Visite à Mikhaïlovskoïe

Михайловское встретило его неприветливо – хмурым небом, пронизывающим ветром и грязью, чавкающей под копытами лошадей. Николай поморщился, ощущая себя неуместно в этой захолустной глуши, словно редкий экзотический цветок, случайно занесенный бурей на болото. Гвардейский мундир казался кричаще ярким на фоне серых изб и покосившихся заборов. Но он не отступал. То, что он делал, было важнее его личного комфорта. Он бросил короткий взгляд на сопровождающего его офицера, который старательно делал вид, что не замечает недовольства государя. Николай про себя усмехнулся. Да, поездка инкогнито была его идеей. Было сложно ее устроить, даже, можно сказать, невыносимо сложно. Однако, несмотря на все трудности, государь остался удовлетворен, хоть и немного устав. Император заставил себя выпрямиться и продолжить путь. Он знал, зачем он здесь. И дело было не только в желании проинспектировать условия ссылки «опасного вольнодумца». Что-то в стихах Пушкина, в его дерзком характере, в его трагической судьбе, необъяснимо притягивало его. Наконец, перед ними предстал господский дом – обветшалый, но все еще сохраняющий следы былого величия. Николай спрыгнул с кареты, не дожидаясь, пока ему подадут руку. Он отдал поводья офицеру и направился к крыльцу. У двери его встретила старая женщина – няня поэта, как он понял. Она поклонилась в пояс и пробормотала: – Батюшка государь, не ждали… Николай перебил ее жестом: – Не нужно формальностей, матушка. Я здесь как частное лицо. Просто хотел навестить господина Пушкина. Няня замялась, словно не зная, как реагировать на такую неожиданную милость. – Александр Сергеевич… он у себя. Пишет. Не любит, когда ему мешают. – Передайте ему, что его хочет видеть… гость из Петербурга. – Николай на секунду запнулся, не зная, как представиться. – Просто гость. Няня кивнула и скрылась в доме. Романов остался стоять на крыльце. Его сердце почему-то забилось быстрее. Что его ждет внутри? Гнев, презрение, или… что-то еще? Дверь скрипнула, и на пороге появился… Пушкин. Даже в домашнем одеянии, с растрепанными волосами и усталыми глазами, он был полон энергии и внутреннего огня. Он окинул Николая пронзительным взглядом, словно пытаясь прочитать его мысли. – Государь? – в голосе Александра звучало скорее удивление, чем почтительность. – Не ожидал… Какая честь. Царь сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. – Не нужно притворяться, Александр Сергеевич. Мы оба знаем, что это не честь, а скорее… необходимость. У нас есть о чем поговорить. Николай на мгновение замолчал, подбирая слова. -Только мы и никто более. -вскоре добавил он. Взгляд поэта стал проницательным, оценивая ситуацию в которой находится. -Как скажите, Ваше Императорское Величество. С этими словами няня и офицер направились в небольшую пристройку у дома, предназначенную для встречи гостей, чтобы Николай и Александр остались дома наедине. После сих действий царь начал осматривать дом Пушкина уже изнутри, не беспокоясь, что оказался незванным гостем. Войдя в дом, сразу ощущаешь дыхание времени – не той отреставрированной аккуратности, что можно увидеть в музее, а живого, осязаемого прошлого. Пол скрипит под ногами, отзываясь на каждый шаг. Воздух пропитан запахом старого дерева, пыли и чернил. Сердце дома – гостиная, просторная, но сумрачная комната. Вдоль стен тянутся потрепанные диваны и кресла, обитые выцветшей тканью с вышивкой. Перед камином, в котором уже давно не горел огонь, стоит низкий столик, заваленный книгами, рукописями и обрывками писем. Перо и чернильница небрежно брошены рядом. В спальне царит атмосфера умиротворения и запустения. Кровать с балдахином, занавешенным