Ночь порока

───── ◉ ─────

      Бар «РотКов» гудит, как растревоженный улей, наполняя воздух гулом басов, смехом и звоном бокалов. Я прищуриваюсь от резких вспышек неоновых огней, которые выхватывают из полумрака то чей-то оскал в танце, то дрожащие капли конденсата на бокале. «Манхэттен» обжигает горло, разливаясь по венам горячими волнами, растворяя в себе все — и боль, и стыд, и эту проклятую трезвость мыслей. Сегодня я не хочу думать. Только чувствовать. Только дышать.       — Ты уверена, что хочешь вот так? — Анна перекрикивает музыку, нервно поправляя очки, которые вечно съезжают на кончик ее вздернутого носа.       Я со всей дури хлопаю ладонью по липкой стойке бара. Бармен с татуировкой «carpe diem» на шее оборачивается, его взгляд скользит по моему декольте и задерживается на ярко накрашенных губах. Слишком молод. Слишком… предсказуем.       — Абсолютно, — выдыхаю я сквозь стиснутые зубы, впиваясь ногтями в барную стойку так, что дерево трещит под напором. — Сегодня я докажу себе, что не «мертвая внутри». Докажу, даже если мне придется сжечь этот чертов клуб.       Анна вздыхает тяжело, с тем выражением, которое я ненавижу. Она знала, что это не просто бунт — это мой клинок, мой вызов. Ответ тому, кто разбил меня в пыль, в ничто. Томас, клятый бывший, повел себя как последний трусливый мудак с крошечным членом и еще меньшей совестью. Наговорил мне отвратительных слов после того, как я поймала его в постели с этой силиконовой блондинкой из дешевого порно.       Ты мертвая внутри. Ты скучная и не интересная. У тебя нет никаких интересов, кроме учебы.       Голос его до сих пор скребет по нервам, как ржавое лезвие.       Откуда взяться времени хоть на что-то, когда двадцать пять часов в сутки я отдаю на то, чтобы учиться не превращать людей в овощи на операционном столе. Томас уже успел получить должность в Massachusetts General Hospital и отпраздновал это грязным перепихоном с нашей соседкой. Бывшей соседкой, бывшей жизнью, бывшей Лэйн. Так как я ушла сразу же, не забыв хлопнуть дверью так, что у него, наверное, до сих пор звенит в ушах.       Анна звонко ставит бокал на барную стойку. Звук будто хлынул ледяной водой в мои мысли, возвращая меня в реальность, где я отчаянно хочу побыть живой. Хоть на одну ночь.       — Ладно, но… — она понижает голос, хотя это было бесполезно — музыка заглушает даже собственные мысли. — Спать с незнакомыми парнями опасно. Особенно в твоем состоянии.       Я усмехаюсь криво, без тепла, и достаю из сумочки презерватив, который лежит там как музейный экспонат добрую пятерку лет.       — Вот. Проблема решена. Или ты думаешь, я настолько отупела от горя? И я не хочу мальчишку, хочу настоящего мужчину. Не знаю, ходят ли они в клуб или нет, но надеюсь, что, черт возьми, да.       — Лэйн. — Анна вздыхает, но цепляется за последний шанс меня остановить, достает телефон и уже хочет показать фото. — Давай я познакомлю тебя со своим сводным братом, он холост, ему тридцать девять, он нейрохирург… И не психопат, правда, вы будете…       Но я перебиваю ее и грубо прислоняю экран с фото к стойке, пальцы сжимаются в кулак. Я не хочу обижать Анну, но, зная ее характер, я бы не хотела себе еще одного доброго самаритянина в роли любовника. Анна слишком мягкая, слишком правильная, уверена, ее брат тоже такой.       — Тридцать девять — это слишком старо, мне двадцать четыре. Пятнадцать лет разницы — это целая пропасть. Плюс я не хочу соплей и обещаний, мне нужен просто мужчина на одну ночь, а не на вечность в аду отношений. Да и в тридцать девять лет я не уверена, что у него вообще нет проблем с эрекцией, не то, что с сексом.       Анна морщится так, будто я плюнула ей в лицо.       — Незнакомцы — это смертельно опасно, Лэйн. — Она в который раз напоминает мне, что я веду себя как последняя дура.       — Я не собираюсь с ним целоваться или влюбляться, — перебиваю, закатывая глаза так, будто она предложила мне прыгнуть с моста. — Мне просто нужно понять, что это вообще возможно — быть с кем-то и не чувствовать себя грязной, ничтожной, разбитой, как с Томасом. Скажем, это не месть — это катарсис.       — Ты не должна мстить себе за то, что была ему верной. — Подруга пьет через трубочку, и очки съезжают с носа еще ниже, как будто даже они не выдерживают этой ереси.       Отмахиваюсь от ее слов резким движением. Мне страшно от неизвестности, от этой пустоты в груди, от дрожи в пальцах, но я понимаю, что должна сделать хоть один настоящий, безрассудный поступок за двадцать четыре года своей слишком правильной жизни. Все время я училась, шла на опережение программы, была лучшей в классе, на потоке. Как наивная дура, верила, что отношения — один раз и навсегда, пусть они и не идеальные, но над ними нужно работать и терпеть, как терпят хроническую боль.       — Анна, я решила. Сегодня я буду жить как в последний раз, — говорю, и голос звучит хрипло, будто я уже кричала. — Завтра начинается очередной этап моей жизни… Этап, где я больше не позволю никому делать из себя тряпку.       — Кстати, о клинике, куда тебя приняли… Ты же знаешь, что там…       — Да, там работает Томас, — выдыхаю я со злостью, которую даже не пытаюсь скрыть. — Но я не откажусь от места. Самые лучшие нейрохирурги именно там. И я буду одной из них — без его одобрения.       Анна хмурится, но молчит. И правильно делает. Если я хотела сегодня забыться, сжечь эту боль в чужих руках, кто она такая, чтобы останавливать? Правильно. Единственная подруга, с которой я познакомилась восемь лет назад, случайно столкнувшись в кафетерии и пролив ей латте на новое пальто. И, кажется, это был единственный раз, когда я позволила себе быть неосторожной.       — Хорошо. — Анна поднимает бокал, и стекло блестит под мерцающим светом, как лезвие. — Но если он окажется мудаком — ты мгновенно уходишь. Звонишь мне, и я заставлю брата забрать нас, он как раз приехал в Бостон утром по предложению работы.       — Обещаю. — Я чокаюсь с Анной так резко, что коктейль едва не выплескивается через край, и игнорирую тот факт, что ее сводный брат в городе. Какая, к черту, разница?       Окидываю зал оценивающим взглядом. Взгляд скользит по мужчинам у барной стойки — слишком пьяны, по танцующим парам — слишком влюблены, по одиноким фигурам в углах — слишком подозрительны. Где-то здесь должен быть тот, кто станет моей не местью — доказательством. Доказательством, что я еще не разучилась дышать, чувствовать, хотеть. Но я же могу себе позволить это хоть раз в жизни? Хоть один чертов раз не быть отличницей?       — Пошли танцевать.       Я хватаю Анну за руку так крепко, что она вскрикивает, и залпом допиваю свой коктейль. Третий? Пятый? Кто считал, тот не я. Единственное, что мне нужно сделать утром, — это не умереть от похмелья и воскреснуть, оставив свою прошлую жизнь как сброшенную кожу.       — Что?! Нет, я не… — Анна сопротивляется, но через три секунды сдается. Вот почему я не хочу знакомиться с ее братом: он тоже будет сдаваться при первом же нажиме. И пусть у них разные отцы, но мать все еще одна — та самая, что научила их уступать.       — Мы же завтра начинаем новую жизнь, — улыбаюсь с вызовом, оскалив зубы. — Так давай сегодня сожжем старую!       Анна колеблется еще мгновение, но потом неожиданно смеется.       — Ладно, черт с тобой. Но если я наступлю кому-то на ногу — это твоя вина.       Я закатываю глаза до небес и буквально тащу ее на танцпол.       Музыка бьет в виски, как молот. Тела двигаются в такт, и где-то в этом хаосе я ловлю на себе чужие взгляды. Впервые за долгое время — не оценивающие мой хирургический шов, не жалеющие «бедную брошенную Лэйн», а просто… горящие.       И пусть это было «на зло». Пусть это была пьяная, безумная, отчаянная глупость.       Но в этот вечер я добьюсь своего. С горяще-красными волосами, в слишком коротком платье и на этих проклятых каблуках, которые держат меня разве что по привычке к страданиям.       Я буду чувствовать себя живой. Хотя бы на эту одну, порочную ночь.       Танцпол — это хаос, а я — его центр.       Музыка перекрикивает сердце, басы отдаются в ребрах, а я растворяюсь в этом ритме, будто он создан специально для меня. Руки над головой, волосы — огненная буря, тело движется так, будто я никогда не стояла у операционного стола, не держала скальпель, не считала каждый вдох пациента. Здесь я не доктор. Здесь я — пламя.       Анна рядом смеется, запрокинув голову; ее движения неуклюжие, но искренние. Она пытается повторять за мной, но ее ритм — это что-то среднее между подвыпившей пингвинихой и студенткой на утренней зарядке. Мне плевать. Главное — она здесь, со мной, и в ее глазах нет ни капли осуждения.       А вокруг — они.       Мужчины. Их взгляды цепляются за меня, как когти. Одни — наглые, оценивающие, будто я уже раздета перед ними. Другие — робкие, украдкой бросающие взгляды, словно боятся, что я замечу. Третьи — еще наглее, подходят ближе, дышат в спину, пытаются поймать мой ритм, притвориться частью танца.       Я позволяю.       Позволяю их взглядам скользить по моим бедрам, по изгибу шеи, по губам, приоткрытым от учащенного дыхания. Я чувствую их желание. Оно витает в воздухе — густое, липкое, ненасытное.       И мне… нравится.       Нравится власть. Нравится, как они замирают, когда я поворачиваюсь к ним, как их зрачки расширяются, когда провожу рукой по своему телу, будто случайно. Нравится, как они напрягаются, когда мой взгляд скользит по их лицам — и пропускает, не останавливаясь.       Но…       Но это не то.       Они слабые.       Они смотрят на меня, как на добычу, как на игрушку, как на ночную фантазию, которую можно забыть к утру. Они — копии Томаса. Такие же слабые, такие же пустые.       Мне нужно другое.       Нужно, чтобы кто-то сломал этот ритм. Нужно, чтобы чьи-то руки не дрожали от желания. Нужно, чтобы чей-то взгляд не просил — а требовал.       И тогда…       Тогда я замечаю его.       Но Анна отвлекает.       — Лэйн! — Ее голос едва пробивается сквозь грохот басов. Она прижимает телефон к уху, на лице — смесь вины и облегчения. — Мне нужно отойти! Десять минут, какой номер?       Я улыбаюсь, криво, беззаботно, и машу рукой:       — Если вернешься, а меня не будет, значит, я нашла то, что искала.       Анна скрывается в толпе, но что-то подсказывает мне, что звонок — просто предлог. Она не любит шум, давку, этот липкий от пота воздух. Ей нужен глоток свободы, а не эта порочная карусель, на которую я добровольно запрыгнула.       И вот тогда… я вижу его.       Мужчина. Не мальчик, не парень — мужчина.       Он сидит за столиком у дальней стены, будто его специально поставили там, как декорацию к моему безумию. Все в нем кричит «не твой тип»: черный костюм, с иголочки, будто только что вернулся с переговоров, темные волосы — чуть растрепанные, словно он пару раз провел рукой в раздражении, легкая щетина — небрежная, но ухоженная.       И он даже не смотрит на меня.       Все его внимание приковано к телефону, а на столе перед ним — бокал. Я готова поклясться, что там не алкоголь. Вода. Чай. Черт, может, кофе. Кто вообще пьет кофе в ночном клубе?       