Проблема

Амулет на шее внезапно встрепенулся и ощутимо ударил в грудь. Я прикрыла его ладонью и тут же услышала внутри себя голос Князя: «Ли, у нас проблема. Проследи и разберись» В следующий миг меня обратило в птицу. И да, я увидела, что и кого он назвал проблемой. Я была вороном, вестником и проводником, и я знала, где искать того, кто вернулся ради мести, и кого надо все-таки проводить в последний путь. Но была во всем этом странность, и она вынуждала меня скользить в иных планах, не касаясь и не показываясь. И даже не неурочное время произошедшего сбивало с толку, а то, что это произошло неожиданно для нас.Мы обычно знаем, кто вернется. Знаем и тех, кто получил амулеты и может обратиться к нам за помощью. Этого же мы не знали. Зато знали тех, за кем он пришел. Знали что они должны были исчезнуть, но не так. Князь другими способами убирает фигуры с полотна мироздания. Что-то случилось иначе, чем должно было, и мне надо было это найти. Не вернуть мир в ту точку, а вернуть искаженный баланс. И пока он выслеживал и охотился на тех, кто убил его, я следила за ним. Пролетала над головой, кружила над драками, подтверждала смерти тех, кто должен был уйти. И вот, последняя. Самая опасная. Ум и душа всей этой не то компании, не то секты. Наркотики, похищения людей, шантаж и странные ритуалы. Это был зал какого-то старого промышленного корпуса, в котором уже не велись реальные работы из-за устаревания оборудования, но все еще было действующим и подключено к центральной линии.Уровень пола утоплен ниже земли, наверно когда это все еще строилось, это был цокольный этаж, а сейчас – единое высокое пространство с тавровыми балками на уровне бывшего потолка верхнего этажа и мостиками вдоль стен, отгороженных от основного зала. Я села на старые перила, когти цокнули по металлу. Но двое внизу были слишком заняты и не заметили моего присутствия. Я мелкими прыжками сместилась в сторону, чтобы все же видеть обоих. О, она знала, кто он и что за ней идут. Знала, кто, почему и как. И искала проводника. Только и проводника у него не было. Была я, страж и сторож, но не проводник. Вот и еще один вопрос – откуда она это знала? Никто из них двоих не был никак и никогда связан с нами. И чем быстрее они закончат, тем быстрее я смогу приступить к решению задачи. Благословить? Слишком. И я просто пожелала удачи. Выстрел. Я перебираю лапами. Дробь попадает в старую водопроводную трубу, их нее начинает течь на под вода. Обрез дальше бесполезен, он она не спешит хвататься за маленький пистолет, лежащий у нее в кармане куртки, вместо этого достает их небольших набедренных ножен нож. Я вижу гравировку – буквы и затейливый узор. Истинное имя. Откуда-то знает и это, но сейчас и эти знания бесполезны – на него это просто не подействует. Но противостояние переходит в рукопашную схватку. И пока она пытается воткнуть ему нож в сердце, они выдирают контакт заземления из разъема на стене, и провод падает в воду. Обоим будто бы все равно, она словно и не замечает этого, изворачивается и вонзает нож в сердце. Он отшатывается от нее, глядя на рукоять из своей груди. Она тяжело дышит и ждет, пока чего-то не произойдет. Я прыгаю еще немного в сторону, чтобы мне их не загораживал моток цепи на крюке у потолка. Перила не выдерживают, ломаются под весом вороньего тела, я от неожиданности каркаю и взлетаю к потолку. Она разворачивается, смотрит вверх, одновременно делая шаг назад. Оступается, хватается голой рукой за станок и получает разряд. И тут он делает нечто, и это заставляет вздрогнуть всю ткань мира, все слои данной реальности. Это не проблема. Это проблемища! И я складываю крылья, падая в воду. Первым делом вырубаю электричество, закоротив его – сюда идет сторож, лишние смерти никому не нужны. Поднимаюсь из воды, мокрая и злая, снимаю с лица маску и рявкаю единственное, что вертится на языке: – Что ты, твою мать, творишь? Рассматриваю опешившего молодого мужчину. Чаще всего за незаконченными делами возвращаются именно они, хотя бывают и зрелые люди, и старики, и дети, и женщины. При жизни был нервным зубрилкой судя по всему – мышц нет, а характерные уплотнения на пальцах есть. Худой, как жердь. Умер - почуял силу. Хотелось ругаться на всех доступных мне языках – такие обычно не думают о последствиях. – Ты кто? – Даааа, быстротой адаптации к ситуации он не обладает. Я оскалилась. Хотелось ответить «Твой кошмар», но я сдержалась. – Вестник и проводник. – Значит у тебя кровь должна быть черная! Докажи! Настырный. Оправился от первого шока. Вместо этого я шагаю к нему, выдергиваю нож из груди, прополаскиваю его в воде, подхожу к последней, уж очень не хочется говорить «жертве», возвращаю нож на место. А вот и секрет ее «неуязвимости» к электричеству. Еще бы, обувь на резиновой платформе, виниловый костюм. Возвращаюсь, за руку отвожу его в самый темный угол, скрываю нас пологом вероятности. Вовремя. Я слышу, как подходит сторож к двери, протискивается через приоткрытую створку, щелкает выключателем, чертыхается, и включает фонарик. Мститель вздрагивает, когда луч света скользит по нам. Тут фонарик выхватывает тело, плавающее воде. – Проклятые закладочники! – бормочет сторож и тянется к сотовому телефону. То ли мое присутствие, то ли само здание глушит сигнал, и он выходит позвонить наружу. – Уходим. – я тяну его в сторону лестницы на галерею первого этажа – там есть окно с прогнившими досками, ничто не мешает выпрыгнуть нам из него. Он стоит, не двигаясь. – Валим! – повторяю я уже резче. – Хочешь что бы тебя обнаружили? Скоро здесь будут медики и полиция! Подействовало. Заторможено, будто воды не по колено, а по самую макушку, он идет к лестнице, так же медленно начинает подниматься. Я морщусь, вспоминаю про обрез, заставляю его прилететь ко мне в руки – железо и узконаправленное магнитное поле, ничего больше. Металл чувствительно бьет мне по рукам, но оставлять его на месте нельзя. Выбиваю самую гнилую доску, расшатываю и отодвигаю те, что покрепче. Киваю на образовавшийся проем. – Прыгай. И ствол свой забери. Как ни странно, послушался. Может подействовал вой полицейских сирен в дали. Я надеваю маску, снова превращаюсь в птицу и вылетаю на открытое пространство. За последние дни и ночи я неплохо успела облетать город, и знала, где нам никто не помешает разговаривать. Теперь он был вынужден следовать за мной, и я повела его в старый парк в излучине реки. Там тихо старились остатки бывшего парка развлечений. Большой, сверкающий огнями парк теперь стоял ближе к центру голода, а этот быстро сдавался отвоевывающему себе место лесу – диковатому и неухоженному. Я указала ему на здание бывшей комнаты смеха, и сама влетела следом, еще в полете снова перекидываясь в свой облик, снимая маску и вешая ее на правое бедро. – Давай знакомиться еще раз. Имя свое помнишь? – Я видела, как он начал колебаться, и еще раз улыбнулась, показав клыки. – Помнишь. Назовешь или мне самой узнать? – Вильгельм. – Его все-таки проняло, судя по тому как он судорожно сглотнул. –И снова тот же вопрос: что ты, ёж твою налево, творишь? И главное – зачем? В силы поверил? – Я прошлась по комнате туда-обратно, подыскивая достаточной величины кусок зеркала. К счастью, оказалось одно почти целое в раме на стене. – Но она не отвечает на зов! – Я услышала отчаянье в голосе. – Я умер, а ее там нет! – Девушка, значит. – Я не ждала подтверждения, но он кивнул. – А про золотой зов откуда узнал? –У нее в тетрадях и было. Но там было сказано, что он действует всегда! О, какой тон. Почти на грани истерики. Я поманила его к себе. – Покажи мне ее. Вставай на колени, смотри в зеркало, вспоминай ее. – Я положила руки одну ему на лоб, вторую – под подбородок. – Покажи мне, что с вами произошло. За ними следили, следили некоторое время. Оба это чувствовали, она нервничала, а он шутил над ее предчувствиями. Дошутился. Подъехали, затолкали в машину, там вырубили, очнулись оба на капище. От капища веяло нехорошим и очень знакомым при этом. Начали ее готовить в качестве жертвы, а его попытались пытать, чтобы узнать, где записи. Девочка молодец – ускользнула. Умерла еще в процессе подготовки, и да, я теперь знала, почему она не откликается. А когда под пытками выяснили, что он ничего не знает о том, где она хранила записи – убили и его. Почему их интересовали записи – я поняла. А почему она давала их читать