тем, к кому хочется возвращаться. Тем, рядом с кем можно просто быть. И больше не было неразделённой любви. Была только их любовь — полная, взаимная, целая.

- - -

Джошуа стоял в тени деревьев, наблюдая, как Джонхан смеётся. Свет падает на его лицо сквозь листву, и он кажется каким-то другим — спокойным, умиротворённым. Джонхан больше не прячется в себе, не уходит в затянутое молчание. Он живёт. Живёт с Сынчолем, улыбается ему, держит его за руку, целует его без смущения. Как будто весь мир для него — это Сынчоль. И вроде бы Джошуа должен радоваться. Его лучший друг счастлив. Разве не в этом смысл дружбы — видеть, как тот, кого ты ценишь больше всех, находит своё место в мире? Но сердце сжимается. Больно. Глубоко и непонятно. Словно кто-то вырвал из него часть, и теперь в груди зияет пустота. Он не понимает. — Почему мне так хреново? — спрашивает он себя, пытаясь найти логическое объяснение. — Я ведь не влюблён в него... не был. Никогда не думал об этом даже… Но воспоминания всплывают: как Джонхан всегда был рядом, как понимал с полуслова, как смотрел — тепло, мягко, будто знал что-то, чего не знал сам Джошуа. Он вспоминает, как Джонхан ждал его после пар, приносил кофе, оставался в тишине, когда было плохо. И как он сам принимал всё это — как должное. Теперь всё иначе. Джонхан больше не рядом. Не с ним. У него есть кто-то другой, кому он дарит всё то, что когда-то отдавал Джошуа. И то, что раньше казалось вечным, вдруг исчезло. Их дружба стала... другой. Отдалённой. Холодной. Как будто в ней больше нет места, как будто его вытеснили — не злобно, не специально. Просто мягко, безвозвратно. Джонхан живёт дальше. Любит. Сияет. Он отпустил всё то, что держало его внутри — отпустил без слов, без прощаний. А Джошуа... Джошуа остался. Не потому что хотел — просто не успел осознать, что всё изменилось. Он жил в иллюзии, будто дружба вечна, будто ничего не сдвинется с места. Но всё изменилось. И назад уже не вернуть. "Прежде" больше не существует. Есть только сейчас — и в этом «сейчас» Джонхан уже не его.