Но это… заводит.       Потому что все остальные — слюнявые щенки, жадно ловящие каждое движение моих бедер. А он… Он даже не подозревает, что я существую.       И мне внезапно безумно хочется, чтобы он посмотрел.       Я медленно провожу языком по нижней губе, делаю шаг в его сторону — и спотыкаюсь на этих дурацких каблуках.       Черт.       Но когда я поднимаю голову — он уже смотрит на меня.       Не как на кусок мяса. Как на ошибку, которую нужно исправить. И я понимаю — вот он. Тот, кто мне нужен.       Хотя бы на эту ночь.       Толпа расступается передо мной, будто чувствует намерение — резкое, неумолимое. Шаг. Его взгляд все еще прикован, но теперь в нем что-то изменилось. Не интерес, не желание — вызов, узнавание?       Я плыву сквозь толпу, как языки пламени по спирту, а он — ледяная глыба, неподвижный, незыблемый. Его пальцы все так же обхватывают бокал, но теперь я вижу — сухожилия напряжены. Он заметил. Он ждет.       И я хочу, чтобы он не просто ждал.       Я хочу, чтобы он сломался.       Последние шаги разделяют нас всего на пару метров. Музыка гремит, тела вокруг сливаются в единый ритм, но здесь, в этом маленьком пространстве между нами — тишина.       Я останавливаюсь.       Он не отводит взгляд.       — Ты вообще умеешь моргать? — бросаю я, перекрикивая музыку.       Его губы слегка подрагивают — не улыбка, почти рефлекс.       — Ты вообще умеешь стоять ровно? — Его голос низкий, спокойный, но в нем слышится едва уловимый металл.       Я оскаливаюсь. Наконец-то вызов.       — Проверим?       Я делаю еще шаг, намеренно покачиваюсь — эти чертовы каблуки — и моя ладонь приземляется на его стол.       Он не отстраняется.       — Ты пьешь воду в ночном клубе, — говорю я, кидая взгляд на бокал. — Это как минимум подозрительно.       — А ты танцуешь, будто завтра апокалипсис, — парирует он. — Это как минимум отчаянно.       Наши взгляды сталкиваются — огонь против льда.       И я чувствую, как что-то внутри меня ломается.       Именно этого я и хотела.       — Меня зовут Лэйн, — говорю, наклоняясь ближе.       Он медленно поднимает бокал, отпивает и ставит обратно. — Я знаю.       — Что?       — Ты громко представилась тому парню у бара пять минут назад.       Я хохочу. Настоящим, хриплым смехом, сама не помня, как говорила кому-то свое имя.       — А ты наблюдательный.       — А ты предсказуемая. — Он наконец шевелится, откидывается на спинку стула. — Разочаровывающе.       Вызов. Настоящий.       Я чувствую, как все внутри меня напрягается в ответ.       — Докажи, что ты отличаешься ото всех, — говорю я.       И его рука внезапно обхватывает мое запястье.       Он холодный. Твердый. Действует без колебаний.       — Присядь, — говорит он. — Или тебе нужно, чтобы все вокруг видели, как ты дрожишь?       Я не дрожу. Но сажусь. Потому что сегодня — я хочу сгореть.       Его пальцы все еще обхватывают мое запястье, но теперь я чувствую пульс — не знаю, его или свой. В клубе адски жарко, а его кожа ледяная, будто он не человек, а мраморная статуя, ожившая специально, чтобы свести меня с ума.       — Как тебя зовут? — спрашиваю, наклоняясь так близко, что наши губы почти соприкасаются.       Он медленно выпускает мою руку, оставляя на коже след — не боль, не синяк, а что-то вроде ожога.       — Тебе правда интересно? — Голос звучит так, будто он знает ответ заранее.       Я закусываю губу. Нет, неинтересно. Сегодня имена не имеют значения. Сегодня важны только руки, губы, зубы — все, что может заставить меня забыть.       — Тогда давай без имен, — говорю и провожу ногтем по его запястью, оставляя красную полосу.       Он не моргает.       — Без имен. Без обещаний. Без утра.       — Именно так. — Я улыбаюсь.       Его пальцы внезапно впиваются в мои волосы, резко запрокидывая голову назад. Боль пронзает шею, но я не издаю ни звука. Только смотрю в его глаза — темные, синие, бездонные, без единой искры тепла.       — Ты уверена, что справишься? — Он произносит это так тихо, что я едва различаю слова сквозь грохот музыки.       Я отвечаю не словами.       Я прикусываю его нижнюю губу.       Кровь. Соль.       Он не отстраняется.       Наоборот — его рука скользит по спине, заставляя меня выгнуться.       — Здесь? — Я задыхаюсь.       Он улыбается впервые за вечер — медленно, безрадостно.       — Ты же хотела сжечь себя дотла.       И я понимаю — он не спасет меня.       Он подольет бензина в огонь.       Музыка стихает, свет меркнет, и на мгновение весь мир сужается до этого стола, до его рук, до моего предательского учащенного дыхания.       Я не знаю, кто он.       Но сегодня — он именно то, что мне нужно.       Пальцы скользят по моему бедру грубо, без прелюдий, поднимая край платья. Ледяные, жестких, будто не плоть, а инструмент — скальпель, рассекающий мою решимость.       — Почему. — Его голос звучит низко, почти вкрадчиво, но в нем нет ни капли любопытства. Он не спрашивает. Он проверяет.       Я прикусываю губу, чувствуя, как дрожь бежит по коже. Не от страха. От предвкушения.       — Потому что завтра я стану фениксом. — Мой голос осип. — А сегодня… сегодня я хочу сгореть полностью. — Без остатка, боль острая, живая.       — Глупо, — говорит он, но его глаза горят. Не желанием. Вызовом. — Фениксы воскресают из пепла. Ты же хочешь просто исчезнуть.       Я резко наклоняюсь ближе.       — Докажи, что это не так.       Его рука внезапно сжимает мое бедро так сильно, что я вздрагиваю. Но не отстраняюсь.       — Ты не исчезнешь. — Он произносит это как приговор. — Ты будешь помнить каждый момент. Каждое прикосновение. Каждую боль.       