поблекшим кружевом, выглядит неуютно. На полу валяется скомканное одеяло. На прикроватной тумбочке – недочитанная книга и оплывшая свеча. В углу стоит старый комод с распахнутыми ящиками, из которых небрежно выглядывает помятое белье. Отражение бледного лица в зеркале выдает бессонницу и тяжелые думы владельца. И вот наконец Николай и плетящийся за ним Пушкин дошли до кабинета последнего. Кабинет – святая святых, место, где рождались бессмертные строки. Здесь особенно ощущается присутствие хозяина. Письменный стол завален бумагами – черновики стихов, наброски рассказов, письма друзьям и недоброжелателям. В воздухе словно витают слова, которые еще не обрели свою окончательную форму. На столе царит творческий беспорядок: раскрытые книги, чернильные пятна, обломки перьев. На полках, заставленных книгами в потертых переплетах, едва хватает места. Чувствуется, что каждая книга здесь прочитана не один раз, и что все эти знания составляют сокровищницу в голове её владельца. Взор Императора привлек лист,лежащий на столе, который явно был тем произведением над которым трудился сегодня поэт. Пушкин стоял смирно сзади государя, который взял текст в руки и начал читать. Стихотворец знал и даже хотел, чтобы он прочитал именно его.

***

Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье, Не пропадет ваш скорбный труд И дум высокое стремленье. Несчастью верная сестра, Надежда в мрачном подземелье Разбудит бодрость и веселье, Придет желанная пора: Любовь и дружество до вас Дойдут сквозь мрачные затворы, Как в ваши каторжные норы Доходит мой свободный глас. Оковы тяжкие падут, Темницы рухнут — и свобода Вас примет радостно у входа, И братья меч вам отдадут.

***

Дочитав,Император молчал, а Саша все сохранял спокойствие, скрестив свои руки. -Я так понимаю, вам, Александр Сергеевич Пушкин, предупреждение Бенкендорфа по поводу стихов о декабристов ничего не дало. Ведь так? - не сказать, что Николай не ожидал увидеть таких стихов у него, но все равно был очень зол, ведь он собирался отпустить Пушкина из ссылки, а за такое ему светит лишь дорога на верную казнь. -Прошу меня извинить, но я всегда пишу то, что думаю, и никакие предупреждения и запреты на меня, к сожалению или к счастью, не действуют, Николай Павлович. -дерзко, даже слишком, но Саше было до безумия интересно узнать к чему это приведет. -Знаете, Пушкин, иногда вы слишком сильно дерзите, прямо как сейчас. Не боитесь, что я вас казню, запру в темнице или пристрелю прямо здесь? - поварачиваясь к лицу поэта и пристально глядя на него, сказал Николай. Его взгляд был холодным, в некоторой степени пугающим, даже для Александра, но отступать было уже некуда. -Ну так стреляйте. - не отрывая взгляда процедил стихотворец -Мои произведения будут жить веками в сердцах читателей, даже если меня не будет в живых. -он говорил это уверенно, будто знал, что царь ни в коем случае не сделает ничего подобного. Император не ответил. Не отрывая взгляда он начал идти навстречу к Пушкину. Казалось расстояние между ними можно было преодолеть за несколько секунд, но для обоих это длилось очень долго. Особенно для Саши. Он не на шутку испугался и начал сомневаться в том, что его действительно не убьют сегодня. Чем больше приближался государь, тем больше он пятился назад, пока не уткнулся спиной в стену. Спустя секунду их расстояние сократилось просто до ничтожных размеров. -Знаете, Саша, мы с вами поступим по другому. - ухмыляясь, словно хитрый лис, который загнал свою добычу в угол, сказал Император. -Что вы хотите. -голос поддрагивал, но оставался стойким. Николай прижал его спиной к стене, так, что твердая поверхность врезалась в позвоночник. Пушкин открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но Николай заткнул его рот грубым поцелуем. Коля впился в губы Пушкина, кусая и терзая их до крови. Ему нужно было почувствовать, что поэт принадлежит ему, что его душа и тело — его собственность. Оторвавшись от губ, Николай переместил поцелуи на шею Пушкина. Он жадно вдыхал его запах, пытаясь заглушить в себе бурю противоречивых чувств. Снова зубы впились в нежную кожу. Пушкин застонал, запрокинув голову. Он ощущал на себе тяжелый взгляд императора, в котором переплетались гнев и... любовь? Николай отстранился, чтобы взглянуть на свое творение. На бледной коже Пушкина алели красные отметины — следы его ярости, знаки его собственности. Засосы пульсировали, напоминая о страсти, которая сжигала их обоих. В глазах Николая не было раскаяния. Только голод. Голод по Александру, по его любви, по его признанию. Голод, который он не мог утолить никакими мерами и указами. Только обладание могло на время утихомирить его. -Мой, – прошептал он, прижимаясь губами к виску поэта, – только мой. – Скажи, что ты мой, – прорычал Николай, впиваясь взглядом в лицо Саши. – Скажи это, Александр. Во взгляде Пушкина отражались все оттенки чувств – вызов, страх, возбуждение. Но он молчал. Тогда Николай снова впился в его шею, кусая и высасывая кожу до тех пор, пока Пушкин не издал тихий, сдавленный стон. – Твой… – прошептал, наконец, поэт, дрожащим голосом. Этого было не достаточно. Гнев требовал выхода, страсть требовала удовлетворения. Николай отстранился, окинув Пушкина мутным взглядом. Белая рубашка, едва расстегнутая, открывала взору бледную кожу, и этого оказалось достаточно, чтобы сбросить сдерживающие оковы. С поспешностью, почти с остервенением, Николай принялся срывать с Пушкина одежду. Пуговицы трещали и отлетали в сторону, как маленькие снаряды. Император тянул, рвал и отбрасывал в сторону сюртук, рубашку, жилет. Его пальцы дрожали от нетерпения. Наконец, добравшись до пояса брюк, Николай грубо схватил Пушкина за бедра. Сквозь тонкую ткань он ощущал упругость его мышц, тепло его тела. Он сжал их, заставляя Пушкина застонать и податься навстречу. Этот стон лишь подлил масла в огонь. Его руки, лаская и сминая, исследовали бедра, живот, грудь. Он не спрашивал согласия. Он брал то, что считал своим по праву. В его понимании власть давала ему право на все. Пушкин, с полузакрытыми глазами, откинул голову на стену. Он не сопротивлялся, он наслаждался властью Императора, неожиданно для самого себя. А ведь только недавно он с его другом тут же обсуждал план восстания тех самых декабристов, а сейчас обжимался с самим государем. Какая дилемма. В кабинете Пушкина, обычно утопающим в творческом беспорядке, сейчас царила гнетущая тишина. Только приглушенное дыхание двоих нарушало ее, словно в воздухе застыла буря, готовая разразиться в любой момент. Николай, навалившись всей своей мощью, не оставлял Пушкину ни единого шанса на ускользание. Его руки, обхватившие талию Александра, сжимали ее до боли, словно стремясь впечатать его в стену, растворить в себе. Одним четким движением он заставил поменять его положение. Теперь поэт стоял лицом к стене, чувствуя жар Его Величества. Точеные линии спины Пушкина напряглись под грубыми прикосновениями, выдавая сдерживаемое напряжение. Николай ощущал трепет его тела, но это лишь разжигало его пыл. -Боже, да возьми ты меня уже! - вырвалось у Александра, он уже не мог терпеть. Николая второй раз просить не надо. Скинув с поэта оставшиеся нижнее белье, он просовывает к его рту два пальца. Император чувствует, как бесстыжий язык старательно лижет их, жаль не видит. Хотя, боюсь если бы он смотрел на сие чудо, тут же бы кончил