- - -

Громкий смех прорезал гостиную, и Джошуа едва заметно вздрогнул. Его взгляд, как приклеенный, был устремлён на диван напротив. Там, бок о бок, сидели Джонхан и Сынчоль. Близко, слишком близко. Джонхан что-то шепнул Сынчолю на ухо, тот тихо рассмеялся и положил ладонь на его колено. Джонхан ответил улыбкой — той самой, которую Джошуа раньше считал своей. Но теперь она принадлежала другому. Внутри всё сжималось. Он чувствовал, как нарастает раздражение, беспомощность, глухая боль. Хотелось отвернуться, но не мог. Глаза сами искали Джонхана, снова и снова. Как будто надеялись, что он хоть на секунду посмотрит в его сторону. Но нет. Джонхан был с ним. Только с ним. Желание напиться стало почти невыносимым. Джошуа резко поднялся с места, стараясь не смотреть ни на кого. — Ребят, я выйду ненадолго на балкон... что-то тут душно, — бросил он, почти шепотом, но голос всё же предательски дрогнул. Он не ждал, что кто-то его остановит. И, как и следовало ожидать, никто не остановил. Даже не обернулись. Не спросили, всё ли в порядке. Не подали и малейшего знака, что его уход кто-то заметил. Джошуа тихо закрыл за собой дверь балкона, оставив за спиной чужой смех и чужое счастье. Там, внутри, мир будто продолжал вращаться без него. А здесь — всё застыло. Ветер обвивал его, прохладный, колючий, почти успокаивающий. Волосы слегка трепал набегающий порыв, а кожа покрылась мурашками, словно реагируя не только на погоду, но и на одиночество. Он достал из кармана мятую пачку сигарет, посмотрел внутрь. Последняя. Он на секунду задумался, будто сомневаясь — но всё же достал её, поднёс к губам, щёлкнул зажигалкой. Кончик окрасился тлеющим красным, и с первым вдохом внутри стало чуть тише. Дым выходил плотными, почти ленивыми клубами, растворяясь в темноте. Он вглядывался в ночь, но перед глазами стоял только один человек. Джонхан. Джонхан, который теперь смеётся для другого. Который держит за руку другого. Который больше не его. Как раньше. Мысли были спутанными, вязкими, как будто в голове клубился тот же самый дым, что и в лёгких. И всё, о чём он мог думать — это как же так вышло, что он остался один, даже не заметив, когда именно всё ушло. Шаги. Тихие, будто кто-то не хотел тревожить тишину. Надежда мелькнула — слабая, глупая. Он не обернулся. Просто ждал. — Ты же не куришь вроде, — раздался знакомый голос. Сокмин. — Недавно начал, — отозвался Джошуа, не поворачиваясь. Голос был низким, слегка осипшим. — Много стресса. И… слишком много лишних мыслей. Сокмин подошёл ближе, прислонился к перилам рядом. Они стояли рядом, но между ними ощущалась невидимая стена, не от отчуждения, а от тяжести слов, которые не решались быть произнесёнными. — Из-за Джонхана? Джошуа усмехнулся. Коротко, горько. Даже сам удивился, как легко теперь звучит это имя в чужих устах. — Так заметно? — Не совсем, — мягко ответил Сокмин. — Но я наблюдаю. Я вижу, хён. Молчание затянулось. Только лёгкий треск табака и шелест деревьев на фоне. Город внизу жил своей жизнью, и только они двое — как будто вынырнули из времени. — Хочешь поговорить? — тихо спросил Сокмин. Джошуа выдохнул дым, посмотрел вверх — на звёзды, на чёрное небо. — Не знаю… — он помедлил, затем повернулся к Сокмину, впервые за весь вечер встретившись с ним взглядом. — Может, встретимся завтра? — Конечно, — просто ответил Сокмин. — Когда скажешь. — Спасибо. Это было едва слышно. Но Сокмин понял. Кивнул, и они вновь замолчали, но тишина не давила — она была скорее убаюкивающей, мягкой.

- - -

15:51 Будильник давно замолчал, оставив после себя лишь глухое эхо в голове. Джошуа с громким, почти раздражённым вздохом открыл глаза. Свет, проникающий сквозь шторы, был слишком ярким, слишком живым для его состояния. Всё внутри ныло — и тело, и душа. Иногда, в редкие, особенно тёмные утренние часы, ему хотелось просто... не просыпаться. Не видеть. Не чувствовать. Просто исчезнуть — легко, незаметно, без лишних вопросов. Но каждый раз, когда такие мысли подкрадывались, он мысленно отталкивал их, почти в панике. Он знал, что где-то там — мама, папа, родные. Те, кто любит его искренне. Кто даже не догадывается, сколько всего он прячет за улыбкой. Огорчить их? Он не мог. Не имел даже права. Он пролежал ещё несколько минут, уставившись в потолок, пытаясь собрать себя по кусочкам. Встреча с Сокмином — через час. Внутри всё зашевелилось, неприятно ёкнуло. Он не знал, готов ли. Не знал, что говорить. И не был уверен, что вообще хочет говорить. Но вчера он сам это предложил. А Сокмин... Сокмин не тот человек, кому хочется врать или отменять без причины. Джошуа сел на кровати, схватившись за голову двумя руками. Та трещала, как после шторма. Виски пульсировали, будто кто-то бил по ним изнутри. Слишком много эмоций, слишком мало сна. Или слишком много сна, но не того, что нужен. Он провёл руками по лицу, пытаясь прогнать усталость. Всё тело будто налито свинцом. Состояние на грани, на тонкой грани, где любое слово может стать последней каплей. Но где-то глубоко внутри теплилось крошечное чувство — может быть, сегодня будет немного легче. Может, разговор с Сокмином действительно будет полезен. Он поднялся с кровати и поплёлся в ванную, заставляя себя двигаться. Механически. Шаг за шагом. Как будто просто выполнял команды — встать, умыться, привести себя в порядок. Чтобы не выдать, насколько внутри всё плохо. Через час он должен быть другим. Или хотя бы казаться.