Чувствую, как его дыхание обжигает шею, как его зубы слегка касаются кожи.       — Хорошо, — выдыхаю свое согласие.       Музыка, свет, шум — все это исчезает. Есть только его руки, его губы, его голос, шепчущий что-то на неизвестном языке.       — Отель? Мой дом? Твой? — спрашивает он, и в его голосе звучит холодная расчетливость, будто он взвешивает варианты, как выбирает марку вина.       У меня больше нет дома, но этого я не произношу.       — Я не хочу ждать, — выдыхаю, впиваясь короткими ногтями в его запястье. — Пока не передумала. Пока не испугалась.       Он смотрит на меня так, словно я — интересный, но не совсем удачный эксперимент.       — Я не трахаю девушек не в себе.       Я резко выпрямляюсь, отбрасывая волосы со лба. Глаза горят, но не от алкоголя — от ярости.       — Состояние временной эмоциональной лабильности не исключает способности к осознанному согласию, если когнитивные функции не нарушены, — выпаливаю, будто зачитываю диагноз. — Я в себе. А ты еще не во мне. Давай исправим?       Его губы дрогнули. Не улыбка — скорее, тень чего-то, что могло бы ею стать в другом мире, где мы бы знали друг друга лучше.       — Нагло, — говорит он.       — Эффективно, — парирую.       И тогда он внезапно поднимается со стула. Один плавный жест — и я уже прижата к нему, его рука на моей пояснице, пальцы впиваются в кожу так, что завтра останутся синяки.       — Ты уверена? — Его губы касаются моего уха, и я чувствую, как по спине бегут мурашки.       Я отвечаю движением — резко прикусываю мочку его уха, единственное, куда могу дотянуться даже на каблуках. Он чертовски высок и хорошо сложен. Бог в костюме от Prada.       Он не останавливает.       — Тогда не жалуйся, — шепчет.       И в следующий момент — мы уже движемся сквозь толпу. Он ведет меня не к выходу, а вглубь клуба, к узкой лестнице, которую я не замечала раньше.       — Куда? — уточняю, но он не отвечает.       Его пальцы сплетаются с моими, и я понимаю — он не спрашивает больше.       Он просто берет то, что я ему отдала.       Темный коридор. Обои в дурацкие розочки, которые видели еще девяностые. Лампы мигают, как пьяные стриптизерши — тускло и без энтузиазма.       Я не знала, что над этим адским клубом есть гостиничные номера. Но черт возьми, я рада, что мы не потащились в вонючий сортир у бара. Я делаю шаг вперед — и снова спотыкаюсь. Каблуки, проклятые каблуки.       Он ловит меня — резко, грубо, вжимает в стену темного коридора. Его тело придавливает меня так сильно, что ребра ноют, а легкие сжимаются. Я задыхаюсь — но не от страха: от того, как его бедра врезаются в мои, как его дыхание обжигает шею, как весь мир сужается до этой точки соприкосновения.       — Ты дрожишь, — говорит.       — Это не дрожь, — выдыхаю я, голос звучит хрипло, чужим. — Это возбуждение.       Он замирает. Потом медленно, слишком медленно проводит ладонью от моего бедра до шеи, кожа горит под его прикосновением.       — Возбуждение, — повторяет он, и в его голосе впервые появляется что-то, кроме ледяной насмешки. — Ты уверена, что это не страх?       Я поднимаю подбородок.       — Докажи, что мне есть чего бояться.       Его зубы впиваются в мою шею. Не поцелуй. Не ласка. Захват. Как будто он метит территорию. Я хрипло смеюсь, впиваясь ногтями в его плечи — пусть останутся следы. Пусть помнит.       Его рука скользит под мое черное платье. Грубо. Без церемоний. Кружевные трусики — те самые, что я надела «назло», — впиваются в кожу, когда он дергает.       — Порви их, — шепчу я ему в губы.       Он выполняет.       Ткань рвется с неприличным звуком. Как моя гордость.       — Можешь кричать. — Он поворачивает и прижимает меня к двери с номером 13. Холодная ручка впивается в спину. — Здесь толстые стены.       Я знаю, что он имеет в виду.       Никто не услышит. Никто не поможет. Никто не остановит.       И от этой мысли между ног становится слишком горячо.       Его пальцы сжимают мое горло — не чтобы задушить, а чтобы напомнить, кто здесь главный. Губы скользят по моей шее, кусают, лижут, пробуют на вкус, как будто я — запретный плод, который он вот-вот сорвет.       — Ты пахнешь грехом и яблоками, — шепчет он мне в ухо, и его голос — низкий, хриплый, слишком опасный.       Я задыхаюсь, от желания.       — Коснись меня, — требую, голос дрожит, но не от слабости. От нетерпения.       Он смеется — темно, грязно, так, что мурашки бегут по спине.       — Проси правильно.       Его рука скользит вниз, но не туда, куда я хочу. Он нажимает на клитор через платье, и грубая ткань царапает кожу, заставляя меня содрогнуться от новых ощущений.       — Да… господи, — вырывается у меня стон, но он тут же глушит его, прижимая ладонью губы.       — Тише. — Дыхание горячее на моей коже. — А то кто-то услышит, мы же еще не в номере.       Он снова нажимает на клитор, сильнее, жестче, и я почти кричу от этого — от боли, от наслаждения, от того, как чертовски хорошо он играет, даже не зная меня. Он убирает руку от моего лица, и я молю, сама не отдавая отчета в своих действиях.       — Еще… — хватаю его за руку, но не отталкиваю. Прижимаю сильнее, возвращая ее к горлу.       Он ухмыляется, и в его глазах — обещание. Он понимает, мне это чертовски понравилось, и я хочу вновь ощутить его власть на себе.       Резко опускается на колени, и я едва успеваю вдохнуть, как его руки уже под моим платьем. Ткань вздымается, обнажая кожу, а моя нога перекинута через его плечо — грубо, властно, без спроса.       — Ты вся дрожишь. — Голос звучит так, будто он наслаждается этим.       Мне плевать, что мы в коридоре. Плевать, что кто-то может выйти и увидеть. Пусть смотрят.       Язык сразу находит клитор — слишком точно, слишком уверенно, будто он изучил меня по учебнику анатомии.       — Ах, черт! — впиваюсь пальцами в его волосы, когда он нажимает — ровно так, как нужно.       Он не играет. Не тянет. Он знает, что делает.       — Кричи, — приказывает он, и его язык вращается именно так, как я не могу терпеть.       Я задыхаюсь, но не от страха. От того, как чертовски хорошо он меня знает, встретив первый и последний раз.       — Еще… — Голос срывается, когда он ускоряется.       Смеется — низко, грязно, и этого слишком много и слишком мало одновременно.       Я уже на краю.       Язык работает с хирургической точностью — слишком опытный, слишком расчетливый. Каждое движение доведено до совершенства, будто он знает мое тело лучше, чем я сама.       — Пожалуйста… — Голос звучит незнакомым, срывается на хрип.       Я смотрю, как он стоит на коленях, и моя единственная опорная нога подкашивается, но он не дает мне упасть. Господи, мне нужно его имя, чтобы кричать его на пике оргазма, чертов бог и дьявол между моими ногами.       Он ухмыляется, наблюдая, как я извиваюсь под его прикосновениями.       — Ты же сама этого хотела. — Его горячее дыхание обжигает внутреннюю сторону бедра, и зубы прикусывают кожу, оставляя следы, про которые я буду вспоминать, мастурбируя в душе.       Клитор пульсирует под его движениями, но он специально замедляется, когда чувствует, что я близко. Мне хочется ощутить его пальцы в себе, чтобы он увидел и почувствовал, какая я мокрая.       — Нет, не так быстро, — шепчет, и я ненавижу его за это. Даже совсем не зная.       — Как тебя зовут? — стон вырывается против моей воли.       — Ты же умная девочка. — Его губы дуют на клитор, и я вскрикиваю. — Должна понимать — доверие требует времени, а его у нас не так много.       Я сжимаю его волосы, впиваюсь ногтями.       — Я ненавижу тебя!       Он смеется — темно, грязно — и продолжает играть со мной, как с дорогой скрипкой.       — Лжешь.       Каждая клетка тела кричит от напряжения, но он не позволяет мне упасть в пропасть.       — Пожалуйста… пожалуйста… — я больше не узнаю свой голос.       — Я хочу попробовать тебя всю, Лэйн, и я не позволю тебе кончить только лишь от моего языка.       Но я готова кончить лишь от этих слов. Блядский мужчина, который разрушил меня за несколько минут.       Он поднимается, и я едва удерживаю равновесие — ноги дрожат, колени подкашиваются. Но его тело прижимает меня к двери, твердое, немилосердное, не давая упасть.       Я чувствую его член через брюки — огромный, возбужденный — и мое дыхание срывается. Хочу коснуться. Хочу почувствовать его в руках, во рту, внутри.       Но он не торопится.       Вместо этого он достает крошечную салфетку — такую же стерильную, как его пальцы. Чертов чистюля.       Мой взгляд затуманен, но я вижу, как он медленно протирает руки. И только тогда до меня доходит — почему он не вошел в меня пальцами.       Это бесит.       Это сводит с ума.       Это возбуждает до дрожи.       Может, из-за его ответственности.       Может, из-за взгляда, которым он окидывает мои приоткрытые губы — как будто я уже принадлежу ему.       — Ты готова кончить просто от этого, да? — голос низкий, насмешливый, и я ненавижу, что он прав.       Он убирает салфетку в карман, а затем большой палец прижимается к моей нижней губе, слегка оттягивая ее вниз.       Я облизываю кончик — медленно, вызывающе — и на языке вспыхивает привкус стерильности и мяты.       Черт.       Мне хочется взять весь палец в рот, не просто коснуться, а почувствовать его до самого основания горла.       Но он не дает.       Он убирает руку, оставляя меня пустой, дрожащей, ненасытной.       — Терпение, Лэйн, — шепчет, и его губы едва касаются моего уха. — Хорошие вещи достаются только тем, кто умеет ждать.       Я не готова ждать.       Мои пальцы впиваются в его пояс, цепляются, требуют. Через ткань брюк я чувствую его — твердый, горячий, большой.       Мы все еще в коридоре, и от этого между ног становится еще мокрее. Я уже стекаю по бедрам, стыдно, грязно, прекрасно.       — Тогда, может, ты хочешь одну хорошую вещь? — Я облизываю губы, стирая темную помаду, и вижу, как его взгляд вспыхивает.       Он немного отстраняется, расстегивает ремень — медленно, так медленно, что я готова закричать от нетерпения.       — Твои сочные губки будут отлично обхватывать мой член… — голос низкий, — …если ты не боишься сгореть этой ночью.       Сгореть?       Я уже горю.       Не мешкаю. Опускаюсь на колени, чувствуя, как ковер впивается в кожу, но мне плевать.       Передо мной — он. Большой, совершенный.       Я обхватываю член губами, пробую, наслаждаюсь.       — Да… — Его стон глухой, грубый, и он впивается пальцами в мои волосы, направляя, контролируя.       Я не сопротивляюсь.       Я хочу больше.       Его ладони впиваются в мои волосы, сжимая их в кулак с такой силой, что кожа на висках натягивается. Я чувствую, как член скользит по моему языку, горячий и соленый, прежде чем удариться в небо — этот толчок заставляет меня задыхаться, но он не останавливается. Слезы выступают в уголках глаз и стекают по щекам, смешиваясь с каплями слюны, которые капают на мой подбородок и грудь.       — Шире, — хрипит он, и его голос звучит как скрип двери в преисподнюю.       