Вильгельму – я не поняла. И скользнула раньше по его воспоминаниям. Колледж, первый курс. Он задрот – ботаник – одиночка. Слишком нервный, слишком странный для всех, как ив средней школе. И она – всю жизнь мотающаяся за отцом по городам и гарнизонам. Тоже слишком странная, с невероятными идеями и историями. Но она его слушает. Он ее – по столько по скольку. Завязываются отношения – робкие, непонятные. И хоть она и показывает ему записи, но никогда не дает ему их с собой. Держит где-то у себя дома. И что-то ее вечно смущает и тревожит. Меня тоже – даже через его воспоминания я вижу неправильность происходящего. Надо смотреть раньше. Еще раньше. И еще... И вот оно. – Трус. Княже, какой же трус! – Хотелось взвыть. Бросить все, метнуться птицей, и пожаловаться и поплакаться. – Отказаться от дара! Испугаться того, что доступно больше, чем остальным. Бояться видеть не только людей... Давай покажу, что было бы, если бы ты не был таким трусом. Да, дар проснулся рано. Но это и хорошо, когда дар достаточно сильный – дети обычно вообще не замечают, что им доступно больше. Почти все дети до определенного возраста связаны с иными слоями реальности, потом эта связь обычно слабеет, но не в этом случае. Он мог видеть события прошлого. Он мог видеть вероятности будущего. Он мог читать память вещей, мог чувствовать чужую боль. Из него бы вырос великолепный темный, дар его лежал где-то на ребре, если считать целительство и некромантию двумя сторонами одного.. У него были силы. И ему, как любому некроманту, нужен был якорь в мире живых. У нее были знания. Наши знания, бережно передаваемые из поколение в поколение. Но она родилась без дара. И они были нужны друг другу. И в тот роковой вечер они бы знали, что и где их ждет. И используя полностью ее знания и свой дар он мог бы сплести такую ситуацию, что эти до них бы просто не добрались. Передозировка, скользкая дорога, кому-то что-то померещилось на дороге, столб, оборванные провода. Я отпустила его голову. Вильгельм так и остался стоять на коленях, теперь тщательно отводя взгляд от зеркальной поверхности. – Она решила, что ты восстал личем, поэтому написала имя на кинжале. А ты вернулся... Да вообще не пойми кем. Не личем – тут и силы и знаний не хватило, а вот ярости и отчаяния хватило, что бы подняться мстить, вместе с теми крохами силы и знаний, которые все же были. – Но почему она не отвечает на зов? – О, мало того, что трус, так еще и упрямый. – Потому что зов притягивает воплощенные души, где бы они не были. Да, зов может заставить призрака явиться к живому, может даст плоть на некоторое время. Но она еще не имеет воплощения. У нее хоть и не было дара, но у нее были знания. Она сразу ушла на перерождение. И, как я понимаю, ждала тебя. Ждала, что ты последуешь за ней. А зов... Зов может прервать беременность у той женщины, которая ею сейчас беременна. Ты его использовал сколько раз? Три? Четыре? Радуйся, что ее будущая мать очень хочет ребенка. «А у тебя воля слабовата» – это я тоже проглотила и не сказала вслух. – А я могу дождаться того времени, когда она родится и убедиться, что это она? – Глаза Вильгельма лихорадочно заблестели. – Тогда же зов будет безопасен уже? Я покачала головой. – Ей должно быть около четырех, чтобы зов ей действительно никак уже не навредил. Я могу сейчас же отправить тебя на новый жизненный цикл, у вас тогда будет минимальная разница, будете в одном городе, будет все гораздо проще. – Хорошо, я дождусь, когда ей исполнится четыре! Я не могу не убедиться! – Он на коленях повернулся ко мне, и теперь смотрел умоляющим щенячьим взглядом. – Я же имею на это право! Я стиснула зубы. Действительно, он имел право убедиться. Но не могу же я его так оставить? Не должны мертвые ходить по земеле живых. У них есть ровно две недели в году для этого. И одна еще даже не наступила. Как бы то ни было, но оставаться здесь нам больше было нельзя. Я посмотрела на зеркало, но отвергла эту идею. Воспользуюсь обычным дверным проемом. - Вставай. Пойдем. – Я протянула ему руку, помочь встать с колен. Принял, поднялся. Я перехватила его руку, обхватив кольцом вокруг запястья, как непослушного ребенка. И повела его через