- - -

Погода стояла почти издевательски прекрасная — солнечные лучи ласково касались кожи, лёгкий ветерок трепал волосы, воздух был наполнен ароматами весны и свежести. И всё это только сильнее раздражало Джошуа. Он шагал по тротуару, глядя себе под ноги, будто боялся встретиться взглядом с миром. Повсюду были парочки держащиеся за руки, смеющиеся, нежно целующие друг друга в лоб или щёку. Они будто преследовали его — счастливые, сияющие, идеально подходящие друг другу. И от этой приторной сладости зубы начинали ныть. «Сахарная лавина,» — с горечью подумал он. — «Слишком много, слишком громко, слишком не про меня.» Подойдя к кафе, он сразу заметил знакомую фигуру — Сокмин уже сидел за столиком на летней веранде, спиной к солнцу, в лёгкой рубашке и с двумя стаканами кофе на столе. Увидев Джошуа, он улыбнулся. Тепло. Просто. Без ожиданий. — Прости, опоздал, — пробормотал Джошуа, усаживаясь напротив. — Голова... с утра как колокол. — Всё нормально, я только пришёл, — ответил Сокмин, протягивая ему стакан. — Твой латте. — Спасибо, — Джошуа сделал глоток и прикрыл глаза. Кофе был обжигающе горячим и на удивление успокаивающим. Первое время между ними повисла лёгкая неловкость. Они говорили ни о чём: о погоде, о смешном бариста, который перепутал их имена, о том, как тяжело вставать после вечеринок, даже если ты не напивался до беспамятства. Но шаг за шагом, слово за словом — разговор начал распутываться. — Так тебе правда нравится Джонхани-хён? — спросил Сокмин без упрёка, просто... с интересом. Джошуа опустил взгляд в чашку, покачал головой, будто сам не верил, что собирается это сказать вслух. — Это безумно, да? — он усмехнулся, но взгляд оставался печальным. — Нет, — покачал головой Сокмин. — Это нормально. Нормально, чувствовать к человеку романтическое влечение когда вы так хорошо друг друга знаете и доверяете. — У него уже есть Сынчоль... А я... — он на мгновение замолчал. — Я такой тупой. Почему я не осознал свои чувства раньше... Сокмин сделал небольшой глоток, подумал, прежде чем ответить: — Раньше не было особой надобности. Ты и так получал его внимание. Он всегда был рядом, ты чувствовал себя важным. А с появлением Сынчоль-хёна тебе этого стало... мало. Появилась какая то пустота. Джошуа хмыкнул. Ему не нравилось, как это звучит — будто он просто капризный ребёнок, отбирающий любимую игрушку. Но в глубине души он понимал — Сокмин, как всегда, говорил честно и без злобы. — Сынчоль полный придурок, — буркнул он, сжимая стакан. — Что Джонхан в нём вообще нашёл? У него, видимо, паршивый вкус на мужчин. — Сынчоль-хён на самом деле хороший, — тихо возразил Сокмин, глядя ему в глаза. — Просто ты сейчас злишься. Это тоже нормально. Джошуа вздохнул. Он хотел бы возразить, но… правда в том, что он просто не мог быть объективным. Он завидовал. Злился. И терял. Но, к его удивлению, разговор не застрял на этом. Они продолжили говорить — про друзей, про музыку, про дни старшей школы, про случайные глупости, о которых обычно не говорят, если тебе по-настоящему плохо. И оказалось, что с Сокмином легко. Он слушает. Не осуждает. Не пытается залезть в душу с грязными сапогами — просто сидит рядом и держит разговор на плаву, не давая тонуть. Джошуа вдруг уловил мысль, что за долгое время впервые не чувствует себя одиноким. Пусть ненадолго. Пусть совсем чуть-чуть. Но этого оказалось достаточно, чтобы снова захотеть дышать. Позже Сокмин стал для Джошуа чем-то большим, чем просто знакомый. Он стал тем, к кому Джошуа мог прийти в любой момент. С разбитым сердцем, с бессонницей, с невыносимыми мыслями. Он говорил о Джонхане откровенно, как болит видеть его с Сынчолем, как гложет зависть, как хочется вернуть время вспять. И Сокмин слушал. Молча, внимательно, не перебивая. Он кивал, мягко подбадривал, иногда задавал наводящие вопросы, чтобы Джошуа мог выговориться до конца. Хоть у самого сердце при этом разрывалось. Каждый раз, когда слышал, как Джошуа говорит «он такой красивый» или «он больше не мой», Сокмин сжимал кулаки под столом. Не потому что злился, а потому что сам был влюблён — по уши, безнадёжно, тихо. Но если его молчание — цена за облегчение Джошуа, он готов был молчать вечно. Быть рядом. Быть нужным. Хотя бы так.