Я пытаюсь раскрыть челюсть еще больше, чувствуя, как мышцы лица напрягаются до предела. Он толкается глубже, и я ощущаю, как головка члена упирается в самое горло, вызывая рвотный рефлекс. Мои ногти впиваются в его бедра, оставляя красные полумесяцы на коже, но он только глубже заходит в горло, заполняя его полностью.       Воздух перекрыт. В ушах звенит. Глаза закатываются. Но когда он наконец позволяет мне вдохнуть, втягиваю воздух обжигающими легкие глотками, я понимаю — мне нужно больше. Нужно, чтобы он снова лишил меня власти, снова заставил задыхаться, снова наполнил до предела.       Его пальцы в моих волосах направляют каждый мой вздох, каждый толчок, каждый стон. Я чувствую, как его живот напрягается, когда он ускоряет ритм, входя все глубже и жестче. Мои губы горят от трения, язык онемел, но я продолжаю работать им, обхватывая его основание, когда он отходит назад.       — Черт, какая ты.       Его слова звучат как молитва, а я чувствую себя грешницей, преклонившей колени перед своим божеством.       Я ощущаю вкус себя на его члене — смесь помады, слюны и чего-то неуловимо горького. Его пальцы скользят по моей шее, ощущая, как его член выпирает через тонкую кожу, и этот жест заставляет меня содрогнуться.       Я хочу запомнить каждый звук: хлюпанье слюны, его прерывистое дыхание, скрип ремня, когда он двигается. Хочу впитать каждое ощущение: как его яйца стучат по моему подбородку, как вены на члене пульсируют у меня на языке, как его бедра дрожат от напряжения.       И когда он наконец оттягивает меня за волосы, заставляя смотреть вверх, я вижу в его глазах то же безумие, что горит во мне — ненасытное, неконтролируемое, прекрасное в своей жестокости.       Он подхватывает меня с такой легкостью, будто я ничего не вешу. В следующий миг я уже в воздухе — его ладони впиваются в мои бедра, перебрасывая через плечо, и внезапно мой зад оказывается у его лица. Грубо. Властно. Без предупреждения.       Я едва успеваю вдохнуть, как его зубы впиваются в мягкую плоть ягодицы — не укус, но обещание. Пальцы сжимают кожу так сильно, что завтра останутся синяки, и от этой мысли между ног снова становится горячо.       — Мне нравится, как ты течешь для меня. — Его голос звучит слишком довольным, пока он локтем распахивает дверь номера.       Я не успеваю осмотреться — он уже переступает порог, и в тот же миг его палец скользит между моих ног, находит мою влагу и погружается внутрь — один, глубокий, безжалостный толчок.       — А-ах! — Мой крик рвется из груди, но он затыкает меня новым толчком, пожирая звук, как будто имеет на это право.       Его палец движется — медленно, слишком медленно — вытягивая из меня все терпение.       — Еще, — хриплю я, впиваясь ногтями в его плечи.       Он смеется — низко, грязно — и добавляет второй палец.       Тесно. Жарко. Идеально.       Я изгибаюсь, пытаясь поймать его ритм, но он не торопится — он наслаждается, растягивая каждый момент, каждое движение, каждое прерывистое дыхание, которое вырывается из моих губ.       — Ты вся сжимаешься вокруг меня, как будто боишься, что я уйду.       Черт.       Он прав.       И от этой мысли я сжимаюсь еще сильнее, чувствуя, как его пальцы глубже входят в меня.       — Я никуда не денусь, — шепчет он, укладывая меня на постель, и его слова звучат как клятва. Как проклятие. — До утра ты моя.       Его ладонь прижимает меня грудью к подушкам, и я тону в их прохладной шелковистости. Где-то за спиной слышен резкий звук ремня, падающего на пол — металлическая пряжка звенит, ударяясь о паркет, и этот звук заставляет мое сердце биться чаще.       Я приподнимаюсь на локтях, но он тут же прижимает меня обратно, его тело тяжелое и горячее за моей спиной.       — Прогнись. — Голос звучит как приказ, низкий, насыщенный властью.       И я подчиняюсь.       Не потому, что он заставил.       А потому, что хочу.       Пальцы скользят по моей коже, медленно, изучающе, будто он запоминает каждый изгиб тела. Он разминает мою задницу, шлепает — не сильно, но достаточно, чтобы кожа загорелась. Ладонью намеренно задевает промежность, и я вздрагиваю, потому что никогда не чувствовала ничего подобного.       — Ты реагируешь так красиво, — он наклоняется, его губы касаются моего уха, — как будто твое тело создано именно для меня.       Я хочу ответить, но в этот момент его пальцы входят в меня, и слова застревают в горле.       Ладонь все еще прижимает меня к постели, а мое платье сбилось где-то у груди, обнажая спину. Но мне плевать. Плевать на все, кроме его пальцев во мне.       Я все еще чувствую жар от того шлепка — резкого, неожиданного. Кожа на ягодицах горит, и это странное сочетание боли и наслаждения сводит меня с ума.       А потом опять пальцы.       Они вошли глубоко, и я уже думала, что знаю все свои чувствительные места. Но он нашел то, о чем я даже не подозревала. Когда он загнул их внутри, надавив прямо туда, мир перевернулся.       — А-ах! — Мой стон глухой, прерывистый, потому что лицо все еще уткнуто в подушку.       Он смеется — тихо, низко — и снова шлепает меня, на этот раз сильнее.       — Тебе нравится?       Я не отвечаю. Не могу.       Потому что да.       Черт возьми, да!       — Вот, — он давит сильнее, и я сжимаюсь вокруг его пальцев, — твой личный рай.       Я никогда не думала, что это может быть так… поразительно.       Пальцы снова двигаются, медленно, целенаправленно, и я пульсирую вокруг них, не в силах контролировать свою реакцию.       — Ты такая отзывчивая, — его губы касаются моего плеча, — как будто создана для этого.       Я дрожу, не решаясь пошевелиться, потому что боюсь, что он остановится. А я не хочу, чтобы он останавливался. Никогда.       