не приступив к самому главному. Спустя минуту Романов вынул свои пальцы и приставил их к анусу Пушкина. Коля нависает сверху, шепча на ухо что-то слишком пошлое даже для самого поэта и медленно вставляет сразу два пальца. Саша протяжно стонет, когда пальцы начинают все больше толкаться внутрь. В штанах у царя полный пожар, медлить не хотелось, но и разрывать поэта тоже. Приходится терпеть. Но когда Николай находит ту самую точку, вызывая удовлетворенный толи крик толи стон у Александра, крышу срывает полностью. Быстро сняв штаны и нижнее белье, но все еще оставшись в мундире, он плавно вошел во всю длину. Пушкин выгибается в спине так, что его лицо теперь полностью было вжато в стену. Мысленно он молится, чтобы их никто не услышал, слишком уж он громко стонет, но сил закрывать рот рукой уже нет, вся энергия уходит на то, чтобы просто не упасть. Романов одной ладонью обхватывает Сашу за талию, удерживая в одном положении и принимается втрахивать того в стену. Оргазм накрывает их по полной. Николай кончает Александру на спину, а тот в свою очередь на свой живот. Император сразу хватает того на руки, так как знает, что тот упадет от усталости, и ложит на небольшой диван, стоящий в этом же кабинете. После сих действий он одевает обратно свои брюки и достает откуда-то платок, которым вытирает Пушкина и садиться рядом с ним, кладя его голову на свое плечо, нежно целуя в макушку. -Собирайся, Саша, сегодня выезжаем. -Что? Куда? - отрываясь от плеча и глядя в очи Императора, говорит поэт. -В Петербург, куда же еще. -говорит Романов и вскоре добавляет с небольшой ухмылкой - Или хочешь тут остаться? -Не хочу. - поспешно протароторил Александр, на что Коля издал тихий смешок, а он вслед за ним. Остаток дня они провели за сбором вещей, ну как они, все делал Александр, а Николая он выставил за дверь послушно ждать. Пушкин, растрепанный и взволнованный, мечется между комнатами. Он сгребает в охапку рукописи, заглядывает в ящики стола, словно боясь что-то забыть. Его лицо выражает смесь облегчения и грусти. Ссылка, наконец, позади, но Михайловское стало для него не просто местом заточения, а убежищем, где были рождены лучшие строки. Николай I, уже заждавшись на улице, снова зашел в дом без разрешения проведать его хозяина. Он окидывает взглядом комнату, заваленную книгами и рукописями. Его взгляд задерживается на недописанном стихотворении, брошенном на столе. -Александр Сергеевич, – произносит он, его голос, как бархат, обволакивает пространство, но в нем чувствуется стальная нота. -Пора. Петербург ждет… и я жду. Пушкин вздрагивает и оборачивается. Он ловит взгляд Николая I, взгляд, пронизывающий насквозь. -Да, Ваше Величество. Почти готов. Николай I подходит к столу, берет в руки листок со стихотворением. -Что это? – спрашивает он, скорее утверждая, чем спрашивая. Пушкин, чуть смутившись, пытается выхватить листок. -Неважное, Ваше Величество. Черновик. Романов не позволяет ему это сделать. Он держит листок крепко, словно не желая расставаться с частью души Пушкина. -Все, что ты пишешь, важно, Александр. Все, что ты создаешь, принадлежит мне… и России. Я буду тщательно это оберегать.- Он смотрит на Пушкина, его взгляд полон невысказанного. -Запомни это. Пушкин, словно под гипнозом, кивает. Николай I кладет листок обратно на стол, но не отпускает его. Он проводит пальцем по строчкам, словно запоминая их навсегда. Затем поднимает последний сундук, уже собранный Пушкиным. -Позволь. – приказывает он, не спрашивая. Император легко поднимает тяжелый сундук, словно тот ничего не весит, и выносит его на крыльцо. Александр следует за ним, чувствуя, что в Петербурге их ждет много интересных событий.