Кровавый пакт

      Ночь, словно чернильная река, разлилась по улицам Санкт-Петербурга. Дворцы, ощетинившиеся шпилями, погрузились в полумрак, их окна — тысячи горящих глаз, наблюдающих за ночным жизнепотоком. Нева, отражая огни, стала темным, зеркальным пространством, в котором растворялись отражения мостов – изящных арок, стягивающих берега в нерушимое кольцо.       Воздух, прохладный и влажный, пропитанный ароматом соленой воды и чуть сладковатым запахом цветущей акации, приносил с собой отдаленные звуки – глухой гул автомобилей, шум волн, разбивающихся о гранит набережных, и мелодию, доносившуюся из какого-то укромного дворика – старинный романс, грустный и нежный, словно сам город вздыхал о минувших временах.       Она стояла на мостовой, словно вылепленная из ночного мрамора, и только легкое дрожание плеч выдавала её внутреннее напряжение. Чёрные волосы, густые и блестящие, как вороново крыло, ниспадали ей на плечи, обрамляя лицо, скрытое в тенях. Платье чёрного цвета, сливалось с ночной темнотой Петербурга, делая её похожей на призрак, вышедший из тумана между домами.       Моросящий и назойливый дождь пронизывал воздух, оставляя небольшие пятна на волосах и ткани платья. Ангелина не сдвигалась с места, словно статуя, застывшая в ожидании. Её поза говорила о терпении, а возможно, и о некой печали, которая сквозила в её осанке, в почти незаметном наклоне головы.       Она думала о нём. О нём, кто уже давно ушел, оставив в её сердце пропасть пустоты и незаживающей раны. Память рисовала его образ – улыбку, голос, касание руки – однако теперь он не вызывал у неё никаких эмоций, лишь холод и полное безразличие. Все ритуалы, проведённые вместе, все обряды теперь казались сном. Даже запах его любимых сигарет уже был чужим, случайно уловимым сном.       Ей не хотелось плакать, всё что можно было – она уже давно выплакала дома. Узнав новость о том, что его посадили, Ангелина чуть не сошла с ума: не могла ни есть, ни спать. За этот год она очень сильно похудела, её лицо стало острым, глаза – глубоко запавшими. Кожа приобрела неестественную бледность, подчеркивая тёмные круги под глазами – следы бессонных ночей, проведённых в тревоге и печали.       На людях женщина пыталась держаться, не показывать всё то, что таилось у неё в душе. А затем, приходя домой, изливалась в подушку слезами, глубокими, горькими, пропитанными тоской. Работа стала единственным спасением от полного погружения в отчаяние, но и там её преследовала тень его отсутствия, пустота, которую она напрасно пыталась заполнить трудом.       Однако самый болезненный удар нанёс тот, из-за которого она не спала ночами, которого так ждала. Ангелина узнала, что он вышел от знакомых. Её счастью не было предела: женщина представляла их встречу, такую долгожданную. Однако все её надежды рухнули в один миг. После освобождения он вернулся к той, от которой ушёл к Ангелине: Эмилии, бывшей жене.       Эта новость ударила Ангелину с силой торнадо, с ошеломляющей непредсказуемостью. Все её мечты, все её планы, вся её вера в будущее рассыпались в прах, оставив после себя только горькую пустоту и резкую, невыносимую боль. Она поняла, что всё это время жила иллюзией, что её надежда была лишь самообманом.       Мир вокруг вновь померк, краски поблекли, и только глубокая, пронзительная боль осталась единственным ощущением. Она осталась одна, с разбитым сердцем и горьким ощущением беспомощности. И в тот день она дала себе слово, что больше не будет иметь с этим человеком ничего общего, что их пути окончательно разошлись. Ненависть? Нет. Нет ничего больнее безразличия.       Это безразличие, холодное и пустое, стало её новым спутником. Оно охватило её целиком, замораживая остатки чувств, как ледяной покров на замерзающей реке. Она старалась не думать о нём, не вспоминать его лицо, его голос, его касания. Каждый воспоминание — как осколок стекла, вонзающийся в её сердце. Она занялась работой с усердием фанатика, пытаясь заглушить боль усталостью.       Внутри колдовки теплилась лишь её решимость начать жить заново, но дорога к этой новой жизни казалась бесконечно долгой и труднопроходимой, полной опасности потерять саму себя. Именно в тот момент она поняла, что хочет пойти на Битву. Доказать в первую очередь самой себе, что она – не тень Максима Николаевича Левина, а сильный практик, готовый идти по головам.

