Mane

Монолитные муравейники уходили в небо, разрезая облака. А может, это был просто дым от вечно гудящих заводов — смог, который давно стал одним из основных элементов воздуха, что вдыхала безмолвная толпа. В такие дни бетон под ногами плавился, пока кирзовые сапоги смирно стояли на полигоне, а яркие мозаичные окна в комплексах для исследований отбрасывали драгоценный свет на стойки с колбами, создавая калейдоскоп звёзд на прогнивших половицах и старых, ржавеющих ящиках. Но именно сейчас гул и зной, словно идущие вместе рука об руку, внезапно прекратились. Город ещё спал. В сером саркофаге, словно запечатанные по секциям, люди не двигались. Не хотели двигаться. Или, может, просто старались не нарушать ту тишину и интимность утреннего холодного солнца, редко просачивающегося в окна, отражаясь от стекол в здании напротив. Запах терпкого чёрного кофе, простоявшего всю ночь в гранёном стакане, смешивался с горечью выкуренных «Беломоров». Еле задернутая штора со стороны кровати, вилка в раковине, задетая пепельница на подоконнике с отслоившейся белой краской, обличающая медленно гниющее дерево. Скинутое покрывало, ровно выглаженный китель на изголовье кресла и фуражка, небрежно закинутая на угол пузатого телевизора — всё это Стэнли. Медленно, подобно спящей кошке, он подтягивался средь взъерошенных белых простыней. Оконная створка в кухне медленно настукивала утреннюю мелодию от лёгкого сквозняка. Тело, налитое свинцом, не хотело просыпаться, но свет раннего солнца предательски обжигал кончики пальцев ног, от чего приходилось медленно съёживаться. Чья-то рука еле касалась пряди волос. Прикосновение казалось фантомным. Воспоминанием о жарком летнем дне, о запахе старой бумаги и стопках учебников, так коварно становившимися тяжелее от шага к шагу в сторону дома. Серый изящный силуэт сидел у изголовья кровати, медленно пропуская золотистые волосы меж белоснежных тонких пальцев. Накинутый халат на плечах казался тяжелее любой кожанки. Яркий свет обрамлял холодный силуэт серебристой каймой, чей мнимый образ растворялся в свете. Еле сдвинутое изголовье кресла, пар из горячего чайника, высыхающий рядом с раковиной стакан, приглаженные простыни, задетая взглядом тень среди узких, как вены, коридоров, тяжёлая сумка в прихожей у двери и весящая ложка для обуви, что обычно гулявшая по всему коридору, наконец оказалась на месте. Две чёрные бездны несмело вглядывались в чужой, до жути дорогой образ. Не командира и лётчика-испытателя, перед которым сердце замирало ни то от страха, ни то от уважения. Не выходца из уважаемой семьи и не модель, сошедшую с постеров, развешанных по улицам, гласящих о ценности здоровья и труда. Просто Стэнли. Человек, из-за которого в квартире вечно приходилось открывать окна или домывать тарелку, когда часы пробьют двенадцать. Тот, из-за которого приходится прятать взгляд и настороженно петлять меж улиц, только бы вечером можно было коснуться чужих губ, потрескавшихся от холодного ветра. Как нерационально, но почему-то так элегантно. Хочется остаться тут чуть подольше. В этой квартире, в этом образе. Но давал ли кто-то на это разрешение? Встав с края постели, Ксено поправил халат и, слегка коснувшись белой простыни, оттянул её, разглаживая неаккуратные складки. Лёгким движением,задернув штору и укрыв Стэнли даже от тех лучей, что не могли прокрасться к нему, учёный развернулся, готовый вновь испариться в темноте коридора, не оставив среди даже такого балагана ничего. Чтобы потом опять вернуться. Внезапный холодок по шее — и, развернувшись, он несколько удивлённо взглянул на фигуру в постели. Не открыв глаз, лишь на ощупь, Снайдер слегка коснулся ускользающих кончиков пальцев Ксено. Немая мольба или просто просьба? «Не уходи. Хотя бы не так» -- безмолвно умоляли протертые от постоянных тренировок теплые пальцы. Как по-детски. Ксено лишь слегка приподнял брови, не желая поддаваться этому моменту. Он знал, что готов был просто бросить всё и уткнуться в чужую грудь, наконец согреться в свете утреннего солнца или вдыхать бесполезные ядовитые газы под чужие краткие рассуждения о грядущем. Он хотел наконец увидеть, как блистает золото в лучах, как тепло проникает в коридоры, вечно залитые тьмой, и как чужие руки игриво перед зеркалом накручивают пряди волос. Слегка сжав чужие кончики пальцев, Ксено уложил их на подушку рядом, пройдясь по ней рукой, смахивая выступившие перья. А после ушёл. Не хлопнув дверью и не проскрипев половицей. Так же тихо, как и всегда. Стэнли, приоткрыв голубые глаза, взглянул на место рядом с собой. Еле витавшие в воздухе перья медленно падали на старый ковёр, на простыни, на него. Непроизвольная ухмылка слегка скрасила лик, ныне лишь хмурящийся по утрам. Привстав, сбрасывая с себя одеяло, Снайдер взглянул в окно, где солнце во всю блистало своей красотой пред пустыми улицами, где лишь отдалённо звучали знакомые до боли шаги, глухо раздаваясь и исчезая, взмывая вверх. Белые тапочки, слегка западающие на ковёр. Вчерашняя пролистанная газета.Вторая зубная щётка в ящике.И небольшие коробки с непонятной литературой, то тут, то там, раскиданные по углам. Это Ксено.