Он управляет мной, как опытный дирижер — его пальцы замедляются, когда я уже на грани, отступают, когда я слишком близко. Я стекаю по его руке, подчиняюсь в бессильном отчаянии, но он не позволяет финишировать.       — Ты кончишь, когда я скажу, — Голос грубый, непререкаемый, и от этих слов все внутри меня скручивается.       Я пригвождена к постели, оттопырив задницу уткнувшись лицом в подушку, и мне плевать, как я выгляжу.       Плевать на все.       Мир сузился до этого момента. Времени больше нет. Есть только желание — животное, безумное, ненасытное.       — Тебе нужно, чтобы я был нежнее? — Его вопрос обжигает, потому что я не знаю ответа.       Я задыхаюсь, извиваюсь, и наконец выдыхаю:       — Будь собой.       Он замирает. Всего на долю секунды, но я замечаю.       Потом его руки хватают меня и ставят на колени. Платье слетает через голову, его пальцы впиваются в мои волосы, накручивают их на кулак и оттягивают.       Я хочу видеть его лицо, хочу утонуть в его глазах, но он не дает.       Вместо этого прижимает мою спину к своей груди, и в следующее мгновение — он входит.       Резко.       На всю длину.       — Гребаный рай, — рычит он мне в шею.       Я кричу — не от боли, а от шока, от наполненности, от того, как чертовски идеально он вписывается в меня.       — Моя. — Его губы прижимаются к моему уху, а руки обхватывают бедра, фиксируя на месте. — Но это только начало.       Руки скользят по моему телу, охватывая, заявляя права, как будто каждый сантиметр кожи принадлежит только ему. Пальцы впиваются в бедра, фиксируя меня на месте, не позволяя отступить ни на миллиметр, пока он медленно, мучительно медленно выходит почти полностью, оставляя лишь кончик внутри, заставляя меня стонать от нестерпимой пустоты, прежде чем снова войти, глубже, жестче, наполняя меня так, что дыхание перехватывает.       Его губы обжигают шею — это не поцелуи, это метки, укусы, заявки на владение, и каждый из них отправляет волны удовольствия прямо в низ живота, заставляя меня сжиматься вокруг члена еще сильнее. Я чувствую его весь — каждый изгиб, каждую пульсирующую вену, каждый толчок, который бьет точно в ту точку, от которой мир расплывается в ярких вспышках.       Одна его рука скользит вверх, сжимает мою грудь, играет с соском, закручивая его между пальцев, и боль смешивается с наслаждением так, что я не могу отделить одно от другого. Другая рука опускается ниже, шлепает меня по клитору, и звук хлопка разрывает воздух, заставляя меня вздрогнуть и застонать.       — Ты так красиво принимаешь меня. — Голос хриплый, грубый, полный темного восхищения, и я чувствую, как его дыхание сбивается, как его бедра напрягаются, как он теряет контроль, и это самое прекрасное чувство в мире — знать, что я сделала это с ним.       Он ускоряется, его движения становятся резче, неистовее, и я цепляюсь за его руки, потому что иначе меня унесет в этот вихрь, где нет ничего, кроме нас, этого момента, этого безумия.       — Кончай, — приказывает он, и его слова взрываются в моей голове, как последняя искра, которая поджигает изнутри.       И я подчиняюсь.       Без вопросов.       Без сожалений.       Только без его имени на губах. Сгораю.       Мир сужается до точки, где существует только он, — его тело, входящее в меня снова и снова, пальцы, теперь сжимающие мое горло ровно настолько, чтобы звезды затанцевали перед глазами; низкий голос, произносящий слова, от которых кожа покрывается мурашками.       Я чувствую каждую деталь с болезненной четкостью: как его член, горячий и твердый, скользит по моим внутренним стенкам, заполняя до предела, задевая те места, о которых я сама не знала. Как его свободная рука скользит по моему животу, останавливаясь чуть выше лобка, чувствуя, как я пульсирую вокруг него. Как зубы впиваются в мое плечо, оставляя метку, которая будет напоминать обо всем, но уже завтра.       — Тебе хорошо. — Он произносит это с таким удовольствием, что мне хочется обернуться и укусить его. Но его рука уже на моей шее не дает пошевелиться.       Его движения становятся глубже, медленнее, но от этого только сильнее. Каждый толчок заставляет меня стонать, каждый уход почти полностью — выдыхать от потери.       — Посмотри на себя. — Он заставляет меня поднять голову к отражению в окне рядом кроватью.       И я вижу: свои растрепанные винные волосы, прилипшие ко лбу и плечам, свой рот, приоткрытый в немом крике. Как его пальцы впиваются в мои бедра, оставляя красные следы, и ладонь придерживающая шею.       Он за моей спиной, и он чертовски красив в своей безумной похоти.       Он ускоряется, и я чувствую, как напряжение снова нарастает: более острое, более нестерпимое, чем в первый раз. Мне страшно от собственных эмоций, я просто не могу испытать оргазм дважды, когда прошлый еще до конца не отпустил. Но кто я такая, если он управляет мной.       — Кончай. — Очередной приказ, и он звучит как последняя капля, переполняющая чашу.       Я взрываюсь, кричу и взываю к Богу, чувствуя, как волны смывают все мысли, оставляя только ощущение его внутри меня, его рук на мне, дыхания у моего уха.       И он не останавливается, продолжая двигаться, пока последние судороги не стихают, пока я не становлюсь мягкой и податливой в его руках. Только тогда он позволяет себе отпустить мое горло, прижимая к себе так сильно, что я чувствую, как бьется его сердце — быстро, неровно, совсем не так, как можно было ожидать от человека, который только что держал весь контроль в своих руках.       