дверной проем, выйдя на лесную опушку, где царил «золотой час» то ли раннего лета, то ли ранней осени. И там отпустила его. Вильгельм оглядывался в недоумении и испуге. Еще бы, сзади нас не было никакого дверного косяка, только лес, непривычный современному городскому жителю. Я тоже обернулась, углядела две пересекающиеся над тропинкой веточки, усмехнулась. – Не стоит заставлять хозяина ждать гостей – сказала я молодому человеку и двинулась вперед по тропинке, к усадьбе посреди поляны. Воздух, чуть прохладный здесь, заметно горчил: хоть в траве и прятались ветренницы, взмывали вверх розовые кисти кипрея и таволги, голубели в тени незабудки, но так же цвели морковник, полынь, пижма и чертополох, разливая свой неповторимый аромат. – Где мы? – Вильгельм перестал крутить головой и наконец-то догнал меня. – На Меже. – Я не удержалась и провела рукой по траве, смотря как в воздух взмывают пушинки. Больше пока он спрашивать не решился. Что ж у него будет время все выяснить. Двери были гостеприимно распахнуты, и я спокойно шагнула в широкие светлые сени. Вильгельм поколебался на пороге, но зашел так же, и вздрогнул, когда двери за нами сами захлопнулись. Остановилась и спокойно ждала. – Приветствую Меняющую в своей скромной обители. – Хозяин усадьбы появился откуда-то сверху. – Меда, молока или крови? – Молока. – Я чуть улыбнулась. Назвать скромной обителью высокий, резной светлый трехэтажный терем я бы не смогла. Он подошел, предложил мне руку. Я приняла его предложение, он бросил моему подопечному «Следуй за нами» и мы пошли в зал, украшенный затейливой резьбой изображающих паутину, пауков и змей. Домовой, едва увидев нас, обернулся котом и сиганул куда-то за печь. Я села за стол на скамью у окна. – Что, так и не выша замуж? – Хозяин кинул на меня лукавый взгляд. – Полно тебе, Тьянен. – Я ответила таким же насмешливым взглядом. – Смотри у меня, не позовешь на свадьбу – гневаться буду. – Он указал место, куда сесть Вильгельму, поставил на стол крынку молока, два глиняных стакана, и достал из печи каравай хлеба. – Угощайся, гостья дорогая. Я отломила еще теплую краюшку. В сочетании с прохладным молоком с ледника это было поистине божественное подношение. Тьянен разделил со мной нехитрую трапезу, и не сильно затягивая, перешел к сути: – Сказывай, какая у тебя ко мне просьба. Без нужды в таком облике ты в гости не приходишь. – Дело тут не хитрое. – Я вздохнула. – Нужда моя рядом с тобой сидит. И пока хозяин рассматривал Вильгельма, я невольно сравнивала их между собой. На первый взгляд их можно было бы счесть ровесниками, если бы не выражение светло-серых, почти прозрачных глаз Тьянена. А потом невольно начинали цепляться другие различия – да, Тьянен был худ, но худоба его была худобой танцора или воина. Длинные темные волосы у обоих, но у Тьянена они уложены в незаметную, но затейливую прическу. Вильгельм сутулился. Тьянен держал спину гордо, как и подобает главе дружины. Наконец Тьянен повернулся ко мне. – Хочешь оставить мне на попечение? – А согласишься ли? – Я вздохнула еще раз и рассказала все что мне известно. – Воистину нужда привела тебя ко мне. – Согласился Тьянен. – Но почему именно ко мне? – А много ли у меня вариантов? Еще Мигель и Андреас. Но Мигель человеком никогда не был, а Андреас... – А Андреасу его оставлять опасно, согласен. – Тьянен кивнул. – До четвертого Сауня значит? – Выходит так. – Подтвердила я. – Дай время пауку сплести паутину. – Попросил Тьянен, поднимаясь из-за стола и вытягиваясь в росте, как не мог бы нормальный человек. – Мой кров – твой кров, мой очаг – твой очаг, мой хлеб – твой хлеб. И он исчез примерно так же, как и появился. Вильгельм тут же оживился. – Что значит «дай пауку сплести паутину»? – спросил он. – Он попросил время на принятие решения. – Я отломила еще кусок от хлеба. – Паук – это он вас. И это что-то среднее между должностью и титулом. – То есть? – Вильгельм тоже потянулся к караваю, но получил от меня по рукам. – Он видит связи между всем и всеми. – Я не стала уточнять, что не просто видит, а может их еще и менять, и плести так, как ему вздумается – Поэтому – Паук. Второй после Короля Неблагого двора. Мог бы его