- - -

Они сидели в гостиной — полумрак, только тусклый свет от торшера в углу. Джошуа молча уставился в одну точку на стене, мысли плавали где-то далеко. Сокмин сидел на диване, прокручивая ленту в телефоне. В комнате стояла странная тишина — не напряжённая, скорее наполненная чем-то невысказанным. — Ты опять весь в себе, — тихо произнёс Сокмин, положив телефон и подсаживаясь ближе. Джошуа слегка повернул голову, бросил на него искоса взгляд и попытался натянуть улыбку. Безуспешно. Сокмин заметил это — молча взял гитару, стоявшую у стены, и стал рассеянно перебирать струны, будто просто чтобы чем-то занять руки. — Просто… думаю, — наконец выдохнул Джошуа, опуская взгляд. — О нём? — спросил Сокмин спокойно, не глядя, будто бы знал ответ заранее. Его пальцы продолжали двигаться по струнам, но в звуках не было мелодии — только ритм, лёгкий, как дыхание. Джошуа помолчал, потом чуть качнул головой. — Не совсем. В комнате снова стало тихо. Сокмин поставил гитару в сторону и посмотрел на Джошуа — внимательно, с тем самым спокойствием, которое не давило, а наоборот, успокаивало. Джошуа чувствовал этот взгляд. Тёплый, мягкий. Не сжигающий, как у Джонхана когда-то. Не вызывающий дрожи. Этот взгляд был другим — будто Сокмин держал его чувства в ладонях, боясь сжать слишком сильно. Он поймал себя на том, что уже несколько дней почти не вспоминает о Джонхане. Что перестал ждать сообщений, перестал чувствовать боль от его игнора. Сокмин молчал. Просто протянул руку и легко коснулся пальцами его запястья. Простой, почти незаметный жест — но от него у Джошуа внутри что-то дрогнуло а сердце начало биться сильнее. Он поднял глаза и встретился с его взглядом. И впервые за долгое время внутри не было боли, не было пустоты. Только тепло. Сокмин чуть улыбнулся — искренне, будто это всё, что он хотел сказать. И Джошуа тоже улыбнулся. Настояще. Впервые за долгое, слишком долгое время.