Он выходит из меня медленно, так медленно, что каждый сантиметр его ухода чувствуется как отдельное предательство. Я уже пытаюсь перевести дыхание, когда он резко переворачивает меня на спину — его ладонь на моей груди прижимает меня к матрасу, а другой рукой он притягивает мое бедро к себе.       — Смотри, — хрипит он, и я чувствую, как его твердый член скользит по моей коже, оставляя влажный след от лобка до пупка.       Первая горячая капля падает на внутреннюю поверхность бедра — я вздрагиваю от контраста температур. Вторая попадает на живот, третья — прямо между грудей. Он работает кулаком по всей длине, распределяя жаркие полосы по моему телу, словно метит территорию.       — Ты вся во мне. — Его голос звучит дико, и я чувствую, как его живот напрягается в последний раз, когда особенно густая струя бьет мне на шею, заставляя мое сердце бешено колотиться.       Он размазывает пальцем липкую влагу по моим соскам, наблюдая, как они тут же напрягаются под его прикосновением. Потом наклоняется и слизывает слезу с моей щеки заставляя меня содрогнуться.       В его глазах читается одобрение и обожание.       Я поднимаю дрожащие пальцы к груди, собираю каплю с кожи и медленно облизываю — его вкус смешивается с моим, создавая гремучую смесь. Его глаза темнеют, когда я протягиваю ему испачканный палец.       Его губы обхватывают палец, горячий язык скользит вдоль кожи, прежде чем зубы слегка сжимают кончик — предупреждение или обещание, я не могу решить.       — Меня зовут Дмитрий. Ты заслужила знать.       Ледяная волна прокатывается по моей спине.       Дмитрий.       Я знаю только одного Дмитрия в Бостоне.       Брат Анны. Но это же невозможно?       Тот самый, о котором она рассказывала все восемь лет нашего знакомства. Тот, кто никогда не появлялся на семейных ужинах, всегда «застрял на работе», «улетел в командировку», «заболел в последний момент».       Он встает с кровати, его движения спокойные и уверенные, будто он не только знал, но и планировал этот момент. Влажная салфетка скользит по моему животу, стирая следы нашей страсти, и я не могу пошевелиться, не могу дышать, пока он методично очищает каждую каплю.       — Что-то не так? — Его голос звучит слишком невинно, а глаза слишком понимающе.       Я должна сказать что-то. Должна спросить. Но слова застревают в горле, потому что его пальцы вдруг останавливаются прямо между моих ребер, где сердце бешено колотится, выдавая меня.       — Лэйн? — Он наклоняется ближе. — Ты выглядишь так, будто увидела призрак.       Призрак.       Призрак всех тех историй, что Анна рассказывала за бокалом вина.       «Мой брат… прилетел в Бостон сегодня утром.»       Я не говорила своего имени в клубе, Дмитрий знал, кто я такая с самого начала.       Стук в дверь разрывает тишину, и мое сердце замирает, а затем начинает биться так бешено, что я буквально слышу его в ушах. Ладони моментально становятся влажными, пальцы дрожат, когда я мечусь по комнате, пытаясь найти хоть что-то, что поможет мне собрать остатки достоинства.       Белье — порвано. Разорвано его же руками, и теперь я чувствую, как прохладный воздух касается обнаженной кожи, напоминая о том, что произошло. О том, как он владел мной, как я позволила ему это сделать — и мне чертовски понравилось.       Натягиваю короткое платье, ткань скользит по чувствительной коже, заставляя меня содрогнуться. Когда я провожу пальцами по шее, стирая липкие следы, мой собственный запах смешивается с его — терпким, мужским, дурманящим. Господи, я вся пропахла им, я вся в нем.       Дмитрий невозмутимо застегивает брюки, его движения точные, выверенные, будто ничего необычного не происходит. Он даже не смотрит в мою сторону, и от этого мне становится еще страшнее.       — Спрячься, — бросает Дмитрий через плечо, и я шмыгаю в темный угол, прижимаясь к стене так сильно, что штукатурка впивается в спину. Сердце колотится где-то в горле, а во рту пересохло. Я чувствую, как по спине стекает капля пота, но боюсь пошевелиться, чтобы не выдать свое присутствие.       Дверь приоткрывается.       — Наконец-то! — Голос Анны звучит так знакомо, так неуместно сейчас.       Я сжимаю губы, чтобы не издать ни звука, но тело предательски дрожит.       — Не лучшее время. — Голос Дмитрия ледяной, но Анна не сдается.       — Моя подруга — Лэйн — пропала! — В ее голосе столько искренней тревоги, что мне становится физически больно.       Я сжимаю кулаки, чувствуя, как короткие ногти впиваются в ладони.       — Я вообще-то хотела вас познакомить! Именно поэтому выбрала этот клуб, но потом вспомнила: ты же перевелся в Massachusetts General Hospital, а она завтра выходит туда на практику. Подумала, что это будет неправильно, устраивать вам свидание.       Ирония ситуации бьет точно в солнечное сплетение. Мой живот сжимается, а в горле встает ком.       Блядский боже!       Дмитрий что-то отвечает; его голос звучит убедительно, и вот уже дверь закрывается.       Тишина. Я подхожу к окну, пальцы впиваются в подоконник. Ночной воздух обжигающе холоден на моей перегретой коже. Каждая клеточка моего тела кричит, чтобы я бежала. Прямо сейчас. Пока не стало хуже. Хотя казалось бы — куда?       Но он приближается, и его взгляд пригвождает меня к месту.       — Ну что, лаборант? — Его губы изгибаются в той самой ухмылке, которая сводила меня с ума всего час назад. Теперь она кажется опасной. — Каков диагноз для этого вечера?       Мое дыхание сбивается. Я чувствую, как по спине пробегают мурашки. В голове крутится только одна мысль:       Что я наделала?

───── ◉ ─────