и свергнуть, но не захотел. – А хлеб почему нельзя? – В голосе опять прорезались скулящие нотки. – Хлеб – для живых. Как и молоко. Он – возвращенный к жизни, пусть даже уже и не человек совсем, а ты – мертв. Поэтому мне можно, Пауку можно, тебе – нельзя. – и я невозмутимо отпила еще из стакана. – А долго ждать? – Уточнил Вильгельм. – Пока солнце не зайдет – фыркнула я. Теперь, когда появилась возможность еще подумать над происходящим, я попыталась сложить картину воедино. Эти охотились за записями, но зачем им наши записи? Секты не будут так целенаправленно интересоваться записями одной девчонки, большинство сочтет их либо слабой попыткой в писательство, либо просто бреднями. Но эти люди знали, за чем шли. Подручные понятно, что явно не в курсе дел, но та дама в виниле. Она должна была знать. Она знала достаточно, чтобы предполагать в Вильгельме лича. И знала, как можно попытаться личу противодействовать. И весь вопрос – почему она знала? Что она знала? Я отложила недоеденную краюшку и решила, что надо наведаться в то капище, которое я видела. И исчезла из терема. В капище уже побывали все возможные спецслужбы, и естественно затоптали все, что могли. Я же здесь ранее не бывала – за Вильгельмом я начала следить позже, на сутки позже того, как он поднялся. Алтарный камень естественно уже был исследован всеми возможными способами – я чуяла следы реактивов, но даже они не могли забить запах крови. Камень знает, кому приносили жертвы. Камень помнит всех жертв. Моих знаний в некромантии и магии крови хватает на то, чтобы взломать эту память. Десять жертв, а она должна была стать одиннадцатой. Последней. Чтобы призвать сюда, в этот мир того, кого они зовут Вечным Мертвецом. Но Вечный Мертвец уничтожен, уничтожен Тьяненом, Пауком Межи, уничтожен после того, как попытался уничтожить самого Тьянена. И я ломаю дальше, и добираюсь до еще более глубокой памяти, и она отбрасывает меня на пол, заставляет скукожится от боли, кататься по полу, будто я охвачена огнем, а после – снова превратиться в птицу, выпорхнуть из этого склепа, и в таком уже облике выбить стекло светлицы и упасть в руки Тьянена, паука Межи. – Сначала твои вести или мои вести? – Это было первое, что он спросил, стоило мне обернуться. – Я побывала на капище. Оно принадлежит нашему врагу. Тому, кто убил тебя. – Ох не люблю я быть дурным вестником. – Но я убил его. - Тьянен скорее задумчив, чем удивлен. – А еще там твой алтарный камень. – И я кинула ему малую часть того что смогла узнать и почувствовать. Паук дернулся и зашипел, отпуская мои руки. – Вот и вопрос, кому идет сила. Ты связи не видишь? – на всякий случай спросила я. – Нет. – Он покачал головой. – Зато я вижу другое. Давай покажу. Тьянен налил в неглубокую серебряную тарелку воды, прокатил по борту мелкое яблочко, и пригласил жестом посмотреть. Я заглянула через плечо. Блики воды сложились в изящную многомерную паутину из разноцветных нитей разной толщины. – Это то, что есть сейчас. – Прокомментировал он. – Можешь показать, где сейчас его зазноба? – спросила. – Вот. – Он показал на слабенькую мерцающую росинку. К ней шли две бледные золотистые ниточки – одна совсем слабенькая, будто сплетенная из двух – золотистой и черной, и вторая – толще, насыщенней, но она трепетала, готовая вот-вот оборваться. От нее – коротенькая голубоватая к еще одной капельке, которая соединялась с остальными совсем уж призрачными ниточками. – А можешь показать, как должно было бы быть? Я усилила нить между Вильгельмом и его девушкой, убрала лишние ниточки, и эта нить провисла и на ней образовалась новая, черно-золотая капелька, и от нее уже начала разрастаться новая паутинка. – А если мы сейчас попробуем вот так? – Он снова прокатил яблочко по краю тарелки, меняя узор. – Дело? – Дело. – Согласилась я, всматриваясь в изменения. – Добро? – Добро. – Поможешь мне, Меняющая? Я кивнула. Ворожить женщинам проще, чем мужчинам, а тут требовалось не просто паутину переплести, но одну ниточку выпрясть и спрясть с другой. Мы спустились в трапезный зал. Вильгельм выглядел злым и откровенно скучающим. – Тут солнце не заходит! – Кинулся он на меня с обвинениями. – Верно, это