- - -

Вечер снова собрал всех в одной гостиной — привычное место, знакомые лица, лёгкий смех, разговоры. Но Джошуа чувствовал себя чужим среди своих. Его взгляд постоянно цеплялся за Джонхана, сидящего на диване. Рядом с ним — Сокмин, слишком близко, слишком нежно. Джонхан что-то тихо шептал, Сокмин смеялся в ответ. Их плечи едва не касались, руки почти соприкасались, и от этого у Джошуа внутри всё сжималось. А Сынчоль сидел совсем рядом, но будто был где-то вне кадра — чужой среди этой сцены. — Ты когда успел стать таким милашкой? — протянул Джонхан с лёгкой, почти ленивой улыбкой, наклоняясь ближе. Сокмин смутился, отвёл взгляд, уши вспыхнули румянцем. — Перестань, ты издеваешься… — пробормотал он, слегка надув щёки, будто ребёнок. — Ну правда же! Смотри, даже сейчас, — Джонхан рассмеялся и, не давая Сокмину успеть отвернуться, коснулся губами его щеки. Легко, невесомо, как дуновение воздуха. Потом второй. — Ммм, какой ты мягкий. Прям как плюшевый зайка. Сокмин чуть дернулся, ошеломлённо смотря на него, а потом спрятал лицо в ладонях, едва сдерживая нервный смешок. — Джонхани-хён, ну… — его голос был наполовину упрёком, наполовину восторгом. А Джонхан уже откинулся на спинку дивана, совершенно довольный собой, будто ничего особенного не произошло. Джошуа не выдержал... — Вы бы потрахались ещё, — выплюнул он, резко, грубо, ядовито. Все разговоры стихли. В комнате повисла гробовая тишина. Джонхан и Сокмин замерли, не веря в услышанное. Сынчоль поднял брови в полном непонимании. — Что? — медленно переспросил он, повернувшись к Джошуа. — Да ничего, — с усмешкой выдохнул тот, — совсем ничего. Но нормально ли тебе, когда твой парень сюсюкается с другим прямо у тебя под носом? Эти слова пронзили Сокмина, как нож. Лицо побледнело, руки дрогнули. Он медленно поднялся с дивана, глядя на Джошуа с таким видом, будто тот только что ударил его. — Джошуа… — начал он, голос дрожал. — Я понимаю, что тебе нравится Джонхани-хён, но ты вообще слышишь, что говоришь? Это уже слишком! Мне самому больно. Как ты можешь... Его голос стал громче, резче. Гнев, обида, разочарование — всё перемешалось. В глазах стояли слёзы, но он не позволял им упасть. Тишина поглотила комнату, и теперь все взгляды метались между ними — Сокмином и Джошуа. — Джошуджи… — произнёс Джонхан, нарушив напряжённую тишину. — Это правда? Он смотрел серьёзно, без укоров, но с некой тяжестью. Джошуа опустил глаза, сжав кулаки. — Нет… — едва слышно прошептал он. — Это не так. — Говори правду, хотя бы сейчас! — взорвался Сокмин, его голос сорвался, в нём звучало отчаяние. И тогда Джошуа медленно поднял голову. В его глазах больше не было ярости — только усталость и правда. — Я говорю правду, Мини… Мне не нравится Джонхан. Уже нет. Мне… Мне нравишься... Ты. Словно воздух в комнате вылетел из лёгких. Все замерли. Даже Джонхан в полной растерянности. А Сокмин будто не услышал. — Что? — выдохнул он. — Ты мне нравишься, — повторил Джошуа, тише, но увереннее. — Я ревную тебя… к нему. Не его к тебе. Я злился, потому что ты был с ним, ты улыбался ему… а не мне. Сокмин стоял, как вкопанный. Внутри у него всё перевернулось. Сердце застучало быстрее, но в голове только один вопрос: — Почему ты раньше не сказал?.. Джошуа горько улыбнулся. — Потому что не хотел, чтобы ты чувствовал себя заменой. Я бы признался… со временем. Я просто… хотел быть честным, но в нужный момент. Только не знал, когда этот момент наступит. Молчание снова повисло над ними. Но теперь оно было другим — наполненным признаниями, неожиданной правдой и… надеждой. Сокмин молчал. Он смотрел на Джошуа — не как раньше, не как друг, не как тихий слушатель. Его взгляд дрожал, как и пальцы, сжимаемые в кулак у бедра. Он не ожидал. Не был готов. А может… просто боялся поверить. Джонхан всё ещё сидел рядом, и его присутствие словно обжигало. Сынчоль чуть напрягся, будто чувствовал, что стал невольным свидетелем чего-то слишком личного. — Мне… нужно выйти, — наконец сказал Сокмин, глухо. Он прошёл мимо всех, будто сквозь плотный туман, не глядя ни на кого. — Сокмин… — тихо окликнул Джошуа, но тот уже уходил. Дверь захлопнулась слишком громко. Сынчоль первым нарушил тишину: — Ну, вечер явно удался, — пробурчал он, вставая и стряхивая невидимую пыль с колен. — Я пойду за ним. Он не должен быть один. Джонхан не сказал ни слова. Он смотрел на Джошуа, и в его взгляде было что-то непонятное — смесь удивления, сожаления, может быть даже... облегчения? Но он тоже встал, медленно, как будто с трудом приходил в себя. — Ты хорошо скрывал, — произнёс он спокойно. — И, наверное, правильно, что больше не скрываешь. Он ушёл следом за Сынчолем. И только Джошуа остался в тишине, стоя посреди комнаты, с раздавленным сердцем и надеждой, что в этот раз всё будет по-другому.