***

      Петербург, с его вечными дождями и грустной красотой, казался ей сегодня отражением её собственной души. Мостовая под её ногами была холодной и влажной, но этот холод не доходил до её сердца, застывшего в ледяном ожидании. В её глазах отражались огни дальних домов, светлые и тепло, но они не согревали её.       Сегодня он назначил встречу, и будучи очень пунктуальным человеком, Ангелина пришла на полчаса раньше, дабы немного развеяться. Она точно знала, для чего она здесь: нужно окончательно разорвать с ним всякую связь, расставить все точки над и. Ей было важно разрушить некогда совершённый ими «Кровавый пакт», соединяющий две души.       Ритуал на крови, который они произвели на капище, связал их невидимыми нитями, тянущимися сквозь время и пространство. Теперь эти нити стали удушливыми веревочками, сжимающими её сердце. Она пришла не для того, чтобы простить или забыть, а для того, чтобы окончательно прервать эту связь, сжечь мосты и отпустить его из своей жизни.       Уперевшись на перила, она вдыхала аромат, исходящий от мокрого от дождя асфальта. Услышав шаги за спиной, колдовка не обернулась, лишь немного опустила голову. — Гель…, — проговорил мужчина немного подрагивающим голосом, словно боясь сбить хрупкое равновесие момента. Его голос, когда-то наполнявший её жизнь яркими красками, теперь казался приглушенным, словно пропущенным через толщу воды и времени. — Всегда любила Ленинград, такой живой, но в то же время холодный. Эта двойственность, это сочетание тепла и холода, жизни и смерти, всегда было в нём, и всегда находило отклик в моём сердце. Как и в моей жизни, — женщина не оборачивалась, продолжая вглядываться в серо-стальную водную гладь Невы. — Гель, — повторил он её имя, словно боясь нарушить хрупкую тишину, — я… я знаю, что не имею права… — Не имеешь права на что? — спросила она, голос её был спокойным, ровным, без эмоций. Она не оборачивалась. — На прощение, — прошептал он, — на надежду… на второй шанс. — Простить легко, — тихо сказала она, — а что ты сделаешь с этой болью? С этой пустотой, которую ты оставил во мне? — Я понимаю, — прошептал он наконец. — Я не могу вернуть время назад. Я не могу изменить прошлое. — Но ты можешь изменить будущее, — сказала она, голос её был спокойным, но в нём скрывалась жестокая истина. — Но это будет твоё будущее, без меня, — она медленно повернулась к нему. Его лицо было бледным, глаза полны отчаяния. Она видела в нём боль, настоящую боль, но это не смягчало её сердца. — Я никогда тебя не забуду, — сказал он, — ты всегда будешь частью меня. — А я забыла, Максим, — сказала она, голос её был твёрдым, не поддающимся ни на какие уговоры. — Я забыла тебя, как страшный сон. А сейчас я больше всего хочу, чтобы ты исчез из моей жизни безвозвратно. И я сделаю всё для этого, — Ангелина ненадолго замолчала, а затем сказала самую болезненную для него фразу. — Жена знает где ты, не переживает? — Я ушёл от неё. Не мог больше притворяться, — голос его был хриплым от боли и отчаяния. — Послушай, я ничтожество и мудак, что так с тобой поступил. И готов остаться таким для тебя до конца жизни. — Раскаяние — это хорошо, Максим, — она перебила спокойно, голос её был ровным, без эмоций. — Но оно не изменит прошлого. И не вернёт мне то время, которое я провела в ожидании, в боли, в одиночестве.       Не сумев совладать с эмоциями, Максим в два шага преодолел расстояние между ними и захватил губы колдовки в плен. Поцелуй был грубым, отчаянным, жадным – поцелуем тоски, последней попыткой удержать то, что уже было потеряно безвозвратно.       