Межа. – согласилась я. – Тут просто особо нет времени. – А как тогда я пойму, что там происходит и сколько времени прошло? – Насупился Вильгельм. Я обернулась на Тьянена. Он отчетливо усмехнулся и принялся хлопотать у печи – как мы зашли в зал, домовой больше не показывался, не терпел присутствия мертвеца. Я поманила парня к окну, и показала ему на куст на опушке. Он стоял еще полуголый, с нераспустившимися до конца молодыми листочками. – Это боярышник. Расцветет – будет Белтайн. А скинет листья и останется с ягодами – Саунь. В Саунь сможешь выйти в мир, посмотреть. – Я вздохнула, понимая, что я сейчас быстро не объясню. – Мертвым можно в мир живых только на Саунь и Белтайн. Так как ты уже был, а Белтайн еще не наступил, то в этот Белтайн ты выйти не сможешь. Но вообще, лучше конечно же поверил бы ты мне, и последовал бы за своей любимой. Вильгельма аж передернуло. Мы с Тьяненом переглянулись. – Ты не волнуйся, я прослежу. – Паук вдруг ухмыльнулся, будто поймал муху в паутину. – Все мозги выклюю, синица я или нет. Лети, куда тебе там дальше надо. И когда нам ждать Легион? – Как она вырастет и освоится со своими способностями. Ты главное, учителя ей найди. – Я отворила оконную створку. – Самого лучшего – Самым серьезным образом пообещал Тьянен. – И не забудь на свою свадьбу пригласить! – Всенепременнейше. – Пообещала я, обернулась вылетела в мир. Оставались еще нити, которые требовалось сплести. Это место я знала по воспоминаниям – аккуратный коттедж в той зоне, где город наступал на сельскую местность, но еще не уродовал ее высотками и отсутствием зелени. Сад был тих и спокоен, а сам дом – обезображен до неузнаваемости, в корявых граффити, в подпалах, будто его пытались неудачно поджечь. Входная дверь перекошена и распахнута настежь, на лужайке и в палисаднике – обломки мебели. Я сделала пару кругов над крышей, убеждаясь, что никого нет, и в летела внутрь. Окна в небольшом доме были выбиты, осколки валялись на полу, довершая картину полного разгрома когда-то уютного жилища. Я сидела на корточках на стуле у окна, положив вытянутые руки на колени – чтобы иметь возможность быстро вылететь, если придет кто-то еще другой, а не тот, кого я жду, и что бы не воткнуть в себя какой-нибудь осколок стекла. Я ждала. И ожидание мое было недолгим. – Вестник. – Выдохнул вошедший в комнату крупный пожилой мужчина. – Значит я смогу отомстить за свою девочку. Я медленно, не меняя позы, повернула голову в его сторону. – За все уже заплачено сполна. Хватит смертей. – Я надеялся, что смогу сделать это сам. – он устало прислонился к дверному проему – само полотно двери валялось в коридоре. – Но зачем тогда вестник здесь? – Там в кафе на углу сидит женщина. Она беременна, у нее началось кровотечение, ей надо в больницу. Она не успела сообщить об этом мужу – его сбили те ублюдки, которые везли вашу дочь на капище. Что, кстати, написали в заключении о смерти? – Острая сердечная недостаточность. Я как узнал, сразу в увольнение и сюда, но опоздал. Я кивнула, соглашаясь с диагнозом и своими предположениями. – Та женщина и ее ребенок. Если быстро приехать в больницу, то все можно спасти. Это ваш второй шанс. – Я помолчала. Люди, хранящие знания о Легионе из поколения в поколение имеют право знать все. – Это ваша дочь. И в этот раз она родится одаренной. Вы же знаете, где записи? Передадите их ей, как она будет готова. – Знаю. – Кивнул он. – Я же ей их и передавал. – Езжайте. Вы нужны им. Они нужны вам. Езжайте. Он отдал честь и ушел. Я посидела еще немного, слушая, как удаляется звук мотора его машины. Сидела и думала, что мы решили одну проблему передав дар от Вильгельма этой девочке, что Тьянен может действительно что-то поправит в уме этого трусливого мальчишки, что менять связь между некромантом и его маяком – слишком рискованно, поэтому Вильгельм родится ее младшим братом, и что нужным нам ключом к изменениям будет не их общий ребенок, как текли вероятности сначала, а она сама. Но решив одну проблему, я вскрыла другую, уже куда более серьезную и глубокую. Но ее мы будем решать позже. Все проблемы по очереди. А сначала – домой. И я вылетела в открытое окно, сразу к Одиннадцати Башням.