- - -

Сокмин стоял на лестничной площадке, опершись о перила, вглядываясь в темноту улицы. В груди у него билось сердце, как сумасшедшее. Не от злости. Не от обиды. От того, что всё, о чём он мечтал, вдруг стало реальным. Но реальность штука страшная, особенно когда чувства затоплены страхом. Он услышал шаги позади и обернулся. — Прости, — прошептал Джошуа, подойдя ближе. Сокмин чуть усмехнулся — без радости, но и без злобы. — Я думал, ты всегда будешь молчать. — Я тоже так думал. До сегодняшнего дня. Пауза. Ветер трепал волосы, воздух пах дождём. Джошуа шагнул ближе. — Я не жду, чтобы ты сразу что-то решил. Просто… я должен был сказать. Потому что это правда. Ты — не замена. Ты — единственный, кто был рядом, когда я сам от себя убегал. Сокмин отвернулся, опуская глаза. — Мне так больно, хён. Всё ещё больно слышать твоё имя и его в одном предложении. Я любил тебя, слушая про твою любовь к другому. Мне казалось, что я исчезаю, пока ты говоришь. — А сейчас?.. Сокмин медленно посмотрел на него. Долго. Внимательно. — А сейчас я просто хочу перестать исчезать. И Джошуа, не дожидаясь ответа, тихо взял его за руку. И Сокмин не отдёрнул. Не мог. Да и не хотел. Сокмин почувствовал его прикосновение — тёплое, немного дрожащие пальцы, сжавшие его ладонь. Как будто Джошуа сам боялся, что сейчас всё рухнет. Что он вновь опоздал. Но Сокмин так и не отдёрнул руки. Он стоял, позволяя этой тишине между ними наполниться чем-то новым. Глубоким. Настоящим. — Прости, — повторил Джошуа, почти шёпотом. — За всё. За слова, за молчание. За то, что не увидел тебя раньше. Сокмин посмотрел ему в глаза. В этих глазах больше не было тени Джонхана. Не было прошлого. Только здесь и сейчас. Он улыбнулся — еле-еле, искренне, как умеет только он. И шагнул ближе, настолько, что их дыхание смешалось. Стук сердец почти в унисон. — Джошуа, — прошептал он, — если ты меня обманешь… я не смогу тебя простить. — Я не обману. Никогда, — уверенно и мягко сказал Хон. И тогда Сокмин закрыл глаза, слегка склонив голову. И Джошуа понял — можно. Он склонился ближе, медленно, как будто спрашивал разрешение каждым миллиметром. И когда их губы коснулись — нежно, аккуратно, почти боязливо — всё внутри словно перестало существовать, кроме этого одного момента. Это не был яркий, страстный поцелуй. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй надежды. Вкус нежности, которой не хватало ни тому, ни другому. Когда они отстранились, Сокмин не отпустил его руки. Он просто посмотрел, и в глазах светилось тихое счастье, которое ещё боялось звучать вслух. — Не исчезай больше, — попросил Джошуа. — Только если ты тоже останешься, — ответил Сокмин. И в этот раз, уже без колебаний они поцеловались снова.