Ангелина ответила на поцелуй. Однако это не было разрушением построенной ею стены, не было трещиной в её силе воли, это было холодным, расчетливым действием. Она хотела ослабить его, закончив ритуал, начавшийся ещё три года назад. Колдовка вложила в этот поцелуй всю свою горечь, всю несправедливость прошедших лет, всю боль от предательства. Это был поцелуй расправы, поцелуй, который должен был навсегда закрыть для Максима доступ к её сердцу, запечатать его в ледяной гроб безразличия. Она целовала его, словно прощалась, словно отпускала его в ничто, и в этом поцелуе было больше холода и отчуждения, чем в любой ледяной буре.       В момент поцелуя она разрезала свою руку заранее подготовленным кинжалом, лежавшим во внутреннем кармане её платья. Отстранившись, он посмотрел на неё с невероятной мольбой, но она одернула себя. Быстро взяв руку мужчины, Ангелина сделала надрез и крепко сжала мужскую ладонь. Находясь в затуманенном состоянии, Максим не до конца понимал, что происходит. Кровь Ангелины, густая и тёмная, смешалась с кровью Максима, ярко-алой, на их сцепленных ладонях. Женщина начала быстро бормотать: — Силу зову, силу призываю. Кровь, что связала наши судьбы, кровь, что питала иллюзию любви, я отрекаюсь от тебя! Силы Ночи, свидетели этого жертвоприношения, примите моё желание!       Дождь усилился, превращаясь в ливень. Капли, словно слезы небес, смывали кровь с их ладоней, смешиваясь с ней в грязно-красной луже на мокром асфальте. Ангелина продолжала бормотать заклинание, голос её, хотя и тихий, прорезал шум дождя, неся в себе несокрушимую волю.       Она говорила быстро, как будто боялась, что какое-то колебание может прервать ритуал. Её лицо было бледным, но решительным, глаза горели холодным светом. Максим, наконец, очнулся от затуманенного состояния. Он смотрел на Ангелину, на их сцепленные руки, на смываемую дождем кровь, и в его глазах отражалось не только понимание происходящего, но и глубокая боль, беспомощность и окончательное признание потери.       Когда Ангелина замолчала, наступившая тишина казалась ещё более тяжелой, чем шум ливня. Воздух очистился, словно от невидимой сети. Между ними осталась только пустота, пространство, прорезанное шрамами прошлого и заполненное горьким привкусом потери. — Что ты наделала? — закричал колдун. — Нахуя? — ТО, что должна была, — ответила Ангелина спокойно, её голос был тих, но уверен, как голос судьбы. — Но любовь… — пробормотал Максим, словно не веря своим ушам. — Разве ты ничего не чувствуешь? — Любовь – это иллюзия, Максим, красивая, обманчивая иллюзия, — сказала она, голос её был ровным, без эмоций. — А иллюзии нужно разрушать, чтобы жить дальше. Я жила в тени этой иллюзии слишком долго. Теперь я свободна.       Она повернулась и ушла, оставив Максима стоять под ливнем, один на один с горькой правдой и холодной, безжалостной реальностью.

У сердца с глазом — тайный договор:

Они друг другу облегчают муки,

Когда тебя напрасно ищет взор

И сердце задыхается в разлуке.

Твоим изображеньем зоркий глаз

Дает и сердцу любоваться вволю.

А сердце глазу в свой урочный час

Мечты любовной уступает долю.

Так в помыслах моих иль во плоти

Ты предо мной в мгновение любое.

Не дальше мысли можешь ты уйти.

Я неразлучен с ней, она — с тобою.

Мой взор тебя рисует и во сне

И будит сердце, спящее во мне.

У. Шекспир